Соседка. Ночная соната

Вторым стал Андрей. Молодой инженер с завода. Скука, одиночество. Услышал байки. Решил развлечься.

Он подошёл с улыбкой, попытался завести беседу.

Она молча слушала, улыбаясь. Потом достала телефон. Цифра: 1500. Он заплатил.

– Куда идти?

– Река. Северный берег. После заката.

Северный берег был диким. Крутой обрыв, заваленный корягами. Ветер выл на свободе. Андрей пришёл, кутаясь в куртку. Она уже была там. Сидела на стволе упавшей ивы.

Здесь не было постели. Была земля, холодный ветер и рокот воды.

Она раздевалась, не вставая. В сумерках её кожа казалась бледнее ночи. Соски затвердели от холода. Бёдра, мощные, казались нереальными в этом гиблом месте.

Она легла на разостланную куртку.

– Иди, – сказала она.

Андрей был нежен. Пытался ласкать. Говорить. Она подчинялась. Но в её глазах не было ответа. Только отстранённость. Он вошёл в неё. Холодно. Невероятно тесно. Она обвила его ногами. Бёдра начали двигаться. Ритмично. Мощно. Он не мог диктовать темп. Она вела.

Ветер выл. Вода рокотала. Его стоны терялись в шуме. Он кончил быстро. Но она не остановилась. Перевернула его.

– Расслабься, – шепнула она на ухо. Дыхание холоднее ветра.

Анальный секс был болезненным, стремительным. Она двигалась сзади. Он кричал в куртку. Боль, холод, движение – всё смешалось. Он чувствовал, как границы его «я» размываются.

И тогда она спросила. Губы у уха:

– Чего боишься… больше смерти?

И в нём хлынуло: страх провала. Страх остаться нищим. Страх, что он – никто. Всё это вырвалось наружу в сдавленном шёпоте в такт её толчкам.

Он не помнил, как кончилось. Очнулся один. Куртка её исчезла. Деньги исчезли. Он был пуст. Выпотрошен. Но тот страх одиночества куда-то ушёл. Растворился. Осталась усталость. И холод. Он сидел на берегу и думал, что, наверное, страх был ему нужен. Как костыль. А теперь он отнят.

Правила работали без сбоев. Она задавала вопросы. Они выкладывали душу. И уходили, чувствуя себя не клиентами, а исповедниками. Или жертвами.

В кафе «Лотос» Витя слышал новые обрывки:

– …а она как спросит! Прямо в самое нутро…

– …я ей, блять, про жену рассказал…

– …холодно, а она голая… и глаза…

Смех за этими разговорами был нервным. Испуганным.

А Яна… сидела за своим столиком. Улыбалась. Смотрела в окно на туман. Ждала следующего. Кто принесёт ей деньги. Свою боль. Свои страхи.

Она собирала их. Аккуратно. Без эмоций. Как коллекционер – ядовитых бабочек. И ночами, может быть, раскладывала по полочкам своей холодной памяти. Общей памяти.

Глава 5: Ночная сделка

Лёха. Дальнобойщик. Кулаки размером с грейпфрут. Шея, в которую вросли жилы, как канаты. От него пахло соляркой, потом и бесконечной дорогой. В городе бывал редко. Раз в две недели – сдать груз, получить деньги, пропить их за три дня в привокзальном баре. И залечь в спячку в «Транзите», пока диспетчер не пришлёт новый рейс.

Услышал про Яну в баре. От полупьяного сантехника, который тыкал пальцем в сторону «Лотоса» и хрипел: «Там… женщина. Особая. Денег возьмёт, но…» Сантехник не договорил, только крутанул пальцем у виска и содрогнулся.

Лёха заинтересовался. Не женщинами – их хватало на трассах. А вот этим «но». Этой странностью. Ему, объездившему полстраны, было интересно всё необычное. Как достопримечательность. Или аварию на обочине – мимо не проедешь.

Он нашёл её в «Лотосе» перед отъездом. Вошёл, громко стуча сапогами. Замолчали. Все знали Лёху. Уважали. Боялись.

Она сидела на своём месте. Читала. Он подошёл, загородил свет.

– Ты та самая? Та, что… особенная?

Она подняла глаза. Взгляд скользнул по его лицу, кожанке, остановился где-то за ним. Бездонные глаза. Лёха дрогнул внутри. В них не было ничего. Ни цены. Ни интереса. Ни страха. Пустота.

– Я Яна, – сказала она просто. Улыбнулась.

– Говорят, у тебя услуги. Мне надо. Перед рейсом.

Она кивнула. Достала телефон. Щелчки кнопок. Сунула экран ему под нос.

1500

Лёха хмыкнул. Недешёво, но не запредельно. Отсчитал из пачки, перетянутой резинкой. Купюры исчезли в складках её юбки.

– Где? – спросил он.

– Парк. Ночь. У разрушенной эстрады, – ответила она ровно.

Ночь в старом парке была не темнотой, а веществом. Густым, вязким. Фонари не горели. Луна, бледный серп, пряталась за рваными тучами. Пахло прелой листвой, плесенью и чем-то металлическим.

Лёха пришёл первым. С фонарём-фарой. Луч выхватывал из тьмы обломки, пустые бутылки. Тишина – абсолютная.

Он почувствовал, как тишина сгустилась. Она вышла из-за силуэта эстрады. В том же пальто. В свете фонаря лицо – маска из белого мрамора.

– Ну что, красотка, – начал Лёха, но голос сорвался. – Место так себе. Не замёрзнешь?

Она улыбнулась. Не ответила. Сняла пальто, расстелила его на бетонном полу, покрытом граффити и помётом. Начала раздеваться. Не торопясь.

Тело.

В луче фонаря оно было как видение. Кожа – фарфорово-бледная. Небольшая грудь с тёмно-розовыми, твёрдыми сосками. Но главное – бёдра и ягодицы. Мощные. Скульптурные. Совершенные. Это была не красота для услады. Это была сила. Первозданная, гипнотическая. Лёха, видавший женщин всех мастей, застыл.

– Ложись.

Он послушно опустился на пальто. Запах пыли и её сладковатый, холодный запах ударил в нос.

Она опустилась перед ним на колени. Холодные, сильные руки развязали ремень. Потом – её рот.

Это не был минет. Это было погружение. Холодное, влажное, бездонное. Язык работал с нечеловеческой точностью. Губы сжимались так, что казалось, его втягивает в воронку. Лёха застонал. Он смотрел в чёрное небо, но чувствовал только это: холодный рот, высасывающий усталость дорог. Тоску по прямой.

Дыхание её было рядом. Тяжёлое. Ровное. Как работа дизеля на холостых. Монотонное.

Он продержался долго. Время в темноте терялось. Наконец, сдавленный рёв вырвался из груди.

Она не оторвалась. Продолжала. Выжимая последнее.

– Х… хватит… – выдавил он, отталкивая её голову.

Она подняла лицо. Губы блестели. Сглотнула. Улыбнулась. В глазах – ни усталости, ни намёка.

– Теперь – по-другому.

Она встала, повернулась спиной, облокотилась на ржавые перила. Подалась вперёд. Показала ему ягодицы – округлые, высокие, мощные.

– Вагинально. Грубо. Как хочешь, – бросила через плечо.

Лёха поднялся. В нём закипела злоба. На себя. На свою слабость. На эту жуткую женщину. Он схватил её за бёдра. Кожа была холодной и гладкой, как камень. Он вошёл одним резким, яростным толчком.

Внутри было тесно. И леденяще. Как пещера со вековым льдом.

И началось.

Он двигался как зверь. Со всей силой. Бился в неё бёдрами, пытаясь проникнуть глубже, причинить боль. Но она лишь приняла его ярость. Более того – двигалась навстречу. Её бёдра работали в противофазе, с такой же силой. Каждый толчок – точный, мощный. Она не уставала. Дыхание оставалось ровным гулом. Она смотрела в темноту. Улыбалась.

Лёха рычал. Пот лил с него ручьями. Он кричал матом, оскорблял её. Она молчала. Только тело отвечало. Холодное. Непобедимое.

Он кончил второй раз, почти теряя сознание. Обвис на её спине.

Она выждала паузу.

– И последнее.

Заставила лечь на спину. Снова взяла в рот. После двух оргазмов это была пытка. Чувствительность зашкаливала. Каждое движение языка – невыносимое наслаждение и боль. Он извивался, хрипел. Её холодные, стальные руки держали его.

Она не останавливалась. Минут десять. Пятнадцать. Выжимала то, чего, казалось, уже не было. Всё время смотрела на него. Улыбалась.

Он не выдержал. Заплакал. Тихо. От бессилия. От ужаса.

Только тогда она остановилась. Встала. На её теле не было пота. Дыхание – ровное.

– Ещё? – шепнула она. Искренне, вежливо.

Лёха молчал. Только мотал головой.

Она кивнула. Оделась. Подобрала пальто с грязного пола. На нём не осталось следов.

– Счастливой дороги.

И растворилась в темноте.

Лёха лежал долго. Холод бетона проникал сквозь одежду. Он чувствовал себя выпотрошенным. Что-то украли. Ощущение себя сильным, хозяином дороги. Оно ушло.

Он поднялся. Пошёл, шатаясь. В кармане – ветер. Впереди – две тысячи километров. И он впервые боялся дороги. Боялся темноты за стеклом. Потому что в ней теперь чудились её глаза. Бездонные. Улыбающиеся.

А на бетоне эстрады, в бледном свете луны, можно было разглядеть: пол был сухим. Ни пота, ни следов. Только лёгкий, извилистый иней, расходившийся от того места, где она стояла. Будто холод исходил из-под земли.

Глава 6: Первые трещины

Лёха вернулся в «Лотос» через неделю. Досрочно. Вошёл не как обычно – громко, а будто прокрадываясь. Бледный. Не уставший – измождённый. Лицо – серое. Под глазами – фиолетовые тени. Руки дрожали.

Виктор замер. Увидел. Понял. Не первый такой. Но Лёха был крепким орешком.

– Кофе, – прохрипел Лёха, уставившись в стойку. – Крепкий.

Виктор налил. Лёха обхватил кружку ладонями, будто греясь. Дрожь не проходила.

– Она, – вдруг сказал Лёха, не поднимая глаз. – Та… деваха.

Виктор ждал.

– Что-то не так с ней, Вить. Не так… Совсем. Холод… Он в костях сидит. В кабине – темнота. А в темноте она. Улыбается.

Виктор кивнул. Видел. Сашка пил один. Костик перестал брать ночные смены. Сергей Петрович продал цепь и стал тише. Все – как выпотрошенные. В них ушла жизненная сердцевина. Осталась пустота.

В тот же вечер она пришла.

Дверь звякнула, и свет под потолком затрепетал. Замигал. Резкие, болезненные вспышки.

Она вошла в этот стробоскопический ад спокойно. Будто не замечала. Прошла к своему столику. Сняла пальто. Села.

И свет успокоился. Загорелся ровно.

В кафе повисла тишина. Лёха резко встал, задел стул. Скрип прозвучал как выстрел. Он не смотрел на неё. Смотрел в окно.

А потом заметили стекло. Большое окно у входа начало запотевать. Странными, извилистыми узорами. И на этой дымке проступили буквы. Чёткие, будто ледяные.

ПОМНИШЬ?

Кто-то ахнул. Димка засмеялся. Резко, истерично.

– Хах! Надпись! Мороз рисует!

Но за окном была осень. Сырая, но не морозная.

Нервный смешок пробежал по залу. Смеялись, потому что было страшно.

Яна сидела за столиком. Смотрела на стекло с надписью. Улыбалась. Будто читала анекдот. Подняла руку. Провела ладонью по своему столику. На нём выступила влага. Сложилась в цифры. 500. Потом стерлась.

Она опустила руку. Сложила ладони. Ждала.

Никто не подходил. Впервые.

Лёха вышел, хлопнув дверью.

Вечером, когда она ушла (и свет снова помигал), а стекло оттаяло, в кафе состоялся тихий сход.

– Это пиздец, – сказал Сашка, крутя пустую кружку. – Что это было?

– Мороз, я ж говорю! – настаивал Димка без уверенности.

– Какой на хуй мороз? – рявкнул Сергей Петрович. – Ты видел, как свет мигал? Прямо в такт её шагам.

– И Лёха… Как зомби.

– Она всех так делает, – тихо сказал Костик. – Высасывает.

Наступила тишина. Страшное слово прозвучало вслух.

– Надо что-то делать.

– Что? – хмыкнул Сашка. – Менты? Скажешь: «Женщина холодная и слишком хороша в постели»?

– Я к ней больше не пойду, – заявил Костик.

– А я? – спросил Сергей Петрович. В его голосе была странная тоска. По тому холоду. По той пустоте. В этом было что-то очищающее.

Виктор молча мыл бокалы. Он видел первые трещины. В обыденности. В реальности. Теперь в ней была дыра. Дыра в форме улыбающейся девушки. И из неё тянуло холодом.

Он посмотрел на её пустой столик. На нём, где стоял стакан, осталось влажное, круглое пятно. И в его центре – один кристаллик льда. Не тающий.

Трещины расходились. От этого столика. По полу. По стенам. По душам.

А на улице, в тумане, тёмная фигура шла к квартире №37. Улыбаясь. Неся собранный урожай страхов, обид и той тихой, ржавой вины, что наконец обрела голос. Голос, написавший на стекле самый страшный вопрос.

Помнишь?

Часть 2: Правила игры

Глава 7: Её квартира

Виктор всё слышал. Из-за стойки «Лотоса» просачивались сплетни, жалобы, пьяный бред. И истории о Яне. Сначала – смешные байки. Потом – странные слухи. Теперь – тихие, пугающие рассказы. Как о хронической болезни.

Он видел, как они уходили к ней – напыщенные, с жаждой в глазах. Возвращались – опустошённые. С взглядом, затянутым дымкой, будто часть сознания осталась там, в её ледяных объятиях.

Но был у Вити и другой источник. Сам город. Он вырос здесь. Помнил каждую разбитую плитку, каждую историю, замурованную под слоем новой штукатурки.

И когда прозвучал адрес – Уральская, 15, кв. 37 – в памяти что-то скрипнуло. Тяжело. Как заржавевшая дверь.

Уральская, 15. Обычная серая хрущёвка. Квартира №37. Угловая. С видом на умерший завод.

Год и два месяца назад. Осень. Туманная. В той квартире жила девушка. Не Яна. Янка. Местная. Тихая. Работала на том заводе. Лаборанткой. Одна.

Погибла. Непонятно как. Нашли там же. Официально – угар. Сломалась газовая колонка в ванной. Говорили, любила долго лежать в горячей воде. Греться. В квартире вечно было холодно.

Нашли не сразу. Через несколько дней. По запаху.

Витя помнил шёпот по городу. Жёлтую ленту у подъезда. Качание головой: «Девчонка… жалко».

Потом квартиру сдали. Через полгода. Новой жилицей стала она. Яна. Не Янка.

Совпадение?

Витя наливал себе кофе, чёрный, как ночь за окном, и качал головой. Нет. Здесь совпадения не работали. Они были гвоздями, на которых висела чья-то судьба.

И всё равно они шли.

Следующим был Артём. Молодой. Студент-заочник, почтальон. Романтик. Наслушался, наверное, тайн. Пришёл в «Лотос» с решительным видом. Подошёл к её столику.

Он видел, как она подняла глаза. Улыбнулась. Достала телефон. Щелчки.