Нулевой контур

Василий Букин

Нулевой контур

Том I. Долг мёртвого города

Глава 1. Машина, умершая завтра

В ремонтном боксе было тихо ровно до тех пор, пока Мирон не положил ладонь на левое колено ходока.

Потом металл ударил ему в зубы.

Не звуком. Ощущением. Будто кто-то приложил к коренному зубу камертон и один раз коротко щёлкнул ногтем.

Мирон отдёрнул руку.

Над ним, под самым потолком шестого ангара, висела туша грузового «Тороса». Восемнадцать метров стали, композитов и старой заводской привычки делать всё тяжелее, чем требовалось. Машина стояла на сервисных упорах, брюхо было раскрыто, из него свисали кабельные кишки. На жёлтом борту белела маркировка: ТР-41, маршрут Пермь - Екатеринбург - Астана.

За спиной шипела сварка. Слева кто-то ругался из-за заклинившего ключа. Под потолком ездил кран, медленно, с достоинством человека, который знает, что без него здесь ничего не сдвинется.

Обычная ночная смена.

Только колено было мёртвым.

Мирон снова коснулся корпуса, на этот раз двумя пальцами.

Ничего.

Он провёл выше, по бронекожуху гидравлического узла. Тёплый металл, лёгкая вибрация насосов, знакомая дрожь старого подшипника. Потом ещё сантиметр.

Щелчок вернулся.

В голове возникло очень ясное и очень неправильное знание: эту деталь уже разорвало.

— Ермаков!

Мирон обернулся.

Костя Белкин торчал по пояс из сервисной ямы и махал ему датчиком толщины.

— Ты там женишься на нём или работать будешь?

— На тебе женюсь. Ты компактнее.

— Поздно. Я обещан профсоюзу.

Мирон показал ему средний палец и снова посмотрел на колено.

Он работал с ходоками шестой год, если считать учебную мастерскую, где половину времени они разбирали списанные манипуляторы, а вторую половину пытались понять, почему после сборки оставалось три лишних болта. Он знал, как умирает металл.

Перед трещиной металл не кричит. Он копит.

Усталость накапливается в месте, которое ещё выглядит целым. Шестерня работает ровно до последнего зуба. Рама держит нагрузку до того момента, когда перестаёт. Любая вещь некоторое время живёт в долг.

Большинство механиков видели этот долг на графиках, в микротрещинах и спектре вибраций.

Мирон иногда чувствовал его ладонью.

Он никому этого не объяснял.

Первый раз он попробовал в двенадцать лет и получил от отца по затылку за то, что назвал кухонный чайник «уставшим». Через два дня у чайника отлетела ручка. Отец долго смотрел на неё, потом на Мирона, потом сказал, что совпадения полезны тем, что учат держать язык за зубами.

Мирон урок запомнил.

С тех пор он говорил только то, что можно было подтвердить прибором.

Сейчас приборы молчали.

Он подключил переносной вибросканер к диагностическому порту. На дисплее побежали зелёные полосы.

Опора: норма.

Гидролиния: норма.

Нагрузка на шарнир: двенадцать процентов от допуска.

Усталостный ресурс: сорок восемь тысяч циклов.

— Да ладно.

Костя выбрался из ямы и подошёл, вытирая руки о штаны.

— Что?

— Левое колено.

— Что левое колено?

— Не нравится.

Костя посмотрел на узел. Потом на экран. Потом снова на Мирона.

— Это технический диагноз?

— Пока эмоциональный.

— Тогда выпиши ему отпуск.

Мирон присел у порта и открыл журнал событий. Последний критический отказ был восемь месяцев назад, когда на ТР-41 сгорел управляющий блок второго контура стабилизации. После ремонта машина прошла четырнадцать рейсов.

Он листал записи быстрее.

Плановое обслуживание. Замена фильтров. Ошибка датчика давления. Перегрев привода. Ничего.

Потом экран мигнул.

Список прыгнул вниз.

Мирон увидел строку, которой секунду назад не было.

КРИТИЧЕСКОЕ СОБЫТИЕ 71-А.

Он ткнул пальцем.

Запись открылась.

Время: 14.08.2249, 05:42:17.

Сегодня было одиннадцатое августа.

Мирон перечитал дату три раза.

— Кость.

— М-м?

— Подойди.

— Я уже подошёл.

— Ближе.

Костя наклонился к экрану.

Текст продолжался.

РАЗРУШЕНИЕ ОПОРНОГО УЗЛА Л-2.

ПОТЕРЯ СТАБИЛЬНОСТИ КОРПУСА.

КАСКАДНЫЙ ОТКАЗ ПОЛЕВОГО КОЛЬЦА.

СТАТУС МАШИНЫ: КОНСТРУКТИВНАЯ ГИБЕЛЬ.

СТАТУС ЭКИПАЖА: НЕ ОПРЕДЕЛЁН.

И ниже, отдельной строкой:

СОБЫТИЕ УЧТЕНО.

Костя перестал улыбаться.

— Это что?

— Хотел у тебя спросить.

— Часы сбились?

— На три дня вперёд?

— После последней прошивки могло что угодно сбиться.

Мирон открыл системное время. Одиннадцатое августа. 23:18.

Он вернулся в журнал.

Запись была на месте.

— Сфоткай, — сказал Костя.

Мирон поднял браслет, включил камеру.

Экран погас.

Над сервисной панелью щёлкнуло реле.

— Не трогал, — сказал Костя сразу.

— Вижу.

Ходок перезагрузил диагностическую шину. Свет на панели вернулся через четыре секунды.

Журнал открылся с начала.

Критического события не было.

Костя выпрямился.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— То, что я тоже это видел.

Мирон снова положил ладонь на колено.

Щелчок стал сильнее.

Теперь он чувствовал не только разрыв. За ним шло падение. Огромная масса машины заваливалась влево, поле устойчивости схлопывалось, и на долю секунды вся конструкция теряла право оставаться целой.

А потом было что-то ещё.

Это был не удар, а пустота.

Как если бы ходок не разбился, а перестал быть там, где должен был разбиться.

Мирон отнял руку.

— Сменного мастера сюда.

Костя нахмурился. «Ермаков, ты уверен?»

— Нет.

— Прекрасно.

— Поэтому и зову.

Сменным мастером была Надежда Семёновна Бурова, женщина ростом метр пятьдесят восемь и голосом, способным выключать станки без кнопки аварийной остановки. Она явилась через семь минут, в синей куртке поверх домашней футболки. Судя по надписи на футболке, ночью она собиралась спать, а не обсуждать с двумя механиками будущее.

— Показывайте.

Мирон показал всё, что мог.

Вибросканер: норма.

Рентген: норма.

Тепловая карта: норма.

Журнал: чистый.

— А теперь ту часть, ради которой меня выдернули, — сказала Бурова.

Костя кашлянул.

— Там была запись.

— Какая?

— О критическом отказе. Дата послезавтра, то есть уже после послезавтра. Четырнадцатое.

— Через три дня, — поправил Мирон.

Бурова закрыла глаза.

— Белкин, если ты ещё раз объяснишь дату словом “послезавтра” рядом с графиком рейсов, я отправлю тебя считать шплинты.

— Понял.

— Ты видел?

— Да.

— Скрин?

— Панель перезагрузилась.

— Свидетель?

— Белкин.

Бурова посмотрела на Костю.

Костя поднял руки.

— Я трезвый.

— Это не ответ.

— Тогда да. Видел.

Бурова сняла перчатку и сама коснулась кожуха. Ничего, конечно, не почувствовала. Ещё раз прогнала диагностику. Проверила резервную шину. Запросила архивный слепок из городской сети.

Все системы были исправны.

— ТР-41 уходит утром? — спросил Мирон.

— В шесть сорок.

— Снимите его с линии.

Бурова медленно подняла голову.

— На каком основании?

— На основании того, что он через три дня погибнет.

Костя тихо сказал: «Можно было начать мягче».

Бурова не улыбнулась. «Ермаков, ты понимаешь цену отмены рейса?»

— Примерно.

— Нет, не понимаешь. Через него идёт аварийная партия кольцевых секций для Астаны. Если мы снимаем “Торос”, на сутки встают две колонны. Если колонны встают, степной коридор закрывают на погодное окно. Если коридор закрывают, секции повезут через Казань. Пять дней сверху и две комиссии мне на голову.

— Лучше две комиссии, чем похороны.

— У нас нет основания для похорон.

Мирон хотел сказать, что основание у него под ладонью.

Не сказал.

Бурова смотрела внимательно. Она знала его давно и слишком хорошо знала, что Мирон не любил драму. Если он начинал драму, обычно где-то рядом действительно горело.

— Ладно, — сказала она. — Ставлю глубокую проверку опоры. До окончания рейсового допуска не будет.

— Спасибо.

— Не спасибо. Если это программный мусор, вы оба завтра пишете объяснительные. Если не мусор, я сама напишу вам премию.

Она уже собиралась уходить, когда в дальнем конце ангара хлопнула дверь.

— Мирон!

Он узнал голос и закрыл глаза.

Евдокия шла между сервисными стойками, перешагивая кабели так, будто ангар принадлежал ей. Чёрные волосы были собраны в кривой хвост. За спиной висел жёсткий кейс с эмблемой Пермского конструкторского лицея. На куртке красовался временный транспортный допуск.

Мирон посмотрел на кейс.

Потом на допуск.

Потом на сестру.

— Нет.

Евдокия остановилась в трёх шагах.

— Ты даже не знаешь, что я скажу.

— Знаю.

— Откуда?

— У тебя лицо человека, который уже подписал бумагу, а теперь пришёл сообщить родственникам.

Костя тихо отступил к яме.

Евдокия улыбнулась слишком невинно. «Я еду на ТР-41».

В ангаре снова стало тихо.

На этот раз Мирону это не понравилось совсем.

Глава 2. Проверка

Утром «Торос» разобрали до тех мест, куда обычно не лезли без причины.

Причина нашлась только одна: Мирон Ермаков.

И она никому не понравилась.

К девяти часам возле ТР-41 стояли представители службы безопасности перевозок, два инженера завода, специалист по полевым кольцам и человек из транспортной инспекции, который первым делом спросил, где кофе, а вторым, кто здесь распространяет сведения о гибели рейсовой машины.

Мирон стоял рядом с Буровой и молчал.

Костю Белкина уже опросили отдельно. Судя по его лицу, профсоюзный брак временно откладывался.

Главного инспектора звали Платон Юрьевич Клин. У него была аккуратная седая борода, гражданская куртка без знаков службы и привычка трогать пальцем край каждого экрана, будто проверял, настоящий ли тот.

Он открыл результаты полного обследования.

— Опорный узел Л-2: дефектов нет. Рама: дефектов нет. Полевое кольцо: дефектов нет. Архив событий: аномальных записей нет. Резервный архив: нет. Городская копия: нет. Заводская копия: нет.

Он посмотрел на Мирона.

— Что есть?

— Я и Белкин.

— Это я вижу.

— Мы оба видели запись.

— С будущей датой.

— Да.

— О том, что машина погибнет.

— Что она погибла.

Клин чуть приподнял бровь.

Мирон продолжил: «Формулировка была в прошедшем статусе. “Конструктивная гибель”. И “событие учтено”».

Инспектор перелистнул электронный протокол.

— А после этого запись исчезла.

— Да.

— Камера не успела зафиксировать.

— Панель погасла в момент записи.

— Удобно.

— Мне тоже не понравилось.

Бурова едва заметно качнула головой. Не спорь, означало это.

Мирон и не собирался. Пока.

Клин обошёл машину и остановился у левого колена.

— Вы заявили, что знали о неисправности до появления записи.

— Сказал, что узел мне не нравится.

— Почему?

— По вибрации.

Это была ложь, но хорошая ложь. Вибрация была настоящей, просто ничего не показывала.

— Какой диапазон?

— Низкий.

— Насколько низкий?

Мирон не ответил.

Клин улыбнулся без веселья. «Вот поэтому я не люблю механиков с интуицией».

— А я инспекторов с хорошим слухом.

Бурова наступила Мирону на ботинок.

Сильно.

Клин снова открыл протокол.

— У вас был доступ к маршрутной сетке?

— Как у любого механика смены.

— Вы знали, что рейс важный?

— После разговора с мастером.

— До?

— Знал, что “Торос” идёт на Астану. Не знал груз.

— На борту будет двадцать семь человек.

— Двадцать восемь.

Клин задержал палец над экраном.

— Почему?

— Моя сестра едет техником от конструкторского лицея.

На секунду в глазах инспектора появилось что-то человеческое. Потом исчезло.

— Теперь понятно.

— Что понятно?

— Почему вы хотите снять машину с рейса.

Мирон почувствовал, как внутри что-то холодеет.

— Я хочу снять её с рейса не потому, что там сестра.

— Но сестра там.

— Да.

— И вы утверждаете, что видели невозможную запись о будущем отказе, которую нельзя восстановить.

— Я не утверждаю будущее. Я утверждаю запись.

— Разница тонкая.

— Нет. Разница единственная, которая пока у нас есть.

Клин закрыл протокол.

— Рейс получит допуск.

Мирон шагнул к нему.

Бурова снова наступила на ботинок, но на этот раз он не заметил.

— Вы серьёзно?

— Машина прошла двойную диагностику. Полевое кольцо проверено под нагрузкой. Опорный узел разобран и собран заново. Оснований задерживать груз нет.

— А два свидетеля?

— Свидетели не заменяют дефект.

— Когда он появится, будет поздно.

— Когда появится, будем работать с дефектом. Сейчас мы работаем с неподтверждённой информацией.

Мирон посмотрел на Бурову.

Она была зла. Но не на него.

— Я могу снять машину своим решением, — сказала она.

Клин кивнул.

— Можете. И тогда объясните Совету снабжения, почему остановили аварийный груз на основании исчезнувшей строки.

— Объясню.

— А после объяснения вас отстранят. Машину всё равно отправят другим допуском через четыре часа.

Он говорил спокойно. Не угрожал. Просто ставил детали на стол.

Бурова знала это лучше Мирона.

Она сжала губы.

Клин перевёл взгляд на него.

— Есть ещё вопрос. Сервисная шина получила несанкционированный запрос за двадцать секунд до появления аномальной записи.

— Какой запрос?

— На полный журнал будущих событий.

Костя, стоявший в стороне, хмыкнул.

— Будущих чего?

Клин не повернулся.

— Такого раздела в системе нет.

Мирон почувствовал знакомый щелчок, только теперь не в зубах. Где-то глубже.

— И запрос пришёл с моего браслета, — сказал он.

— Да.

— Я его не отправлял.

— Разумеется.

— Посмотрите запись с камеры.

— Посмотрели. Вы стояли возле порта. Браслет был у вас.

— Руки были на корпусе.

— Это не исключает голосовую команду.

— Я не знал, что можно запросить то, чего в системе нет.

Клин впервые слегка улыбнулся. «Наконец мы согласны».

Глава 3. Допуск

К полудню Мирона отстранили от работ на ТР-41.

Не арестовали. Не обвинили. Просто забрали доступ к сервисной шине до окончания внутренней проверки.

Это было хуже, чем спор.

Спор можно выиграть.

С процедурой можно было только жить.

Евдокию он нашёл в столовой ремонтного узла. Она сидела у окна, ела гречку с чем-то, что столовая называла мясом, и собирала на столе маленького шестиногого дрона.

Дрон был размером с кошку, только кошка, по мнению Мирона, должна была иметь меньше режущих кромок.

Он сел напротив.

— Ты не едешь.

Евдокия не подняла головы.

— Доброе утро.

— Уже день.

— Тогда ты опоздал с воспитанием.

Она защёлкнула боковую панель дрона. Машинка открыла один глаз камеры, посмотрела на Мирона и отвернулась.

— Он меня осуждает? — спросил Мирон.

— Он обучается на моих реакциях.

— То есть осуждает.

— Очень.

Мирон отодвинул её тарелку, чтобы дрон не сел в кашу.

— Дуня.

Она подняла глаза.

Он называл её так только дома или когда боялся.

Она это знала.

— Я слышала про проверку, — сказала Евдокия.

— Не всё.

— Ты увидел в журнале запись о катастрофе через три дня.

— Кто рассказал?

— Костя.

— Я его убью.

— Он сказал, что ты это скажешь.

— Тогда сначала похвалю за точность.

Евдокия откинулась на спинку стула.

Она была младше на четыре года и с тринадцати лет относилась к этому как к административной ошибке. В семнадцать она уже спорила с инженерами, которые были старше Мирона вдвое, и дважды выигрывала городские конкурсы дистанционной механики. Если где-то существовала инструкция «не лезть руками», Евдокия воспринимала её как вызов.

— Я не могу отказаться, — сказала она.

— Можешь.

— Не хочу.

— Это другое.

— И важнее.

Мирон вздохнул. «Там что, без тебя Астана развалится?»

— Нет. Там мои ремонтники.

Она постучала по корпусу дрона.

— Первый полевой тест вне города. Настоящий маршрут. Настоящий ходок. Если пройду, бюро заберёт проект у лицея и даст мне контракт.

— Тебе семнадцать.

— Спасибо, я записала.

— Ты несовершеннолетняя.

— По гражданскому кодексу. По техническому допуску у меня третий класс и право сопровождать автономные комплексы с куратором.

— Куратор кто?

— Роман Глебович.

Мирон поморщился.

— Тот, который однажды запустил стенд без кожуха?

— Он после этого очень уважает кожухи.

— Дуня.

— Мирон.

Они замолчали.

Через окно было видно верхнюю часть «Тороса». На солнце жёлтая броня выглядела почти весёлой. Техники закрывали сервисные люки. На спине машины поднимались кольца стабилизаторов, сложенные сейчас одно в другое.

Мирон вдруг понял, что сестра смотрит не на него.

На ходока.

И улыбается.

Не потому, что не верит ему.

Потому что хочет туда.

Он слишком хорошо знал это выражение. Сам так смотрел на первую разобранную машину, когда ему было пятнадцать.

— Ты мне веришь? — спросил он.

Евдокия перестала улыбаться.

— Да.

Ответ оказался хуже, чем «нет».

— И всё равно поедешь?

— Да, потому что я тебе верю, но не думаю, что любое страшное чувство надо превращать в решение за всех.

Мирон нахмурился. «Это не чувство».

— У тебя нет доказательства.

— Белкин видел.

— Белкин видел строку на экране. Ты увидел смерть машины ещё до строки.

Мирон замер. «Костя и это рассказал?»

— Нет. Ты сейчас.

Евдокия улыбнулась уголком рта. «Ты ужасно врёшь, когда пытаешься быть старшим братом».

Он посмотрел в окно.

Проклятая девочка.

— Я иногда знаю, когда вещь сломается, — сказал он.

— Насколько иногда?

— Достаточно, чтобы это раздражало.

— И давно?

— Давно.

— А мне не говорил.

— Тебе в двенадцать лет нельзя было объяснить даже, почему нельзя сушить двигатель в духовке.

— Сработало.

«А духовка до сих пор пахнет смазкой», — напомнил Мирон.

Евдокия провела пальцем по краю дрона и уже без улыбки спросила: «Что ты почувствовал у “Тороса”?»

Мирон помолчал, подбирая слова. «Будто я коснулся не будущей поломки, а её следа. Словно трещина уже случилась, хотя металл ещё цел».

Евдокия нахмурилась. «Но “Торос” исправен».

— Сейчас — да.

— То есть либо ты ошибся, либо здесь страннее, чем просто авария.

— Вот именно.

— Тогда тем более нужен кто-то, кто увидит это изнутри.

— Нет.

— Я не договорила.

— Я заранее против продолжения.

Она наклонилась ближе.

— Я поставлю на дронов отдельные регистраторы. Механические. Без общей сети. Если что-то начнёт происходить, у нас останутся данные.

— Если что-то начнёт происходить, ты развернёшься и уйдёшь.

— Я не пилот.

— Тогда заставишь пилота.

— Конечно. Семнадцатилетний стажёр особенно убедителен, когда кричит на рейсового командира.

— Ты умеешь.

— Это правда.

Мирон положил ладонь на стол.

Дерево было пластиковым, под ним шёл стальной каркас. Никакого долга. Никакой дрожи. Простая вещь, которая пока никому ничего не должна.

Он хотел такой же простоты для сестры.

Не получалось.

— Откажись, — сказал он тихо.

Евдокия посмотрела на него долго.

— Ты когда-нибудь отказывался от работы, потому что я просила?

Мирон вспомнил две аварии в северном секторе, ночной выезд на обвалившийся эстакадный мост, пожар на аккумуляторной ферме и день, когда Евдокия сидела у него в мастерской до трёх ночи, потому что он не успел прийти домой на её день рождения.

— Это нечестный вопрос.

— Он очень честный.

— Я старше.

— На четыре года.

— Существенные четыре года.

— Мирон.

Он отвёл глаза.

— Ладно. Тогда условия.

Евдокия сразу насторожилась.

— Какие?

— Первое: держишь дронов отдельно от сети машины. Второе: перед каждой остановкой присылаешь мне лог. Третье: если увидишь белые помехи, слышишь звон или время на приборах начинает расходиться хотя бы на секунду, не споришь ни с кем. Просишь остановку и эвакуацию.

— Белые помехи?

— Разломные признаки.

— На Уральском коридоре нет активных разломов.

— Это четвёртое условие. Не произноси фразу “там нет разломов”, пока едешь через место, где что-то заранее умерло.

Евдокия протянула руку через стол.

— Договорились.

Мирон пожал её.

И в этот момент дрон на столе вздрогнул.

Совсем чуть-чуть.

Мирон почувствовал лёгкий укол в ладони.

Долг.

Он схватил машинку и перевернул.

— Эй!

— Тихо.

Под нижней панелью было чисто. Ни трещины, ни перегрева.

— Ты опять это? — спросила Евдокия.

— Да.

— И что он должен?

Мирон прислушался к ощущению.

Обычно долг предмета имел направление. Скоба хотела лопнуть. Провод хотел перегреться. Подшипник хотел закусить вал.

У дрона долг уходил наружу.

Как нитка, натянутая куда-то за стену столовой.

Туда, где стоял «Торос».

Мирон положил дрон обратно.

— Ничего хорошего.

Евдокия не шутила.

— Я могу отказаться.

Он посмотрел на неё.

Ещё пять минут назад именно этого и хотел.

Теперь было поздно.

Не для рейса. Для вопроса.

Если она останется, «Торос» всё равно уйдёт. Запись исчезнет. Машина погибнет через три дня, если Мирон правильно понял то, чего понимать не должен был.

А если Евдокия поедет, у него хотя бы будут глаза внутри.

Ему не понравилось, как быстро страх научился притворяться логикой.

— Нет, — сказал он. — Езжай.

— Что?

— И теперь я официально ненавижу собственные решения.

Евдокия прищурилась. «Ты сейчас меня отпустил?»

— Не привыкай.

Она встала, обошла стол и коротко обняла его.

Мирон успел только положить ладонь ей на спину.

И ничего не почувствовал.

Ни долга. Ни трещины. Ни будущей боли.

Это должно было успокоить.

Почему-то не успокоило.

Глава 4. Рейс К-214

ТР-41 вышел из Перми в шесть сорок две утра двенадцатого августа.

На две минуты позже графика.

Мирон стоял за ограждением грузового шлюза и ненавидел эти две минуты, потому что они давали надежду. Пока кольца стабилизаторов не поднялись, пока опоры ещё касались бетона, пока команда шлюза спорила с диспетчером, можно было представить, что кто-то сейчас скажет правильную фразу и всё отменят.

Никто не сказал.

«Торос» поднялся.

Не в смысле полёта. Ходоки не летали и никогда не пытались делать вид, что умеют. Машина выпрямила шесть опор, перенесла массу вперёд и шагнула в транспортный коридор. Каждый шаг отдавался в груди низким ударом.

За ним пошли ещё четыре машины каравана: два тяжёлых грузовика, санитарный модуль и полевая мастерская.

На борту первой машины была Евдокия.

Мирон видел её только на экране браслета.

Она прислала сообщение за минуту до старта.

— Не звони. Командир нервный. У меня всё подключено. Регистрирую отдельно.

Следом пришла фотография.

Евдокия сидела между двумя сложенными дронами, в огромном страховочном жилете. На заднем плане мужчина лет сорока показывал в камеру два пальца. Наверное, тот самый Роман Глебович, который теперь уважал кожухи.

Мирон написал:

— Если хоть один датчик врёт, сходишь на ближайшем узле.

Ответ пришёл сразу.

— Если хоть один датчик врёт, я сначала выясню почему.

Он набрал: «Дуня».

Три точки долго мигали.

— Ладно. Сойду.

Врала ли она, Мирон не знал.

Он тоже научил её не всему хорошему.

Караван прошёл защитные ворота. Воздух на секунду побелел вокруг полевых колец, потом пространство стабилизировалось. Пять машин вытянулись вдоль рельефной трассы, уходящей на восток.

Мирон смотрел, пока последняя не скрылась за складскими башнями.

— Героический вид, — сказал рядом Костя. — Особенно куртка.

Мирон посмотрел на себя.

Он пришёл прямо из ночной мастерской. Куртка была в масле, левый рукав прожжён, на шее остался след от защитного ремня.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Костя протянул ему бумажный стакан.

— Кофе.