Двадцать пятый год

Бусинка Кошковская

Двадцать пятый год

Глава I.

Безвозвратно время уходит,

Людей навсегда забирая,

И память об этом с собою уводит,

В истории всё оставляя.

История помнит каждый наш шаг,

Как каждый из нас по дороге шагает,

И потом, словно мстительный маг,

В прошлое всё превращает.

Когда-то и наше время

Будущим было далёким,

А позже, спустя долгие годы,

Навек станет прошлым глубоким.

Лишь в памяти этот останется миг,

Перед тем, как с нами исчезнуть,

Будто света кратковременный блик, Упавший в тёмную бездну.

И нам же пора запомнить,

Что память хранить мы должны,

А те, кто прошлого своего не помнит, Будущего досель лишены.

* * *

Двадцать первый век. Полнейшее падение морали, политическая неразбериха и неуважение к истории как во всём мире, так и в пределах Руси матушки. За века Россия очень изменилась, но, в то же время, она доколе[1] является самой большой и непобедимой страной, как и двести, и пятьсот, и тысячу лет назад. Народ её также не изменился, за исключением того, что люди стали менее нравственными, как, впрочем, и во всём мире. Единственное, что не всё общество стало таким и оставались те, кто по сей день опирался на мораль, однако таких людей становилось всё меньше и меньше…

Что толку говорить о безнравственности, лучше сразу увидеть её на конкретном примере. Взять, к примеру, Валерию Константиновну Николаеву. Обыкновенная одинокая женщина, такая, не то чтобы злая, но весьма неприятная особа. С мужем развелась, с соседями вечно ругается, нигде не работает, а живёт лишь на деньги, которые ей платят за попечительство, ранее за опеку, над её племянницей, которая ей, собственно, вовсе никакая не племянница.

Откуда вообще эта девчонка свалилась на её голову? В один прекрасный день, пятого апреля 2007 года кто-то оставил под дверью Валерии Константиновны новорождённую девочку. Ни записки, ни метки — ничего не было, лишь серебряный крестик на шее. Что за ребёнок и тем более кто его оставил — неизвестно. Николаева, обнаружив её, сразу взялась звонить брату, который жил за границей. От него она узнала, что недавно у его жены умерла какая-то родственница, а у той была маленькая дочь — Ольга Сергеевна и что скорее всего это та самая девочка. Он посоветовал сестре оформить над ней опеку, чтоб получать деньги. Так Валерия Николаева и сделала, правда воспитанием несчастной девочки не занималась, а по достижении года отдала её в детский сад, а позднее в школу. И вот, собственно, живёт у неё Ольга уже семнадцать лет.

* * *

Семь часов утра. Солнце медленно поднималось из-за горизонта и окутывало подмосковный город теплом и светом. В окнах домов отражались розово-персиковые облака. Солнце проникало во все здания, в том числе в дом Валерии Константиновны Николаевой, в комнату на чердаке дома.

Тонкий свет проникает сквозь занавески и заливает окутанное тишиной небольшое помещение, в котором находится стол, шкаф, подвесное кресло и кровать, на которой спит Оля Николаева. Та, о ком я, мой дорогой читатель, и говорила. Лежит она не вдоль кровати, а поперёк, раскинув при этом руки, подушка её откинута куда-то набок, а одеяло вообще валяется где-то на полу.

Тишину разрывает резкий звон будильника.

«Да будь оно проклято!» — подумала про себя семнадцатилетняя Оля, пытаясь с закрытыми глазами найти на тумбочке будильник.

Отчаянные попытки оказались безуспешны, ей пришлось открыть глаза и встать, чтобы отключить этот ненавистный будильник. После чего она вновь легла на кровать и закрыла глаза.

Послышался глухой стук в дверь и неприятный женский голос:

— Чего удумала? Вставай быстро, тварь!

— Да встаю, встаю! — недовольно отозвалась Николаева, морщась.

Она тут же соскочила с кровати и раскрыла окно, ведь в комнате было достаточно душно. Прохладный мартовский воздух сразу же ворвался в помещение.

Причесав свои чёрные, как смоль, короткие густые волосы и подкрасив губы тёмной помадой, девушка повернулась к шкафу, где на вешалке отыскала чёрные джинсы и белую блузку, которые тотчас же надела и, быстро скидав нужные учебники и тетради в сумку, вышла из комнаты. Завтракать она не стала, а сразу прошла в прихожую, где надела ботинки и куртку, и отправилась в школу, которая была в пяти минутах ходьбы.

Школу Ольга ненавидела всем сердцем, хотя любила ли она что-то вообще? Кажется, она испытывала ненависть ко всему миру, опять же по причине такого грубого обращения её попечительницы, которая постоянно обзывала её «дурой» или «тварью» и кричала без повода.

— Оля! Ты так и не начала заниматься! — с недовольством, вскрикнула отличница Марина Галкина, которая заметила Николаеву в коридоре школы.

«Опять эта надоедливая тварь…» — подумала про себя Ольга.

— Отстань! — проворчала она и отвернулась.

— Ну нельзя же так, экзамены ведь через два месяца.

— А тебе-то что? — равнодушно отозвалась Оля.

— Слушай, думаешь мне оно надо? — одноклассница заговорила уже спокойнее. —

Анна Васильевна мне поручила, чтобы я лично занялась тобой. Ты как сдавать-то будешь?

Николаева закатила глаза.

— Спишу, — пробурчала она.

— Чего ты спишешь? Сочинение? Ты ведь даже «Войну и мир» неудосужилась прочитать, а там, между прочим, и по истории много чего, например, исторические личности, а также прототипы этих самых личностей. Вот говорят, что образ Андрея Болконского вдохновлён одним из Волконских или героем Отечественной войны — Петром, или декабристом — Сергеем… — начала свою тираду Марина, но тут Ольга уже не выдержала и вскричала, что окружающие обратили внимание на них:

— Да плевала я на твоего Болконского! И на Волконского! И на тебя плевала, Галкина! — она, сжимая кулаки от злости, развернулась в сторону от отличницы и быстрым шагом пошла в класс.

Николаева зашла в кабинет и кинула сумку на последнюю парту первого ряда, за которой сидела. Она, опустившись на стул, начала доставать учебник и тетрадь по математике, которая была первым уроком.

— Привет, Николаева! — послышалось сбоку.

Оля повернула голову, ей рукой махала Светочка — её одноклассница, которая всё пыталась вызвать Олю на общение, но, увы, ей это всё никак не удавалось.

— Пока, блин, — с нескрываемой злостью, отозвалась она.

В класс вошла Марина Галкина — маленькая, светловолосая девчонка, которой внешне можно было с трудом дать семнадцать лет. Её очередное появление ещё больше внутренне взбесило Ольгу. Она, сделав вид, что не видит её, взяла свой телефон и уставилась в него, чтобы только не видеть эту надоеду.

— А вот и наша отличница! — воскликнул с третьей парты Костик. Большим умом он не отличался, как, впрочем, и дисциплиной. — Слушай, Маринка, дашь списать сегодняшнюю домашку?

— Пятьдесят рублей один пример, — со злой усмешкой, ответила отличница, доставая учебник.

— Ну и наглая же ты, Галкина!

— Даже не сжалишься над тупицей? С него ещё и деньги просить, — ехидно проговорила Николаева, не поднимая взгляда с телефона.

Костя густо покраснел и, с ужасом, покосился на Ольгу.

— А ты помяни моё слово, Николаева, когда на экзамене будешь сидеть как дура оттого, что ничего не знаешь! — вновь послышался строгий голос Марины. — Сегодня, значит, после уроков в кабинете истории у нас с тобой занятие.

— Да пошла ты подальше!

— Я-то пойду, дорогая, и прямиком в МГУ, — Галкина подошла к ней и, чуть облокотившись на её парту, произнесла уже тише: — А вот куда ты пойдёшь, когда экзамены завалишь? А если не будешь заниматься, так оно есть завалишь! — она отошла к своей парте.

— От-вя-жись, — намеренно растягивая слоги, проговорила та.

— Да ну, Оль, ты чего? Бесплатно ведь предлагает! — восторженно прокричал Сашка — сосед Костика по парте, такой же разгильдяй, как и его дружок.

— Никто не виноват, что ты, как и я, выбрала историю и литературу. А если не придёшь, я пойду к директору.

Неожиданно в класс вбежал Алёшка Колесников. Он остановился у первой парты, упал на колени перед отличницей Мариной и жалобно заговорил: — Галкина, спасай! Ирина Константиновна убьёт меня! Она сегодня должна меня спросить, а я ж ничего не сделал!

— А это мои проблемы? — с иронией, спросила Галкина. — Ты куда сам-то смотрел?

— Забыл! Забыл, милая Мариночка!

— Какая я тебе милая?! — отличница демонстративно отвернулась.

— Маринка! — завыл Алёшка. — Умоляю тебя, помоги! Я тебе шоколадку потом принесу. Правда принесу! Клянусь тебе!

— На! — Марина кинула тетрадь в лицо Алёше. — Пять минут у тебя, до начала урока. Как вы меня бесите все… Быстрее бы уж закончить этот год, — она, тяжело вздохнув, закатила глаза.

Оля подняла глаза на одноклассницу, в её мыслях сейчас же пронеслось:

«Бесите? Быстрее бы закончить? Это ведь ровно мои же мысли. Понимаю тебя, Галкина… Но и ты бесишь меня также, как и они!»

— Святая женщина!

Через три минуты Колесников, списав всё, вновь упал на колени перед отличницей и, протягивая ей тетрадь, также жалобно заговорил:

— Марина Ивановна, как же я благодарен тебе.

— У тебя от страха последний ум вышибло? — она грубо вырвала свою тетрадь из рук одноклассника.

Скоро в класс вошла учитель. Симпатичная такая женщина лет тридцати пяти, темноволосая, худая и высокая.

— Здравствуйте, Ирина Константиновна! — послышалось с нескольких парт.

— Здравствуйте 11«А».

Впрочем, милый читатель, думаю, нет смысла писать о том, как прошла математика, за ней обж, после обществознание, далее география, следом право, а потом, ненавистные Ольге, история и литература, перейдём сразу к внеурочному занятию, на которое Оля всётаки пошла, ибо к директору ей не хотелось.

Галкина ждала её в пустом кабинете.

— Заходи, заходи! И за первую парту, — каким-то учительским тоном, проговорила Марина.

— И долго ты будешь меня тут мытарить?

— Зависит от тебя. Для начала проверим твои исторические знания, ну азы, так сказать — я тебе говорю событие, а ты мне год.

«Как ты меня достала», — подумала Оля, демонстративно закатив глаза.

— Ну начнём, для начала: дата основания Руси.

— Ты меня совсем за тупую считаешь?

— Если умная — отвечай.

— 862 год.

— Так, так, ледовое побоище?

— 1242 год, это ж легко.

— Легко, говоришь? — протянула Галкина, хитро улыбнувшись. — А месяц и день тогда скажи.

«Месяц и день? В смысле, Галкина, ты чего творишь?! Мы так не договаривались! Так, так, весной это было… Вроде, апрель. А день?» — думала она.

— Э… Эмм… Апрель, кажется, а день… Да без понятия.

— Девятнадцатое апреля, пятое по старому стилю. Так-с, продолжаем, смутное время, назови годы.

— Что? Откуда мне знать такие глупости?

— А говорила умная… 1598–1613 годы. Идём дальше, Отечественная война в каком году была?

— О, ну это я знаю! Это легче лёгкого, — Николаева, с гордостью, улыбнулась и, с энтузиазмом, проговорила: — 1941–1945 годы.

Галкина подошла к ней ближе и громко произнесла:

— Неправильно, Николаева! Я сказала не Великая Отечественная, а Отечественная.

«Блин, а такая что, была?! Думай, Оля, думай! А, точно! Девятнадцатый век ведь!»

— В 1812 году!

— Теперь верно. А дату бородинского сражения назови, год уже есть.

«Что за сражение? Блин! Когда?! А, это же, вроде, то, о котором Лермонтов писал! 1812 год, а день и месяц… Чёрт! Да когда же?! Вроде, это было летом, но какой месяц и день… Блин! Блин!»

— Эээ… Ну летом, вроде.

— Что летом?

— Сражение летом было… Бородинское которое.

— Да, по старому стилю летом, ну а точная дата? «Значит — это конец августа, по старому стилю…»

— В конце августа.

— Ты на экзамене так и напишешь: бородинское сражение было в конце августа? — тон отличницы со спокойного быстро превращался в укоризненный.

— Да ну не знаю я число!

— Прочитала бы «Войну и мир» — знала бы! Там Толстой как раз пишет об этой войне подробно очень и не только об этой войне.

— Да не собираюсь я твою эту дрянь про дуб читать!

— Не перебивай меня! И это не про дуб, это замечательное произведение, гениальное! Универсальный аргумент на все сочинения. А бородинское сражение было двадцать шестого августа 1812 года по старому стилю и седьмого сентября по новому. Лермонтов тоже писал об этом, его стихотворение «Бородино».

— Слушай, а когда мы перешли к литературе?

— Они с историей слишком связаны, и ведь литературу ты тоже сдаёшь. Да продолжим, восстание декабристов, назови год, — недовольно проговорила отличница и грозно добавила: — Хотя бы!

«Так, так, это тоже, вроде, девятнадцатый век. А год… Год… 1826, вроде?.. Двадцать шесть, где-то оно есть, кажется 1826… Определённо!»

— Декабрь 1826!

Марина испуганно покосилась взглядом на Ольгу и тихо, с ужасом, произнесла:

— Ты не пугай меня так больше…

— Что! Опять неправильно?

Галкина отрицательно покачала головой.

— Ну а какой тогда?!

— Я так понимаю, день спрашивать даже не стоит… 1825 год, двадцать шестое декабря или четырнадцатое по старому стилю. В этом году двести лет будет, памятная дата.

— Ну вот, я же и думаю, что двадцать шесть где-то точно было!

— Слушай, ты меня так до приступа доведёшь со своими знаниями… Вот что, я сейчас принесу одну книгу из библиотеки, подожди минут пять.

— Окей, окей, можешь не торопиться, — ехидно произнесла Николаева, смотря, как уходит отличница. Она тут же схватила свою сумку и выбежала в коридор, оттуда на лестницу, а следом на улицу.

Когда Марина вернулась, естественно, Оли уже не было в классе. Она выглянула в окно и увидела, как его нерадивая одноклассница довольная идёт к воротам школы.

— Ольга! — строго крикнула Галкина, распахнув окно и едва не вывалившись в него. — Стой, негодница!

Та резко остановилась и оглянулась на школу.

— Счастливо оставаться, отличница! — Николаева пронзительно расхохоталась, на всю улицу. — Передавай привет своим декабристам! А то ж, кроме тебя, их никто и не вспомнит! — она, с издёвкой, улыбнулась, помахала ей рукой и направилась к выходу с территории школы.

— Ещё вспомнишь меня! Так оно есть вспомнишь! Двоечница! — крикнула ей вслед Марина и захлопнула окно.

«Ну, ну! Ещё вспоминать таких как ты, больно надо мне оно!» — подумала Оля, когда ветер донёс до неё последние слова отличницы.

Когда Николаева вышла за территорию школу, было около четырёх часов дня. И решила она остаток дня отдохнуть, вот тут-то и начались её неприятности… Для начала Ольга пошла на остановку, чтобы сесть там на автобус и доехать до торгового центра. Транспорт пришёл лишь спустя почти два часа. Мелочи у Николаевой не оказалось, поэтому, не захотев возиться со сдачей, она решила проехать бесплатно, но, как назло, вошёл контролёр и девушка, чтобы её не поймали, выскочила на какой-то остановке, до места назначения она не доехала, но это полбеды! Только спустя минуть десять она поняла, что оставила в автобусе сумку с телефоном и деньгами. Теперь ей точно никуда не поехать. Название остановки ни о чём не говорило, такую Оля точно не знала. Вдруг она вспомнила, что у неё в кармане есть сто рублей, и решила пойти в магазин, чтобы купить воды, а на сдачу как раз уехать отсюда, уже ближе к тому месту, где она живёт. Вроде бы, и ничего страшного, но, пока Николаева шла от магазина до остановки, заметила, что за ней идёт какой-то подозрительный мужчина во всём чёрном. Она решила проверить, точно ли за ней он идёт и прошла остановку, затем перешла на другую сторону улицы. Этот человек точно шёл за ней. Убедившись в этом, Николаева резко побежала. Куда уж она бежала — это неизвестно ни ей самой, ни вообще кому-либо.

Естественно, бежать Оля устала и остановилась, убедившись, что её никто не преследует. Она допила оставшуюся воду, бросив пустую бутылку на землю, огляделась, где находится и ужаснулась.

Темнело. Облака на западе окрасились в оранжево-жёлтый цвет, а восток уже поглотила тьма. В окнах десятиэтажек, что стояли поодаль, отражалось солнце, а за ними было темно. Рядом с высокими домами было много старых одноэтажных, будто заброшенных, домов. Не было ни души, за исключением нашей путешественницы. Николаева, с ужасом, глядела на всё окружающее. Глухомань — одним словом. Она присела на старую скамейку, чтобы чуть отдохнуть после пробежки.

«Где я? И как мне выбраться отсюда? Что мне теперь делать? А всё из-за того идиота! Чего ж ему надо было…» — только и было в её мыслях.

— Заблудилась, Ольга Сергеевна? — сбоку послышался зловещий низкий женский голос.

Оля, с ужасом, повернула голову вбок.

Рядом с ней на лавочке сидела женщина в тёмном плаще, лицо её было прикрыто капюшоном.

Глава II.

— Эм… Привет, — с удивлением и ужасом, произнесла Оля. — А откуда ты

знаешь, как меня зовут?

— Я всё про всех знаю, — дама зло усмехнулась. — Ты же так давно хотела сбежать из дому.

— Это место мне не дом! — она вскинула голову. — Я не нужна своей тёте, ты ведь должна знать, если действительно всё обо всех знаешь или ты обманула меня!

— О, да, да, да! Несомненно! Я это тоже знаю. Также знаю о том, что ты ждёшь, когда тебе исполнится восемнадцать, чтобы снять квартиру и съехать от этой женщины.

— Да… — школьница разинула рот от удивления. — А откуда… — начала она, но её перебили:

— А ты знаешь что-то о своих родителях?

— Я знаю одно, что их давно нет в живых, я никогда не видела ни отца, ни мать, я только знаю, что моего отца звали Сергей, а у матери была старшая сестра, у этой сестры муж, а с сестрой её мужа… — ей вновь не дали договорить:

— …ты живёшь. Ольга, а ты никогда не думала над тем, что ты не родственница этой женщине и вообще не отсюда, к примеру, из другого времени или измерения?

— Нет, я не верю в такие глупости.

— Зря! Очень зря… — с разочарованием, проговорила загадочная дама. — А ещё зря ты так относишься к своей истории и великому искусству — литературе. Не мне тебя учить, но в жизни ведь всякое бывает.

«Ещё и здесь эти история и литература…» — только и подумала Николаева.

— Они повсюду, — продолжила женщина, будто прочитав её мысли, — от них никуда не скроешься, ведь это основа, она же классика.

«Кто она вообще? Небось маньячка какая-нибудь…» — только и хотела спросить Ольга, но Загадочная дама вновь, будто зная, что у той в голове, резко ответила на её мысль:

— Кто я — совсем не имеет значения. Пока не имеет. Но я не та, кем ты меня считаешь, — дама встала со скамейки. — И заруби себе на носу, деточка, — это не глупости, — она тяжело вздохнула, запустила руку в свой карман, достала оттуда медальон, с золотой огранкой и тёмно-красного цвета, и протянула его Ольге, со словами: — Возьми, только не потеряй, тебе это ещё пригодится.

— А что это? — только и успела произнести Ольга, как эта странная женщина, со зловещей аурой и в тёмном плаще, куда-то исчезла.

«И что мне с этим делать?» — подумала она и, с удивлением, взглянула на медальон. Сейчас же он ослепительно засиял, Николаева, как завороженная, отчего-то стала ещё больше вглядываться в него.

В один момент медальон резко погас, и Оля, не контролируя себя, потеряла сознание, упав на холодную землю.

«Встанет всё на места, раз, два, три… Я считаю, а ты поспеши. Раз, два, три…» — где-то далеко говорил какой-то голос.

Подмосковный город окончательно поглотила тёмная звёздная ночь, а Ольга Николаева пропала без следа, как будто её никогда и не было…

* * *

Если я спрошу Валерию Константиновну об её племяннице Оле, она лишь поводит пальцем по виску, приняв меня за сумасшедшего человека, ведь никакой племянницы у неё на попечительстве нет и никогда не было. Ежели захочу я узнать у Марины Галкиной о её нерадивой однокласснице, то она ответит, что никакой Ольги Николаевой в их классе нет. Так будет говорить каждый, кого я спрошу, как будто этой Оли никогда не существовало на этом свете, вот так пропал человек без следа и без имени, ненужный никому. Только мы знаем, что была она, а учитывая наше положение во времени, именно была, а не есть сейчас.

Куда же, собственно, эта грубоватая дамочка делась-то, да так, что даже найти никто не может? Без стеснений скажу, что была Ольга в Москве. Да, да, в Москве, только немного не в той, о которой вы, дорогие читатели, сейчас подумали… В какой конкретно Москве — узнаете дальше. Спросите, как она попала туда? А вот этого я вам пока что не скажу.

Что ж, долой лирические отступления, посмотрим наконец на нашу грубиянку.

Оля сама не знала, что с ней было и сколько времени она провела без сознания, но явно достаточное долгое время. Ольга чувствовала что лежит на чём-то мягком: диване или кровати, но глаза открыть не решалась. Голова её изнутри разрывалась от ужасной боли. Ясно, что недалеко был кто-то ещё, ибо где-то совсем рядом слышались какие-то незнакомые голоса, хотя может быть это были лишь галлюцинации.

— Ах, Боже мой! Сергей Григорьевич, она совсем неожиданно потеряла-с сознание! Я лишь на минуту отвернулась-с, — встревоженно говорил какой-то мягкий женский голос.

— Что с нею? — спокойно, но чуть дрогнув, произнёс низкий грубый мужской голос.

— Устала-с, видимо, княжна наша, спала-с плохо.

Мужчина тяжело вздохнул и задал ещё вопрос:

— Мария Николаевна где, известно ли тебе? Я с самого отъезда не видел её.

— Да-с, господин, княгинюшка уже почивать[2] легла-с, весьма давно.

— Как она вообще? Здорова ли?

— Со здоровьем хорошо-с, только вот отчего-то всё время грустна… Сидит-с подолгу одна в комнате за чтением и не разговаривает-с ни с кем.

— А княжна как? Они разве совсем не пересекаются?

— Хорошо-с, Ваше сиятельство, она ведёт-с себя обыкновенно, с Марией Николаевной не видится-с.

— Ммм… Из Петербурга вестей не было?

— Андрей говорил-с о каком-то письме, от князя Трубецкого, кажется. Он вам его в ваш кабинет доставил-с.

— Хоть что-то доброе, — с каким-то облегчением ответил он.

Ольга наконец открыла глаза и оглядела помещение, оно выглядело довольно странно, но очень роскошно. Около стен стояли огромные старинные шкафы со множеством, не менее старинных, книг, посреди комнаты стоял небольшой, из цельного дерева, стол, на окнах висели большие плотные шторы, бежевого цвета, а с потолка свисала люстра со свечами — всё было в стиле каких-то прошлых (или даже позапрошлых) веков. За окном было темно, шторы были задёрнуты, и комната освещалась лишь тусклым светом свечей.

Около окна стоял мужчина лет тридцати пяти в военном мундире. Черты лица этого человека были грубыми и, казалось, какими-то сухими и безжизненными, но весьма красивыми и определёнными, сам он был довольно высокого роста и крепкого телосложения. Рядом с ним стояла маленькая темноволосая девушка лет двадцати, не красавица, но достаточно милая и привлекательная, утончённость у неё была не только во внешности, а также и во всех движениях.

— Ах! Где я?.. — от ужаса, воскликнула Оля, не контролируя себя. Позднее она пожалела, что сделала это, ибо привлекла к себе внимание.

Мужчина и девушка сразу обернулись на неё и, увидев, что Ольга пришла в себя, подбежали к ней.

— Olie, доченька, как ты себя чувствуешь? — произнёс мужчина, аккуратно взяв её руку.

— Что?.. Какого… М! — приглушённо выпалила она, быстро и испуганно, выдернув свою руку из его ладоней.

— Как вы нас напугали-с, Ольга Сергеевна! — взволнованно воскликнула темноволосая девушка.

«Кто эти люди? Почему они так странно одеты? Где я вообще нахожусь?! Голова как болит… Что со мной вообще?.. Ничего не помню…»

— Пойдёмте-с, госпожа, я провожу-с вас в вашу комнату, — произнесла девушка и, подав Ольге свою маленькую бледную руку, помогла ей привстать.

Оля, с явным вопросом, с головы до ног оглядела её, а следом и того военного, который назвал её «дочерью» и так беспардонно схватил за руку.

Маленькая девушка сразу же взяла её под руку и повела куда-то.

— Ваш батюшка — Сергей Григорьевич, так беспокоился-с, — тихо произнесла она, когда они вышли в коридор.

— Слушай, — Оля резко остановилась, — а ты кто вообще такая?

— Ох… — девушка, с разочарованием, вздохнула. — Шутить изволите-с, княжна? Даша ведь я — крестьянка крепостная.

— Княжна? Эээ… Это я что ли княжна?.. А ты моя слуга, получается?.. Ладно. Неважно. Скажи мне, где я сейчас?

— Что же это с вами такое приключилось-с? Никак головою вы ударились-с? Лекаря вам надо-с, — Даша настороженно, будто считая её безумной, взглянула на свою госпожу. — Дома ведь вы, в Москве, у батюшки вашего — князя Сергея Григорьевича Волконского. — Постой, постой! Волконского? Хм… Где-то я эту фамилию уже слышала…