Егерь Императрицы. Дело чести

Андрей Булычев

Егерь Императрицы

Дело чести

Часть I. Опала

Глава 1. Домой

– Если по Динабургскому тракту идти, Алексей Петрович, то обоз в грязи завязнет, – покачав головой, произнёс с сомненьем Гусев. – Там ведь южнее Чудского озера около сотни вёрст по весенней хляби. А вот если по Нарвскому следовать, там дорога гораздо лучше.

– Зато Псков как раз посередине пути стоит, – заметил Хлебников. – Можно и без отдыха прошагать всю первую половину, а там хорошо отдохнуть – всё же губернский город. И уж потом поворот на Лугу, ещё и к самой Гатчине выйдем прямиком с юга. Государь-то ведь Гатчину крепко любит. Может, он именно там и пожелает парад возвращающимся войскам устроить, а тут – раз, и мы сами туда подошли, вот и угодим.

– Ага, нам после Альп и этого перехода только на параде маршировать, – усмехнулся Милорадович. – Мундиры все штопаны-перештопаны, на ногах сапоги трофейные с резаным голенищем, вся амуниция сплошь перешита и не по уставу подогнана. Да вы и сами всё знаете, кому я тут рассказываю.

– Государь захочет – он и на Семёновской площади нам встречу устроит, – заметил Гусев. – Вспомните, господа, что в девяносто седьмом после Персидского похода с нами случилось.

– Да-а уж, этот девяносто седьмой, – поморщившись от тяжёлых воспоминаний, промолвил Алексей. – Не дай бог ещё такое повторить. Надеюсь, перед заходом в столицу нам дадут хоть неделю привести полк в порядок. Не хотелось бы перед грозными очами в таком вот виде предстать. Александр Павлович, обоз на тебе, – перевёл он взгляд на полкового интенданта. – Как сам считаешь, какой лучше путь выбрать, по Нарвскому или по Псковскому тракту идти? Говори, что думаешь.

– Я, ваше превосходительство, согласен с Сергеем Владимировичем, – произнёс тот. – На Нарвском пути порядка больше – как-никак, главный «парадный въезд» из Европы в Россию, ну или, напротив, выезд. Дорогу там хорошо нынче пригладили, а кое-где даже замостили. Да даже если и нет – всё ведь лучше по прибрежному балтийскому песку обоз тянуть, чем по глинистой жиже. Через каждые двадцать – тридцать вёрст на Нарвском тракте почтовые станции стоят, и самое главное – переправы устроены. Там даже на малых речках и то плашкоутные мосты выставляют, я уж не говорю про серьёзные реки. А вот на Псковском тракте с этим гораздо хуже: если летом малая речка солдату по колено, самое большое по пояс, а вот каково оно сейчас, в такое половодье? Неделю ведь будем у парома ждать, пока все на нём переправятся. Да и по армейским магазинам – на Нарвском они и в Вольмаре, и в Дерпте, и в самой Нарве имеются. Даже в Лужском Ямбурге перед самой столицей. Кстати, вот именно там-то и можно было бы привести полк в порядок. В Ямбурге, как я знаю, армейский магазин ещё при матушке Екатерине преогромнейший построили и казармы для войскового постоя.

– Сколько от Ямбурга до Санкт-Петербурга? – поинтересовался у Гусева Алексей.

– Около ста двадцати вёрст, – взглянув на карту, ответил тот. – Дорога там по ижорским землям проходит, а уж они самые благоустроенные для прохода войск. На этом отрезке, правда, три речки и несколько ручьёв у Красного Села, но переправы хорошие. Последний пункт для остановки – это Стрельна, дальше уже сам пригород и Нарвская застава.

– Идём Нарвским трактом, – принял решение Егоров. – Выступаем завтра. Всем командирам ещё раз проверить свои подразделения. При себе у егерей в заплечных мешках иметь походный провиант на три дня, всё остальное пусть едет на обозных повозках.

– Вольно! – приняв доклад от заместителя, козырнул Бегов. – Рота, нале-е-во! К походному маршу! Колонной! Дистанция в рядах полсажени. Шаго-ом марш!

Сотня подошв слитно ударила по плотно утоптанной дороге. Ряды в зелёных мундирах качнулись, и колонна первой роты второго батальона лейб-гвардии Егерского полка пошла вслед за такими же зелёными прямоугольниками, что вытягивались на большую дорогу.

– Всё-ё, потопали, – пробасил Кожухов. – Теперь нам скорым шагом долго бежать. До города с хорошим постоем две переправы через Лифляндскую речку, как уж её там Авдей Никитич называл? Вроде Гая[1]. Чего скажешь, Фрол?

– Кажись, да, она самая, – откликнулся Горшков. – Фельдфебель наш говорит, что она тут и летом немалая, а сейчас-то и вообще в большом разливе будет. Не знай даже, как минуем. Сумеют ли держать мост исправным, али, может, на пароме переправлять будут?

– Никитич сказал, что сумеют, – заметил взводный унтер. – Небось, главный это тракт, самый что ни на есть – амператорский. Всякое сношение с европами, ежели сухим путём, то через него. Сам же видел – чуть ли не кажный день фельдъегерские кареты туда-сюда катят.

– Лука Назарович, а чего за город там с хорошим постоем? – поинтересовался шагающий позади унтеров Южаков. – Каков он?

– А тебе-то это на кой, Ванька? – обернулся Кожухов. – Город он и есть город, Лифляндский, опосля него потом ещё и Дерпт с Нарвой будут. А этот вроде как Вольдемаром, али Вольмаром зовётся.

– А-а, вона как, – протянул егерь, – мудрёное название. Да мне-то так, просто любопытно. Небось уж, немалый город, дома каменные, на постой всем места в ём хватит?

– Не боись, хва-атит, – протянул Кожухов. – С комендантского взвода ребятки говорят, что начальство так весь путь прикинуло, чтобы дней на пять, на шесть хода полная днёвка под хорошей крышей приходилась. Тогда и шагать, дескать, будет веселей, и перед государем в лучшем виде предстанем.

Река Гауя встретила полк большим весенним разливом. Там, где еще прошлым летом был брод да утлый деревянный мосток, сейчас бурлила мутная, вспухшая от талых вод река. Берега ее раздались вширь, затопив прибрежную пойму. Единственной переправой сейчас служил плашкоутный мост – приземистая, грузная конструкция из связанных между собой плоскодонных барж, поверх которых был настелен дощатый настил.

– Лука Назарович, гляди, как поднялась-то, – Южаков кивнул на бурлящий поток, поправляя на плече ремень штуцера. – В Италиях и Альпах такого разлива вовсе не видали. Там вода с гор бежала злая да холодная, но хоть с берегов далеко не выходила. А тут будто кисель – размазнёй, и всё вокруг топит.

– И там и здесь, всюду огляд нужен, – проворчал Кожухов, щурясь на шаткий мост. – В Альпах чуть оступился – и в пропасть. А здесь оступишься – в пучину утянет, и всё, считай царствие небесное. Хлипковата, я гляжу, переправа, аккуратней нужно. Держи дистанцию, братцы, не напирай!

– Рота, стой! – послышалась команда капитана. – Переходим поотделенно. Сейчас рота Горского пройдёт, за ней следом обоз, потом мы. Ефрейтор, Горшков, твои первыми пойдут. Антонов, десять шагов дистанции, потом твои.

– Слушаюсь, ваше благородие! – отозвались ефрейторы.

Мост и вправду ходил ходуном. Тяжелые полковые повозки выезжали на него с опаской: понтоны оседали под весом, доски настила скрипели и прогибались, а в щели между ними брызгала ледяная вода. Лошади прядали ушами, всхрапывали, и ездовые, матерясь сквозь зубы, тянули их под уздцы. Одна из интендантских фур, груженная бочонками с солониной, опасно накренилась – правое колесо соскочило с бревенчатого настила и зависло над водой. Раздался крик десятка глоток, егеря навалились плечами, выправили, и она покатила дальше. Уф! Пронесло.

Кузьма Никитин, самый молодой в отделении, но уже с аннинской медалью на мундире, таращился на этот грохот и суету с нескрываемым удивлением. На его памяти подобных переправ еще не было – в Персидский поход он к службе не поспел, в Альпах совсем другое, а тут, почитай, чуть ли не в родных землях, и эдакая страхолюдная переправа.

– Дядька Тихон, – дернул он за рукав Лыкова, – а нешто в России мосты-то совсем худые? В Италии вона какие стояли. А тут…

– В Италии, дурында, им по тыщще лет всем, – незлобиво прогудел тот, поправляя на плече перевязь. – Крепкие они, из скального камня сработаны. А тут, почитай, каждый год после половодья новый деревянный ладят. Не боись, это тебе не Чёртов мост над пропастью, тут и без шарфов офицерских обойдемся. Свой, нашинский, пусть даже и деревянный, ничего, не хуже, чем по италийскому пройдём.

Рота за ротой, чередуясь с обозными повозками, переходили на правый берег подразделения. Здесь, на небольшой возвышенности, уже дымили костры, разведённые первым батальоном. Разведчики Осокина, как всегда, следуя впереди всех, успели пообедать толканом и теперь, дожидаясь отставших, грели в котелках воду для травяного чая, лёжа на расстеленных пологах. Отделение Горшкова миновало их с завистливыми взглядами. У разведчиков свои порядки – им скоро опять бежать вперёд.

В Вольмар вошли к вечеру пятых суток пути. Уездный городок, маленький, притихший, встретил колонну колокольным звоном – звонарь на кирхе надрывался, приветствуя русское воинство. Обыватели, наслышанные о возвращении гвардии, толпились на обочине улиц, разглядывая усталых егерей.

Гарнизонные служители разводили роты по заранее отведенным домам. Стрелкам Бегова достался кривой переулок с длинным купеческим домом в самом начале. Хозяин – пожилой курляндец с бакенбардами и в смешном колпаке – суетился в сенях, пытаясь одновременно и кланяться, и объяснять на скверном русском, что «кровать-то у него в доме одна, господа военные, только для самого важного офицера, а вот солдатскую братию он может положить только в людской».

– Размещайтесь прямо в горнице, ребята! – гаркнул Кожухов, стягивая с плеч шинель. – Полати, лавки – всё наше. Хозяин, ты не бойся, мы люди не гордые, было бы где голову преклонить.

Унтер-офицер по-хозяйски оглядел комнату. Широкая, с низким потолком и жарко натопленной печью. В ней пахло кислой капустой, воском и чем-то прогорклым. После сырых и холодных ночевок в Альпах и долгого марша это всё казалось раем.

– Дорофеев, Кузька, – кивнул он двум егерям, – вам к печи поближе, сушитесь, на последней переправе всех больше промочились. Всем оружие осмотреть и обиходить, пока готовщики с ужином управятся. Сыро больно, как бы ржа не пошла, так что не ленимся, лучше всё чистим и смазываем.

– Эх, братцы, хорошо-то как! – Лыков скинул сапоги и, развернув портянки, с блаженством вытянул ноги. – Тепло, словно опять я в Италиях сижу.

Запах пошел такой, что сидевший рядом Южаков демонстративно зажал нос.

– В Италии солнце грело, а тут – печка, – произнёс Иван. – Там и на улице всегда жара, хорошо обувку сушить, а тут хужее. Ну и дух же от тебя, Тихон, исходит, как от старого козла.

– В Италии и ноги так не мокрились, – заметил Калюкин, – и сапоги так шибко не воняли. А тут вон Рябой только их скинул – и всех насмерть уморил. Худые, небось.

– Зато свои они уже, родные, – заявил Лыков. – Эти сапоги, Елизарка, всю Швейцарию прошли и через Альпы перевалили. Они, можно сказать, – святые. Их теперяча в красный угол ставить можно.

– Их на помойку надобно выкинуть, – фыркнул Калюкин, стягивая через голову пропотевшую рубаху. – Ты погляди, у тебя голенище ажно колом стоит, всё солью походной пропиталось. Поставишь в угол – точно само трубой стоять будет.

– И пусть себе стоит, – Лыков любовно погладил рыжую, истерзанную кожу. – Важные они, заслуженные. Ты, Елизарка, этого всё одно не поймёшь. Ты ведь у нас человек недалёкий, тебе только чтоб юфть была новой да скрипучей. А это, балда, сейчас не просто сапог, это, можно сказать, история боевая. Вот по этому голенищу, ежели присмотреться, картечина чирканула под Мутенской долиной. А здесь вот, гляди, дырка круглая – осколок от гранаты французской кожу просёк. А вот борозда сбоку – это когда мы через Росшток шли, я чуть было в пропасть не сорвался, об скол на камне правый сапог напоролся. Живая память это, брат, а не худая обувка.

– Живая память, – передразнил от печи Дорофеев, доставая сухую рубаху из заплечника. – А ноги-то у тебя, Тихон, небось тоже живые. Я гляжу, ты их сегодня так натомил, что они тебе спасибо точно не скажут. Чини лучше обувку, а то совсем расползётся. Где ещё новую на марше найдёшь?

– Ладно, ладно, я гляжу, тут все умные, – отмахнулся Лыков и, зевая во весь рот, полез в мешок. – А то я сам не знаю, как надо. Чего, кусок кожи в обозе зря, что ли, выменял? Филя, у тебя вроде свеча сальная целая была, одолжишь? Я потом тебе новую отдам.

– Да на кой она тебе сейчас, и так два светильника горят? – ответил товарищ. – Неужто не видно?

– Пока-то, конечно, видно, а потом, как все спать завалитесь, я в угол подсяду, чтоб не мешать, – сказал Тихон. – Сапожное дело оно ведь долгое, кропотливое, суеты шибко не любит. Если уж браться – так чтоб на совесть.

– Ладно, дам свечу, – откликнулся Филимон. – Обожди, только фузейный замок дочищу.

Горшков, устроившийся подле оконца, положил штуцер на колени и ветошью, смоченной в костном масле, принялся неторопливо натирать в замке, стараясь пролезть в каждую щёлочку. Масла было совсем мало – на донышке стеклянного пузырька, обёрнутого в тряпицу, плескалось всего ничего, – но ефрейтор не жаловался: мазал скупо, экономно, лишь бы железо не заржавело от сырого мартовского воздуха. Вместе с ним принялись обихаживать оружие и все остальные егеря. Слышался металлический скрип, постукивание шомполов о стенки стволов и сопенье.

Меж тем за окнами начинал накрапывать мелкий, занудливый дождь. Мутные стекла на двух ставнях дрожали от порывов ветра, и в печной трубе завывало так жалобно, что Калюкин, передёргивая плечами, пробормотал:

– Опять этот вой, словно дитя плачет. В Альпах так же вот выло, братцы, помните? Бывало, на перевалах как…

– Помолчи ты про Альпы! – неожиданно резко оборвал его Южаков, сидевший на лавке у самой двери. Он держал в одной руке прут, в другой – запасной кремень и никак не мог сладить с пружиной замка. – Что ты всё поминаешь их, Елизар? Тяжело там было, слов нет, да прошло уже. Чего же душу травить? Ты лучше мне скажи – у тебя дратва при себе есть? Ремень бы подшить, а то мой совсем размахрился. Дёрну невзначай, он и спадёт.

Калюкин, не обижаясь на резкость товарища, молча порылся в мешке и, достав суровую нить с шилом и напёрстком, передал Ивану. Южаков, приняв всё с благодарностью, придвинулся поближе к одному из масляных светильников и принялся за починку.

– В Дерпте, братцы, надо обязательно по базару пройтись, – негромко произнёс Дорофеев, забравшись на печь. – Говорят, там товару всякого – все лавки завалены. И кожевенники там хорошие. А то у меня, почитай, уж не подмётка, а так, видимость одна. Ещё верста-другая, и пальцы на дороге оставлять начну.

– На ярмарку, значит, все пойдём, – довольно улыбнувшись, сказал Кузьма. – Лифляндия-то эта, небось, не за тридевять земель, как бы ведь тоже Россия, а всё равно ведь словно за границей. У них тут, поди, и говор другой, и товар не нашенский. Дорого тут, небось, дерут?

– А мы тоже не лыком шиты, – отозвался Лошкарёв, закончив чистить ружьё. – Поторгуемся. Чай, русское серебро и тут тоже в чести. А ежели цену загнут – покажем кулак. Кулак-то везде одинаково понимают.

Горшков, закончив смазывать замок, поправил кремень и несколько раз звонко щёлкнул курком. Звук вышел сухой, чёткий – значит, механизм был в порядке. Отложив штуцер, он оглядел свою артель и покачал головой:

– Хватит галдеть, сороки. Завтра подъём сразу, как только рассветёт. В Дерпте днёвка у нас точно будет, а может, и два дня даже дадут, там и поторгуетесь, и погуляете. А сейчас – спать. Всё, я светильники гашу, кому надо – свечу в углу зажигайте и тихонько сидите. Кузька, в печь пяток полешков подкинь. Больше не нужно, на утро для готовки оставь.

В горнице заворочались. Кузьма шепнул что-то Науму, тот хихикнул, но быстро осёкся под строгим взглядом ефрейтора. Солдаты расползлись по лавкам, укрываясь шинелями и подкладывая под головы заплечные мешки. Печка дышала теплом, и от её нагретого бока по комнате плыло сонное, разморённое тепло. Где-то на улице, перекликаясь, прошла новая смена караулов, и снова всё стихло.

Только Лыков ещё долго возился в углу с сапогом да ворочался Калюкин, кряхтя и вздыхая, – то ли вспоминал что-то, то ли просто не мог устроиться поудобнее. Наконец, затих и он, уткнувшись носом в жёсткий воротник шинели. Сон, тяжёлый и глубокий, без сновидений, накрыл горницу, полную спящих людей, уставших от долгого марша. С утра их опять ждала дорога, а до Семёновской площади им было ещё идти – полтысячи вёрст.

Глава 2. Лифляндские вёрсты

Утро застало полк на марше. Солнце, едва поднявшееся над зубчатой стеной лифляндского леса, осветило мокрую после ночного дождя дорогу, и та заблестела, точно чешуя. Идти стало легче, перед рассветом чуток подморозило, и подошвы сапог уже не вязли в грязи, а звонко хрустели по подмёрзшим лужам.

Впереди был Дерпт – старинный, заложенный ещё Ярославом Мудрым город, отвоёванный через два столетия тевтонскими рыцарями у русских. Когда колонна втянулась на его узкие, мощённые булыжниками улочки, Алексей невольно придержал коня. Слева, надвое разрезая низкое балтийское небо, над городом царил холм Тоомемяги. Там, среди вековых деревьев, чернели величественные руины собора Петра и Павла – безмолвная громада из красного кирпича с обрушенными сводами и пустыми глазницами окон, помнившими ещё войско Ивана Грозного. Чуть поодаль доживали свой век остатки епископского замка, чьи толстые, поросшие мхом стены окончательно сдались времени. У самой подошвы холма примостился и университет, основанный шведским королём Густавом Адольфом ещё в прошлом столетии. Его старые каменные корпуса, где прежде звучала латынь, по большей части теперь стояли угрюмыми и заброшенными и постепенно рассыпались. Малая часть была отдана под военные склады и лазареты, и её хоть немного подправили. В окнах соседних с развалинами обывательских домов теплилась жизнь, и над черепичными крышами в морозный воздух тянулся утренний дымок.

– Гляди, Сергей, – негромко произнёс Егоров, кивнув на серые, ветхие стены у подножия холма. – Это ж надо – в такой глуши, в какой-то Лифляндии, и когда-то такое учёное гнездо было. Студенты, профессора…

– Так поговаривают, ваше превосходительство, что государь-то наш вот-вот подпишет указ, и снова здесь всё закрутится, только по-нашему, по-российски, – отозвался Гусев, чуть тронув коня шпорами, чтобы поравняться с генералом. – Глядишь, к тому времени, как в отставку выйдем, можно будет и лекции послушать, али и самим даже почитать. Небось по части топографии, полевой медицины или естественной истории никакому профессору не уступим? Чай, егерский глаз после лесов да болот поострее любого ихнего микроскопа будет. А вообще, если серьёзно – слышал, что тут физику якобы сам Паррот[2] зачнёт вести. А уж какой тут ботанический сад и аптекарский огород при немцах был – загляденье. Говорят, всё скоро восстановят.

– В отставку выйдем… – Егоров горько усмехнулся, глядя на пустые глазницы Домского собора. – Дожить бы до неё, Сергей. Нам пока не до неё и не до физики с Парротом.

Полк не стал задерживаться в тесных улочках центра и проследовал дальше. Вскоре городская черта осталась позади, и солдаты расположились на постое в выстроенных на окраине просторных казармах. Два дня отдыха пролетели незаметно. Люди отсыпались, стирали бельё, чинили изношенную амуницию. В первый же день, едва разместившись и немного приведя себя в порядок, Лыков, Южаков и ещё с полдюжины егерей, получив увольнительные, отправились на знаменитую Дерптскую ярмарку.

Огромное торжище шумело на площади перед ратушей. Лифляндские кожевенники разложили на прилавках сыромятные кожи и крепкие сапоги на «дубовой» подошве. Кожа была выделана так плотно, что звенела под ногтем, будто сухая доска. Лоточники, звеня колокольчиками, расхваливали товар из шейных коробов, предлагая: костяные гребни, медные пуговицы, иголки, шилья и бруски-оселки для правки ножей. У самых дошлых нашлись и куски мела, и белая глина – первый товар для солдата, желавшего к смотру отбелить засаленные ремни амуниции.

В стороне, у края площади, где пахло гуще, выстроились телеги. Там из огромных бочек продавали на розлив дёготь и колёсную мазь, черпая тягучую жижу длинными ковшами прямо в посуду покупателей. В воздухе плыл аромат свежего хлеба, копчёной рыбы и можжевелового дыма от костров, где пекли ячменные лепёшки.

Фельдфебель Лужин прохаживался вдоль рядов и задержался у лавки с женской галантереей, где среди пёстрых лент и кружев висели тяжёлые шали. Рядом тут же пристроился Аникеев.

– Фёдор Евграфович, уж не для себя ли обновку приглядываешь? – хитро прищурившись, пошутил друг. – Может, сарафан присмотреть? К твоим-то усам в самый раз будет.

– Я тебе, Борька, сейчас такие «кружева» шомполом навешаю, что тошно будет, – незлобиво проворчал Лужин. – Иди лучше свою рожу отчисть, где сажей так замарался? А то от тебя как от варнака все торговки попрятались.

Аникеев озадаченно хмыкнул и машинально потер щеку заскорузлой ладонью.

– Сажей? – Он недоверчиво глянул на свои пальцы. – А-а… это я, видать, когда у лепешечника через воз протискивался, об котел мазнулся. Да и пусть прячутся, Евграфович! Мне с ними, чай, детей не крестить. Зато, глядишь, за такого разбойника и цену не заломят – побоятся.

Он еще раз усердно провел рукой по лицу и как ни в чем не бывало уставился на прилавок.

Лужин присмотрел платок из тонкой шерсти с алыми цветами и, для порядка поторговавшись, отсчитал положенную сумму.

– Ого! – присвистнул озабоченно Аникеев. – Да на эти деньги можно цельный бочонок вина взять!

– Иди ты со своим вином! – отмахнулся Лужин. – Только и мысли о хмельном. – Это для Дуни моей. Она у меня в плечах крепкая, статная – Царь-колокол! За такой бабой как за каменной стеной. Я в походах, а она и за хозяйку, и за мужика.

У лавки игрушечника Лужин выбрал резного коня с колёсиками на палке.

– А это вот для Ваньки, – сказал он подошедшему Соловьёву. – Обещал ему ещё на пять лет такого, да не сложилось. Будет за провиантскими складами на нём в атаку на крапиву ходить.

Вечером в расположении отделения ефрейтора Горшкова кипела работа. В углу Южаков кроил сыромятную кожу. Калюкин Елизар натирал нитки воском, превращая их в крепкую дратву. Родька методично постукивал молотком, выправляя пряжку. Рябой Лыков Тихон вместе с Дорофеевым и Шиповым пробовали новое шило, а Лошкарёв и Ткачёв, вытряхнув крошки из сухарных мешков, застирывали их в корыте, чтобы потом просушить на печи.

Под светильником, горевшим на стене, пристроились молодые – Кузьма Никитин и Наумка. Кузька, на чьём мундире поблёскивала Аннинская медаль, надраив награду суконкой, сосредоточенно мял в кулаках полосы нового холста, выбивая из ткани лишнюю жёсткость. Наумка же, достав купленный кусок мела, усердно растирал его в миске, готовясь чистить перевязь. Белая пыль тонким слоем оседала на его пальцах.

– Ты, Кузьма, медаль-то завтра лучше в ранец припрячь, – хохотнул товарищ, – а то поутру, ежели опять в город пойдём, от твоего сияния все девки у заставы ослепнут. И бросай уже портянки, что ли, не дело это кавалеру цельный час с обычным холстом возиться, словно новобранцу какому. Брось ты уже эти тряпки, завтра и в старых походишь. Простирнул маненько и ладно.

Кузька отложил одну полосу в сторону, взял другую и принялся так же усердно её выхаживать.

– Это да-а, медаль, она больше для чести и царёва смотра, её под дождь да пыль заставскую совать нечего, – степенно, словно хорошо послуживший ветеран, отозвался он. – Так что в ранец её и положу, целее будет. А эта тряпица, как ты говоришь, она для дела, чтоб ноги в пути не подвели. С гнилой портянкой далеко ведь не пройдёшь, будь ты хоть трижды прыткий кавалер. Полк, Наумка, он ведь не парадным блеском, а крепким шагом на марше живет. Ноги собьёшь – и в строю не удержишься, а без строя ты не герой уже, а обуза и груз для подводы.

– Ишь, герои, – Горшков негромко хмыкнул, проверяя пальцем свежий шов на мундире. – Всё верно, Кузьма, медаль – она больше для парада, а в походе тебя только ноги и выручат. Выхаживай холст на совесть, времени у нас до послезавтрашнего утра вдосталь. Чинитесь, братцы, не спеша. Хороший инструмент на торгу взяли, чего же он без дела-то будет лежать?

В нагретой печью и телами казарме стало уютно. Слышно было только, как с натужным хрустом проходит навощенная нить сквозь толстую кожу да глухо постукивает молоток. Пахло дёгтем, воском и пыльным мелом. Отделение обживалось на новом месте, пряча ярмарочные гостинцы на самое дно глубоких заплечников, поближе к свежему исподнему.

Капитан Бегов, проверяя своих егерей, только головой покачал: рота гудела как улей, но дело спорилось. Конечно, сукно на плечах осталось вытертым от лямок мешков, а сапоги с избитыми носками и глубокими трещинами на сгибах всё так же помнили каждую версту пройденного пути. И тем не менее к вечеру второго дня отдыха всё было приведено более-менее в божеский вид. Глубокие порезы и дыры на коже обуви егеря затянули дратвой и хорошенько затерли воском, сбитые задники густо замазали жирным дёгтем, а втёртый мел скрыл въевшуюся в амуничные ремни дорожную пыль. Ротный командир прошёл мимо нар, видя, как вчерашнее рваньё трудами солдат превратилось в латаное, но крепкое снаряжение. Новым оно, конечно, не стало, но службу справить еще могло.