Запретная страсть

— Ты обещал чай, — напомнила Вера.

— Я помню.

— У тебя вид, будто я потребовала отчёт.

— Ты смотришь как человек, которому я должен отчёт.

Лев нашёл две чашки. У одной ручка была приклеена неровно, с прозрачным наплывом на стыке. Вера взяла её себе. Чай оказался крепким и немного горьким. Пока они пили, пару раз щёлкнул металл: здание остывало или работала вентиляция. Вера заставила себя не поднимать голову.

— Ты правда думаешь, что Ада здесь? — спросила она.

Лев поставил чашку на полку, просматривая на выпирающие соски через платье Веры, и засунув руки в карман, чтобы нащупать свой член и сдавливая головку.

— Я знаю, что она собиралась приехать.

— Говорил, она звонила.

— Да, в тот день, когда исчезла, с материка.

Вера вспомнила последние секунды записи. Голос Ады уже закончился, остался только шум: вода, шорох ткани и плохой контакт. За одну прослушку она успела придумать три разных источника для этого шума.

— На пароме её никто не видел?

— Никто из тех, с кем я говорил, не помнит.

Он сказал это спокойно. Вера посмотрела в чай. Оказалось, что фраза была устроена так, чтобы возвращаться к ней самой.

— Завтра послушаем на других колонках, — предложила она.

— Завтра.

Они выключили свет в аппаратной. Индикаторы старого пульта ещё на секунду стали ярче в темноте. У входа пальто Веры висело на деревянном крючке, с одного плеча свисала мокрая подкладка. Она засунула руки в рукава и почувствовала холодную тяжесть ткани. Лев застегнул куртку до горла, взял чемодан и открыл дверь плечом.

Снаружи дождь уже кончился. В переулке пахло мокрой листвой, мазутом и дымом из трубы. Под фонарём блестели камни, между которыми стояла вода. Радиотеатр за их спинами выглядел обычным старым зданием: тёмные окна второго этажа, облупленная афиша в витрине, ржавый крючок на створке двери. Вера обернулась, когда они отошли на несколько шагов. Свет в окне аппаратной больше не горел.

— Ты давно здесь? — спросила она.

— На острове? Несколько дней.

— И всё это время живёшь в гостинице?

— Где же ещё?

Дорога шла между низкими домами. На одном крыльце стоял таз с дождевой водой, на другом сохли резиновые сапоги. Из-за забора донёсся одинокий лай собаки, которая быстро замолчала. Лев нёс чемодан, меняя руку на поворотах. Вера предложила помочь, но он отказался, и она не стала настаивать.

Гостиница была двухэтажным домом с высоким крыльцом и узкими окнами. Над дверью висела вывеска, которую почти не было видно в темноте. В прихожей было тепло и пахло утюгом и варёной свёклой, как после ужина. Где-то гудела труба.

За стойкой никого не было. На ней лежали тетрадь, очки и клубок ниток. Лев позвонил в колокольчик, звук был тонкий и надломленный.

Из боковой комнаты вышла женщина в вязаном жилете и белой блузке. Она несла наволочку и поправила занавеску на дверях. У неё были красные руки с коротко обрезанными ногтями и полоска от резинки на запястье. Увидев Льва, она остановилась.

— А я думала, вы уже в своём театре ночуете.

— Сегодня нет.

— И правильно. Там к вечеру отопление вообще никакое.

— И гарь там не выветрится, что ни суши, — добавила она так же буднично, как про отопление. — После пожара так и повелось: то ли краска помнит, то ли стены.

Лев не переспросил. Вера тоже.

Она положила наволочку под стойку и посмотрела на Веру. Спрашивала, промокла ли она, нужна ли сушилка.

— Комната нужна? Вы с дороги?

— Да.

— Тогда ваш паспорт, пожалуйста. Пальто можете на батарею повесить, только подстелите полотенце, краска от воды отходит.

Пока Вера доставала паспорт, хозяйка нашла свободную строку в тетради и наклонилась к лампе. Очки она не надела, просто подвинула тетрадь ближе. На странице был отпечаток стакана. Остальные записи были закрыты её ладонью.

— Два соседних номера. Вам третий, Льву четвёртый. Там потише.

— У меня была другая комната.

— В той под окном дует. Я перенесла ваши вещи.

Лев посмотрел на неё и на лестницу.

— Ладно.

— Давно вы вдвоём не приезжали. Даже не вспомню, когда такое было.

Она сказала это буднично, распутывая ключи. Но Вера всё равно подняла голову.

— Мы приехали по отдельности. Лев был здесь раньше.

— Правда? — Анна Петровна взглянула на Льва. — Вот что значит работать без людей, всё у меня путается.

Она взяла ключ с крючка за спиной. На бирке была выжжена цифра 3. Вера подумала о своей запертой студии и немного разозлилась на себя.

— Чайник на площадке. Только не оставляйте включённым. И дверь внизу придержите утром, она хлопает на весь дом.

Лев взял ключи и передал один Вере. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. У него были холодные руки.

На лестнице скрипела только одна ступень. Лев перешагнул через неё. Вера наступила и услышала протяжный звук, как будто кто-то провёл смычком по плохой струне. Она оглянулась и увидела, что хозяйка уже вернулась в комнату, а за занавеской звякала посуда.

На втором этаже коридор был оклеен светлыми обоями с мелким рисунком. У нескольких дверей рисунок не совпадал, и полосы листьев упирались в пустое место. В конце горела лампа, а из вентиляционной решётки шёл тёплый воздух, шевеля уголок объявления.

— Она часто путает постояльцев? — спросила Вера.

Лев поставил чемодан перед третьим номером.

— Не знаю. Я здесь всего несколько дней.

— Ты заметил, что она сказала «вместе»?

— Заметил.

— И тебе это не кажется странным?

— Кажется. Но она тут одна со всем домом, а гостей почти нет. Могла просто сказать не подумав.

Вера достала ключ, повертела его в пальцах.

— На пароме рядом со мной кто-то сидел.

— Наверное.

— Я помню мокрое сиденье, сетку для сумок над окном и как мужчина в проходе всё время поправлял пакет. А кто сидел рядом — нет. Хотя мы доехали до острова вместе. Час с лишним.

— Я на пароме не был, — сказал Лев.

— Знаю.

Вера хотела сказать, что вообще не думала о нём, но это было бы слишком резко. Поэтому она просто начала возиться с замком. Ключ повернулся с хрустом.

Комната оказалась маленькой: кровать, шкаф, стол у окна. На подоконнике стояли два потемневших яблока, занавески пахли крахмалом. Батарея грела сухо, а у двери всё ещё пахло холодной штукатуркой. На стене над кроватью висела картина с причалом, стекло под ней было мутным, как будто кто-то протёр его мокрой тряпкой и забыл вытереть.

Лев занёс чемодан и поставил его у шкафа.

— Если захочешь позвонить, телефон внизу. Здесь связь плохая.

— Поняла.

Он не уходил. В зеркале над столом Вера видела его отражение: тёмная куртка, уставшее лицо, волосы, примятые после ветра.

— Про студию, — начал он.

Она повернула голову.

— Не нужно сейчас объяснять, если не хочешь.

— Просто, если снова услышишь что-то в коридоре, постучись ко мне. Комната рядом.

— Я не собираюсь будить тебя из-за каждого скрипа.

— Тогда хотя бы из-за каждого второго.

В комнате было слишком тихо. Настолько, что Вера слышала, как под платьем ходит её собственное дыхание и как оно смешивается с его. Лев стоял у окна, расстегнув верхнюю пуговицу, и смотрел на неё так, будто расстояние между ними уже кто-то убрал, а слов не оставил.

Стена за спиной была тонкой. За ней спала гостиница — если спала. Вера впервые поняла, что значит скрипучий дом: каждое движение здесь слышно всем и никому.

Она сделала шаг первой.

Или это он шагнул навстречу — Вера потом не смогла вспомнить. Просто вдруг оказалось, что они стоят слишком близко, что его рука лежит у неё на талии, а её пальцы касаются его груди через тонкую ткань. Ткань была горячей от его тела. Или ей так казалось.

— Вера, — тихо сказал он. Почти не звук — выдох с формой имени.

Она подняла лицо. Поцелуй начался коротким касанием — не утверждение, вопрос. Лев ответил сразу, и поцелуй стал глубже. Его ладонь медленно скользнула по её спине, вниз, к изгибу поясницы, и дыхание перехватило — не от жадности, от точности.

Она сама не заметила, когда расстегнула ему рубашку. Пальцы легли на кожу — тёплую, живую, с быстрым сильным сердцем под ней. Провели по плечам, по груди. Лев тихо выдохнул и прижал её к себе сильнее. Его губы прошли по шее, по ключице; руки нашли молнию на платье. Ткань соскользнула с плеч — и Вера услышала этот звук громче, чем нужно. Дом был слишком тихий.

— Можно? — хрипло спросил он, задержавшись у края её белья.

— Да, — ответила Вера, и собственный голос показался ей чужим.

Он коснулся её через тонкий шёлк, потом без ткани — осторожно, будто боялся спугнуть. Вера выгнулась навстречу, запустила пальцы в его волосы. Он был весь горячий: плечи, спина, живот. Она запомнила эту теплоту — раньше, чем узнала, что запоминает.

Когда её рука скользнула ниже, к поясу, Лев глухо застонал и на секунду замер, уткнувшись лбом ей в плечо. Вера почувствовала этот стон не ушами — грудной клеткой, через прижатые тела.

— Ты уверена? — спросил он.

Вместо ответа она поцеловала его снова.

Они опустились на край дивана. Вера уже плохо различала, где кончается ткань и начинается кожа. Его ладонь легла ей на бедро, поднялась выше, пальцы скользнули между ног, и Вера вздрогнула, вцепилась в его плечо. Лев замер, глядя ей в лицо — внимательно, без торжества.

— Не останавливайся, — прошептала она одними губами, без звука. Стена.

Он продолжил — медленно, чутко, ловя каждое её движение. Воздух в комнате стал тяжёлым. Поцелуи сделались жаднее, руки — смелее. Под её пальцами он дрожал — сдержанно, всей кожей сразу.

Лев наклонился, уложил её на подушки. Последняя ткань ушла куда-то — Вера не заметила как. Он придвинулся ближе, и она ощутила горячее давление там, где всё тело уже тянулось навстречу. Он замер, глядя ей в глаза, ища последнее подтверждение.

— Да? — выдохнул он.

Вера кивнула.

Лев начал медленно поддаваться вперёд, и она почувствовала самое начало — лёгкое, тугое, горячее. Сердце ударило где-то в горле. И мысли, до этого тонувшие в желании, всплыли разом: слишком быстро, слишком много, не сейчас.

— Стой, — выдохнула она и упёрлась ладонями ему в грудь.

Толчок вышел резким — она сама не ожидала. Лев отстранился мгновенно. Не попытался продолжить, не надавил, не потянул обратно. Просто замер, тяжело дыша, и убрал руки.

— Всё. Я остановился, — сказал он и отодвинулся ещё на шаг. — Ты в порядке?

Вера села, прижимая к груди скомканное одеяло. Щёки горели. Она смотрела на него — растрёпанного, напряжённого, с этим внимательным взглядом, в котором не было ни обиды, ни давления.

— Да, — сказала она наконец. — Просто… не сейчас.

Лев кивнул. Взял со спинки дивана свою рубашку и накинул ей на плечи — грубую снаружи, ещё тёплую изнутри.

— Хорошо, — тихо ответил он. — Как скажешь.

Ступень за стеной скрипнула — один раз, сама собой. Оба замерли и посмотрели на дверь. Дом был пуст. Дом всегда был пуст.

И в тишине между ними осталось что-то ещё — неудовлетворённое, горячее, но не опасное. Потому что он остановился. Потому что она смогла сказать «нет». И потому что они всё ещё смотрели друг на друга так, будто всё только начиналось.

Вера усмехнулась, он тоже коротко улыбнулся. Потом он вышел и закрыл дверь, и по ходу движения заправляя свой торчащий как ствол член в штаны, пытаясь успокоить пыл подрочив несколько раз, и уже не мог остановиться. За стеной щёлкнул ключ. Она услышала, как он прошёл несколько шагов и только потом закрыл свою дверь.

В это время Лев упёрся спиной на холодную стену коридора и неистово мастурбировал себя, представляя Веру, но она всё время снова то исчезала, то появлялась в сознании.

Закончив, он обтёр руками свой член и исчез в тёмном коридоре почти бесшумными шагами.

Она положила на стол блокнот и карандаш. На первой странице были заметки про аппаратуру: номера катушек, состояние лент, скорость записи. Внизу она написала: «низкий шум, короткий высокий звук, проверить на наушниках». Потом зачеркнула «высокий» — при одном прослушивании нельзя быть уверенным.

Умывальник был за ширмой в углу. Из крана сначала выходил воздух, потом пошла тёплая вода с запахом железа. Вера умылась, переоделась и повесила пальто на батарею. На полотенце медленно расползлось тёмное пятно. Она проверила паспорт в сумке, хотя точно знала, что хозяйка вернула его. Потом легла.

Коридор не был совсем тихим: внизу что-то стукнуло, кто-то прошёл по скрипучей лестнице, по трубам пробежало тепло, за стеной что-то щёлкнуло. Вера думала, что услышит, как Лев ложится, но было тихо.

Она почти задремала, когда вдруг зазвучала музыка.

Сначала это были тихие звуки, похожие на работу труб. Потом она поняла, что это мелодия: четыре ноты вниз, пауза, две вверх, ещё пауза. Мелодия была простая и как будто незаконченная, она останавливалась там, где хотелось услышать продолжение.

Звучало это как клавиши, но не пианино. Может, Лев включил маленький синтезатор. Вера вспомнила аппаратную, сумки у пульта, но тогда не придала этому значения.

Мелодия повторилась, Лев играл её медленнее, чуть задерживая вторую ноту. После последней ноты снова тишина. Вера повернулась на бок. Через стену скрипнул стул — значит, он действительно сидел там. Она почувствовала себя спокойнее, но музыка всё равно мешала спать.

На третий раз она уже знала, где ждать обрыва, и после него снова наступила тишина, напряжённая и ожидающая. Вера накрыла голову одеялом, но щелчки клавиш всё равно были слышны.

Лев снова начал играть.

Она посмотрела на часы: двадцать минут первого. Можно было постучать. Завтра они собирались работать, и она имела право попросить тишины. Она села на кровати, надела носки. Пол был холодный.

В коридоре пахло пылью и чем-то сладким с нижнего этажа. Лампа над лестницей горела, остальные светильники были выключены. Под четвёртой дверью виднелась полоска света.

Вера подняла руку и постучала до того, как Лев сыграл две последние ноты.

Музыка остановилась. Внутри что-то тихо передвинули. Лев открыл дверь не сразу.

Он был босиком, в тёмных штанах и расстёгнутой рубашке. Волосы были сухими и растрёпанными. Свет падал от настольной лампы за его спиной. Вера увидела кровать с откинутым покрывалом и раскрытый чемодан на полу. Остальная комната терялась в темноте.

— Прости, — сказала Вера. — Слышно через стену.

Лев посмотрел на неё и потом на свою комнату.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы выучить.

— Я не знал, что стены такие тонкие.

— Они и правда тонкие.

Он оперся плечом о косяк. Вера стояла рядом; в узком коридоре между ними было всего шаг. От него пахло мылом и холодом, который остался в волосах после улицы.

— Ты всегда обрываешь её на полуслове, — сказала Вера.

Лев отвел взгляд.

— Да.

— Почему?

Снизу щёлкнул выключатель. Свет на лестнице не изменился, но коридор вдруг стал тише.

— Не могу закончить, — ответил он.

— Ты же композитор.

— Это не помогает.

Вера хотела сказать, что последний звук уже слышен, нужно просто подождать. Она уже представляла его в голове. Но Лев выглядел таким уставшим, что замечание показалось лишним.

— Мне нужно поспать, — сказала она мягко. — Завтра рано за плёнками.

— Хорошо. Больше не буду.

Она кивнула, но не двинулась. Он тоже. Его рука была на двери, и Вера видела старый шрам у основания большого пальца. Ей достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться его, но она не стала. Вместо этого она уцепилась за свой локоть.

— Я тебя напугал там, в коридоре? — спросил Лев.

— Ты не поворачивал ручку.

— Я про своё поведение. С замком.

— Ты не дал мне войти в чужую студию. Бывает.

— Вера.

Она посмотрела на него. Он произнёс её имя, будто хотел что-то спросить, но передумал.

Из коридора за их спинами донеслась нота.

Негромкая. Женский голос взял её чисто и подержал. Именно там, где Лев всегда обрывал мелодию. Нота замолчала раньше, чем Вера поняла, высокая она или низкая: осталось только ощущение завершенности.

Лев выпрямился. Вера обернулась.

Коридор был пуст. Всё было видно до самой лестницы: двери, уголок объявления, блестящая полоска на паркете. У дальнего окна висела забытая вешалка. Никого.

— Ты слышала? — спросил Лев.

— Да.

Они пошли к лестнице. Вера шла первой, шаги Льва почти не были слышны. Она остановилась под вентиляционной решеткой. Тёплый воздух дул ровно, внутри подрагивал металлический лист.

— Может, снизу, — сказала она.

— Слышалось здесь.

— В таких лестничных клетках сложно понять, откуда идёт звук.

Она произнесла это уверенно, но её голос прозвучал неубедительно в пустом коридоре.

Лев перегнулся через перила и крикнул:

— Анна Петровна?

Никто не ответил. За занавеской у стойки горел свет. Они спустились до середины лестницы, и запах свёклы и утюга стал слабее. Анна Петровна, застёгивая жилет, вышла из боковой комнаты с полотенцем в руке.

— Что случилось? — спросила она.

— Мы услышали голос, — ответила Вера.

Анна Петровна нахмурилась, как будто ей не нравилось, что гости ходят босиком по холодному полу.

— Я? Нет, просто воду на кухне перекрывала. Мешала?

— Голос был в коридоре, — сказал Лев.

Все трое помолчали. За стеной булькнула труба.

— У вас в номере есть радио? — спросила Анна Петровна.

— Не видела, — ответила Вера.

— Тогда моё на кухне. Я его, кажется, выключила.

— Что значит «кажется»? — поинтересовался Лев.

— Пойду проверю.

Анна Петровна скрылась за занавеской. Вера услышала, как она поставила полотенце на стол, что-то сдвинула и щёлкнула выключателем. Хозяйка вернулась почти сразу:

— Выключен. Но слышно соседей через стену, особенно если окно открыто.

— Соседи? — спросила Вера.

— За двором дом. Окна закрыты, конечно. Ложитесь. По ночам звуки дальше разносятся.

Анна Петровна сказала это без особого энтузиазма, как будто её разбудили среди ночи из-за ерунды. Она поправила прядь из косы и посмотрела на ноги Льва:

— Наденьте тапочки, пол ледяной.

Лев поблагодарил её. Они поднялись наверх.

— Ты узнала голос? — спросил Лев.

Вера вспомнила Аду. В аппаратной она слышала запись, и теперь в её памяти соединились два женских звука: один — слова и помехи, другой — одна нота.

— Нет, за секунду даже знакомого человека не узнаю, если он просто звук напел, — сказала она.

— Хочешь, чтобы она повторила?

— Нет.

Лев поднял тапочки у порога четвёртого номера, которые Вера раньше не заметила.

— Голос мог донестись снизу через вентиляцию или из двора, — сказала Вера. — Не обязательно было петь здесь.

— Да.

Они посмотрели вдоль коридора. Объявление под решёткой больше не шевелилось.

— Спокойной ночи, — сказал Лев.

— И тебе, только без музыки, пожалуйста.

— Без музыки.

В своей комнате Вера первым делом посмотрела в окно. Оно выходило во двор, тёмный и тесный. Напротив, стоял другой дом, окна в котором не светились. Ближе к гостинице под навесом лежала стопка досок. Где-то капала вода громко и размеренно, как из незакрытого крана.

Она легла, оставив лампу включённой. Через стену больше ничего не было слышно, и её собственные движения стали отчётливее: шорох простыней, дыхание, стук часов, когда она подносила руку к лицу.

Вера вспомнила, как Лев посмотрел на неё, когда женский голос взял ноту. Не так, как будто она помешала ему работать. Казалось, он ждал, что она продолжит фразу. Эта мысль согрела её, но тут же вызвала досаду. Она приехала разбираться с записью пропавшей женщины, а не с тем, как на неё смотрит мужчина за дверью соседнего номера.

Она выключила лампу.

Утром свет из окна был серо-ровным. Пальто на батарее высохло не до конца — подкладка всё ещё была влажной. В коридоре пахло поджаренным хлебом. Вера оделась, сунула блокнот в сумку и вышла.

Лев стоял у лестницы с двумя чашками на блюдцах. Он был в той же рубашке, что и вчера, только теперь она была застёгнута доверху. Вид у него был такой, будто он тоже мало спал.

— Анна Петровна налила кофе, — сказал он. — Он быстро остывает.

Вера взяла чашку. Кофе оказался слабым, горячим и очень сладким.

— Спасибо. Давно встал?

— Около двадцати минут назад.

Они сели на низкую скамью у окна. На улице кто-то ехал на велосипеде по мокрой дороге; колёса шуршали по песку. Вера наблюдала за ним, пока он не скрылся за углом. Хотелось начать с ночного голоса, но сначала нужно было разобраться с чем-то попроще.

— Я думала о мелодии, — сказала Вера. — Она была сыграна на клавишах? Или что-то электронное?

Лев поставил чашку на подоконник и посмотрел на Веру так, будто не услышал её.

— На каких клавишах?

— Ночью. Через стену. У тебя был маленький синтезатор?

Он замолчал. Внизу хлопнула входная дверь, потом раздались шаги хозяйки и звяканье чашек.

— Вера, — сказал Лев, — я не приносил инструмент.

Глава 3. Помехи

На следующий день они начали с описи.

Вера предложила её ещё за завтраком. Анна Петровна поставила на стол две тарелки каши, блюдце с яблочным вареньем и ушла на кухню, оставив дверь приоткрытой. За окном гостиницы моросило. Вода стекала по стеклу редкими кривыми дорожками, хотя дождь шёл уже несколько часов.

Лев сидел напротив и крутил ложку между пальцами.

— Если мы собираемся тут что-то понять, надо хотя бы знать, что тут есть, — сказала Вера.

— В театре?

— В аппаратной, в студиях. И что к чему подключено.

Лев посмотрел на неё поверх чашки.

— Четвёртую не трогать.

— Я и не сказала про четвёртую.

— Поэтому и говорю.

Она хотела ответить, что он ведёт себя как человек, который сам не уверен в прочности замка. Не ответила. После вчерашнего разговора им обоим и без того было трудно смотреть друг на друга.

В радиотеатре пахло мокрыми пальто, старой краской и тёплой пылью — и едва заметно гарью, как будто где-то за стеной тлела тряпка. Тепла здесь, впрочем, почти не было. Лев включил свет в коридоре; одна из ламп загорелась сразу, другая помигала и осталась тусклой. Вера достала блокнот, поставила дату. Ручка на холоде писала плохо, первые две буквы пришлось обвести.

— Начнём с аппаратной, — сказала она.

— Как скажешь.

Комната была узкая, с высоким окном, выходившим на задний двор. Под окном стояли два катушечных магнитофона. У одного не хватало прижимного ролика, зато крышка была на месте; у другого крышка давно потерялась, и серые шкивы торчали открыто. За пультом громоздились стойка усилителей, два монитора в деревянных корпусах и коробка с разнокалиберными соединителями. На стене, возле двери, висел металлический рупор под толстым слоем белой краски.

Прежде чем открыть первую коробку, Лев достал с полки плёнку Ады. На ней были записаны оркестр и замечания режиссёра. Вокала не было — так значилось на этикетке.

Когда Вера снова прослушала запись, в наушниках раздался тихий голос Ады. Она пела почти без дыхания и между фразами звала Льва по имени. Вера успела услышать и своё имя — сказанное так, будто Ада её предупреждала. Лев выхватил наушники из её рук.

— Что там? — спросила Вера.

— Ничего. Обрыв.

— Там была песня. И она звала тебя. Потом — моё имя.

Лев молчал, держа наушники в кулаке. Потом признался, что когда-то был влюблён в Аду. Почему её голос нельзя слушать, он так и не сказал.

Вера записывала предмет за предметом. Состояние, серийный номер, если удавалось разобрать, недостающие детали. К полудню у них уже было три исписанных страницы.

— «Соединители», — продиктовал Лев, сидя на корточках перед коробкой. — Пять штекеров больших. Два целых, один без корпуса, два сомнительных.

— «Сомнительных» в описи нет.

— Напиши «требуют проверки». Но если их куда-нибудь воткнуть, я бы отошёл.

Он подал ей штекер. Вера потянулась за ним, и их пальцы встретились над коробкой. На большом пальце Льва была тонкая чёрная полоска от окислившегося контакта. Вера заметила её раньше, чем успела убрать руку.

Штекер упал обратно.

Монитор за их спинами коротко хрипнул.

Они оба обернулись.

— Он выключен, — сказала Вера.

Лев встал и проверил тумблер.

— Усилитель включён. Монитор мог поймать наводку.

— От чего?

— От плохого кабеля. От проводки. Тут полстены из проводов.