Полная версия:
За далекой чертой
Я беру снимок, подношу ближе к глазам. Лица мальчика и девочки, стоящих ближе всего к фотографу, кажутся смутно знакомыми.
– Ба, а что это такое?
Бабушка оборачивается, смотрит на вырезку у меня в руке.
– А, да пустяки. Чем-то меня эта фотография зацепила. Ты погляди, как ребятишки улыбаются. Останешься со мной пообедать, солнышко?
– Ох, нет, не могу. Я подумывала навестить дедулю, а потом придется уехать. У меня сегодня миллион дел.
– Жаль, но я очень рада, что ты собралась повидаться с дедушкой. Как раз надеялась, что сегодня утром ты меня к нему отвезешь.
– Ну так поехали, пока еще не поздно! По утрам ему получше, да и не знаю, когда мы с ним в следующий раз увидимся. Малыш вот-вот родится.
Имя мы еще не выбрали. Бен хочет назвать сына на английский манер, например, Броуди, потому что вместе с фамилией – Сато – оно будет звучать хорошо. А мне нравится среднее имя Бена, Акио; с японского оно переводится как «яркий». Думаю, мы найдем компромисс: Броуди Акио Сато – очень красивое сочетание, к тому же Броуди – папино среднее имя, вот и получается еще одна связующая ниточка, а это радует.
Я никогда не была приверженкой традиций, но с приближением родов начинаю наслаждаться обычаями и ритуалами, которые дарят чувство упорядоченности и подчеркивают связь с предыдущими поколениями. Подумываю даже составить семейное древо – я ведь так мало знаю о своих предках, о том, откуда они, чем занимались, что пережили. О семье Бена мне тоже почти ничего не известно, но в нем эта тема особого интереса не будит. А вот во мне любопытства хоть отбавляй, впрочем, может, во всем виноваты гормоны.
Осторожно складываю вырезку из газеты и прячу в сумочку, которая висит у меня на плече на тоненьком ремешке. Я сразу вижу, когда бабуля упрямится: она вскидывает подбородок, а взгляд становится отстраненным. В такие мгновения ее никак не переубедить, так что про фотографию она мне сейчас вряд ли расскажет. Покажу ее дедуле: он не сумеет мне отказать.
Ехать до дома престарелых недалеко – минут десять. Вообще, при бабуле с дедулей я называю его по-другому – пансионатом. Словосочетание «дом престарелых» они на дух не переносят, и я их не виню. Но что же делать, если ни бабуля, ни я уже не можем в одиночку помогать дедуле забраться в душ или выбраться оттуда? Следить за ним нужно круглые сутки, и это я еще молчу о том, каким воинственным он становится по вечерам, когда приходит время пить лекарства от «синдрома заката»[4].
Мы заходим в стеклянные автоматические двери. Я держу бабулю за руку. Пальцы у нее опухли в костяшках, на тыльной стороне ладоней выступают синие вены, а кожа почти прозрачная. Мне нравится держать ее за руку. Мы словно переносимся в прошлое, когда мне было пять и бабуля впервые вела меня в школу, а мама шагала впереди на своих шпильках и в изумрудном деловом костюме и подгоняла нас, ведь «звонок ждать не будет».
Дедуля сидит в углу, в своем любимом кресле, и не сводит взгляда с большого плоского телевизора, висящего на стене напротив. На экране играют в крикет, звук выкручен на максимум. Бабуля убавляет звук, целует дедулю в щеку, начинает над ним суетиться. При виде жены его лицо озаряется радостью. Дедуля берет ее за руки и держит их, улыбается, обводит ее взглядом. У меня на глаза наворачиваются слезы. Последнее время я такая эмоциональная. Уж не знаю, только ли в беременности дело. Может, еще и в том, что я вот-вот приведу малыша в семью, где царит такой раскол. Как бы то ни было, все это наводит на размышления о том, какая жизнь ждет моего ребенка и кого он будет любить.
Родители Бена живут в Японии и по-английски знают всего несколько слов. Они позвонят нам по видеосвязи, после того как родится сыночек, но когда они приедут погостить и как часто будут нас навещать, не знаю. Мои же родители без конца колесят по миру и толком не бывают дома, а если и возвращаются, то на считаные дни, за которые обязательно успевают поссориться с бабулей и дедулей из-за какой-нибудь ерунды. Последний раз скандал вышел из-за дедовых лекарств. Папа сказал, что нужно нанять сиделку, а я – что бабуля вполне сумеет сама давать таблетки и можно спокойно ей это доверить. Словом, у нас в семье есть свои сложности, и не знаю, сможет ли мой малыш на нее положиться.
– Миа, радость моя, иди сюда, – зовет дедуля, протягивая мне руку.
Я спешу к нему, беру его ладонь, целую ее, стараясь проглотить ком, подкативший к горлу. Прокашливаюсь.
– Ну как ты сегодня, дедуль? Тебе получше?
По его лицу пробегает тень замешательства. Густые кустистые брови хмурятся.
– Когда я тебя прошлый раз навещала, ты был слегка простужен, – напоминаю я.
Дедуля кивает:
– А, да, мне уже полегче, спасибо!
Сложно сказать, правда ли он помнит о болезни или просто маскирует свою забывчивость. Он часто так делает. В любом случае здорово, что он узнает нас с бабулей: по утрам на это еще можно рассчитывать.
Мы говорим о погоде, болячках, которые донимают деда в последнее время, занятиях, которые предлагаются в местной комнате отдыха. Дедуля спрашивает про малыша, я рассказываю, что плановая дата родов – на следующей неделе и что встреча с сыночком уже совсем скоро.
– Не знаю, часто ли смогу приезжать в ближайшее время – надо будет сперва приноровиться к роли мамы.
Дедуля с улыбкой кивает.
– Само собой, солнышко. За меня не беспокойся. Буду ждать, пока ты сможешь меня навестить. Не терпится уже увидеть малютку!
Бабуля набирает чайник на крохотной дедушкиной кухоньке. Она уже готова к новому чаепитию. Ее жизнь превратилась в череду чашек и печенья.
«Ну что, выпьем чайку?» – теперь ее любимая фраза.
Пока она занята, я достаю из сумочки газетную вырезку, разглаживаю на ладони и показываю дедуле. Он глядит на нее, поправляет очки, придвигается поближе.
– Что это такое?
Я кошусь на бабулю. К щекам приливает румянец. Мне и самой не нравятся эти уловки, но я хочу во всем разобраться. Почему снимок оказался у нее на столе? Отчего она не хочет мне о нем рассказывать?
– Фотография с бабулиного письменного стола. Узнаешь тут кого-нибудь?
Дедуля качает головой.
– Кажется, нет. Хотя погоди-ка…
Тут подходит бабуля, неодобрительно сдвинув брови. Дед поднимает на нее взгляд. Она украдкой качает головой, но я все равно замечаю, и по спине у меня пробегает холодок.
К чему такие тайны?
– Что-то я не уверен, солнышко. Может, лучше включишь крикет погромче? Бриташки проигрывают, не хочу это пропустить.
Я усмехаюсь.
– Да ты ведь и сам «бриташка», дедуль.
Он улыбается.
– Было дело, но шестьдесят лет назад. К тому же эти нытики и слюнтяи меня чуть ли не в рабство продали… – Он морщится и откидывается на спинку кресла. Я прибавляю звук.
От его слов в голове появляется куда больше вопросов, чем ответов, но я вижу, что подробностей не будет, особенно сейчас, когда бабуля хозяйничает неподалеку. Она ставит на столик рядом с креслом чашку и кладет немного шотландского печенья. Я жестом отказываюсь от чая, а вот печенье беру. Оно помогает справиться с новой волной тошноты. Я сажусь за маленький кухонный столик. Мы разговариваем, а позади ярко мерцает телеэкран. Потом я кладу фото себе на колени и тихонько рассматриваю его, пока бабуля с дедулей обсуждают ситуацию в стране и как все покатится псу под хвост, не успеешь и глазом моргнуть.
Под снимком есть надпись, которой я сперва не заметила: «Дети собирают горох на ферме Фэйрбридж, Молонг, Новый Южный Уэльс».
И все, никаких больше имен и уточнений. Однако достаточно взгляда на лица маленького мальчика и девочки, стоящей рядом, и у меня опять перехватывает дыхание. Я их точно знаю. Эта мысль уже пробегала в голове, когда я впервые взяла фото в руки, но теперь не осталось никаких сомнений. Если это бабуля с дедулей, почему бы им не сказать честно? И как я смогла узнать родных, если в жизни не видела их детских снимков, а тут изображение зернистое и расплывчатое? Но впечатление не проходит. А когда я убираю вырезку в сумочку и бросаю взгляд на бабулю с дедулей, сердце у меня начинает биться чаще. Они что-то скрывают. А может, у меня просто разыгралось воображение – разве могут быть тайны у моих дорогих, славных дедушки с бабушкой? И все-таки подозрение не дает мне покоя – и я понимаю, что уже не смогу от него просто так отмахнуться.
Глава 2
Октябрь 1953 года
МэриЛондонский Ист-Энд потонул в сумерках. Влажное дыхание тумана сгустилось над щебнем улиц, стелилось к многоквартирному дому, который высился неподалеку. На земле валялись кирпичи – в основном битые, но встречались и целые. Кое-где сорванцы, которым нечем было заняться, сложили их в аккуратные кучки. Среди обломков торчали останки двух стен, соединенных под прямым углом, – когда-то здесь тоже стоял дом.
Мелкий дождик защекотал Мэри Робертс нос, и она чихнула.
– Эй! Нечего жульничать! – возмутилась ее семилетняя сестренка Шарлотта, и ее бледное личико исказилось недовольной гримаской.
– Лотти, глупышка, вовсе я не жульничаю! Это дождь виноват!
Лотти вскинула высоко над головой самодельный меч, сжала рукоять тонкими пальчиками и что было силы ударила по клинку сестры. Мэри попятилась и споткнулась о кирпичную горку.
Она подняла деревянное оружие, парируя новый удар, откатилась назад и припала к земле.
– Победы тебе не видать, Черная Борода![5]
Лотти уперла свою палку в землю и утерла нос рваным рукавом.
– Ну почему я каждый раз Черная Борода! Хочу быть героем, который всех спасает! Так нечестно, вечно делаешь из меня злодейку!
На лице у Лотти темнели грязные полосы. В голубых глазах поблескивали непролитые слезы. Носик раскраснелся, губы слегка посинели.
Мэри со вздохом опустила палку и обняла сестренку за плечи.
– В следующий раз героем будешь ты! Пойдем в дом. Уже холодно, а ты без пальто.
Они обогнули воронку от бомбы посреди их импровизированного поля боя и рука об руку побежали к многоквартирному дому. Впереди, у кирпичной стены, сидели на корточках трое братьев и что-то рассматривали на земле. Их было никак не обойти, только если перепрыгнуть огромную лужу. Мэри понимала, что Лотти через препятствие не перебраться – только чулки перепачкает и замочит, а новых у нее нет; еще, чего доброго, замерзнет.
Мэри выждала несколько секунд, сгорая от нетерпения. Краем глаза она уловила движение – это крыса показалась из руин в поисках объедков.
От голода скрутило живот. Мэри поджала губы, постукивая ногой и разглядывая мальчишек в надежде, что один из них посторонится и они смогут пройти. А потом вдруг ринулась вперед и с громким «извините» протиснулась мимо братьев. Лотти шла за ней по пятам, стараясь не сделать ни одного неверного шага. Но все же бедняжка оступилась и схватилась за одного из мальчишек, чтобы не упасть. Мэри обернулась и прочла на лице сестренки, осознавшей свою промашку, неподдельный ужас.
Этим мальчишкой оказался двенадцатилетний Джимми Майер, тупой и злобный, как загнанный в угол барсук. Лотти прекрасно знала, что с Майерами шутки плохи, но отчитывать ее было слишком поздно.
Джимми вскочил и с пунцовым лицом накинулся на сестер:
– Вы что удумали? Решили, что можно тут шнырять, как две бездомные кошки?
Его братья загоготали. Один из них изобразил кошачий вой, и тогда второй заржал еще громче.
Лотти смотрела на Джимми, разинув рот. Ее маленькая ладошка дрожала в руке Мэри.
Джимми несколько раз ударил себя кулаком по ладони.
– Надо бы тебя кое-чему поучить.
Волна злости прокатилась по Мэри, щеки у нее запылали. Она схватила Лотти за плечи и толкнула вперед.
Это движение застало Джимми врасплох. Он сощурился.
– Да я вам обеим урок преподам, – угрожающе произнес он, засучивая рукава своего чересчур короткого пальтишки. – Малявки. Ох и весело будет смотреть, как вы хнычете!
Его взгляд стал точно таким же, как у дворовых собак, которые рыщут среди домов, а если их прижать к стенке, не сдаются без боя. С мальчишками тоже никакие умасливания не помогут.
Мэри сощурилась. В венах вскипел адреналин.
– Это я тебя проучу!
А в следующий миг ее кулак влетел Джимми в лицо.
Хулиган испуганно взвыл и схватился за разбитый в кровь нос, отшатнувшись от девочек.
– Идем, – скомандовала Мэри, взяв сестру за руку.
Она потащила Лотти за собой, огибая кучки кирпича и воронки в земле, заполненные грязной водой. Дождь заливал ей лицо, капли собирались на ресницах. Нос почти онемел от холода. Мэри обернулась: погони не было. Кажется, мальчишки начали ссориться между собой, так что Мэри сбавила скорость, выдыхая облачка белого пара.
На подходе к дому она обвела взглядом просевшую крышу и пятна черной плесени на кирпичном фасаде у входной двери, с которой пластами слезала синяя краска. Девочка распахнула дверь и поднялась на второй этаж. Когда она переступила порог родной квартиры, ее не встретили ни тепло, ни уют. То ли кончился уголь для растопки, то ли весь жар выветрился в открытую входную дверь, пока они с Лотти играли.
– Мам! – позвала Мэри.
Ответа не последовало.
Лотти шмыгнула в квартиру, уселась на ящик из-под молока, одернула потрепанный коричневый свитер и обхватила руками худенькое тельце. Мэри плотно закрыла и заперла дверь.
– Тут тоже холодно, – пожаловалась Лотти, еще разок утерев нос рукой.
– Сейчас разожгу огонь.
Тесная гостиная была заставлена перевернутыми ящиками из-под апельсинов и молока. Еще здесь было единственное потертое кресло – на нем всегда сидела мама. Те вечера, когда она была дома, с детьми, она устраивалась в кресле, попивала виски и что-нибудь штопала или вязала. Вязание она очень любила и принималась за него всякий раз, когда удавалось раздобыть немного пряжи; спицы так и сверкали у нее в руках, то и дело позвякивая. Это были чудесные вечера, время семейного единения. Но с каждым месяцем их становилось все меньше. Мэри уже и не помнила, когда они последний раз вот так сидели втроем у огня. Сейчас у них едва-едва хватало угля, чтобы не умереть от холода.
Печь за ржавой решеткой на скрипучих петлях была холодной и темной. Пол перед ней усеивала угольная крошка, и Мэри нагнулась, чтобы смести ее в сторонку. Потом скомкала старую газету и начала выкладывать растопку.
– Завтра еще дров принесем, – прошептала она. Это была их с Лотти работа. Мама редко бывала дома, и ее совершенно не волновало, горит ли огонь в печи, – во всяком случае, так она огрызалась, когда девочки спрашивали ее об этом.
Когда появлялись деньги, она покупала уголь, но остальное лежало на плечах дочек.
Лотти устроилась на полу и стала наблюдать, как трудится Мэри. Малышка повыше подтянула ноги, и оба больших пальца высунулись из дырок в ботинках и чулках.
– Однажды я перееду туда, где тепло! – объявила Лотти, снова утирая промокший нос. – Тепло и сухо!
– Там мы будем каждый день апельсины лопать! – добавила Мэри, с улыбкой посмотрев на сестру.
– Ага! И большие сосиски!
– С картошкой и подливкой! – Мэри облизнулась, представляя, как прокусывает хрустящую корочку сосиски и во рту растекается божественный вкус соленого мясного сока. Она такое ела разок, когда ей было четыре года и они ездили в гости к бабушке с дедушкой, на север. Те жили в собственном доме со своим двором и хозяйством. Мэри частенько думала, получится ли их теперь отыскать, но где именно жили дедушка с бабушкой, она не помнила, да и с тех пор они больше не виделись.
– Вот здорово! – воскликнула Лотти. В глазах у нее плясали отсветы огня, разгоревшегося в печи.
Мэри вздохнула и погладила сестренку по щеке, заправив ей за ухо прядку сальных волос.
– Обещаю, однажды я тебя накормлю до отвала. Даю слово.
* * *– Лентяйки, что это вы тут устроили? Однажды весь дом к чертям спалите, помяните мое слово!
Мамина пощечина обожгла кожу, и только потом затуманенный сном разум различил слова. Девочка вскочила, еще не успев толком проснуться. Половина ее тела была согрета огнем из печи, но бок, на котором она лежала на полу, оставался холодным.
Мама потрясла Лотти за плечо, чтобы разбудить, а потом пошла подложить в огонь дров.
– А чай где? Можно подумать, я ничему путному вас никогда не учила!
– Прости, мам, я задремала. – Мэри потерла щеку. След от удара еще болел.
– Пошевеливайся, не то пожалеешь. Я голодна как волк! Весь день работала без продыху, и вот чем меня дома встречают! Вот ведь бездельницы, разлеглись тут, как две королевны! А ну за дело, не то обеих высеку!
В доме было темно, только отблески огня, танцующие на перепачканных стенах, разбавляли мрак. Ночью здесь было жутковато. Мэри не любила темноту, но не так сильно, как Лотти. Она храбрилась перед младшей сестренкой и твердила ей, что ночью бояться нечего, но и сама слабо в это верила.
На самом деле поводов для страха было немало. Крысы, готовые полакомиться твоим лицом, дворовые кошки, которые решили поохотиться на крыс и задержались в доме, – если в это время проснуться, пойти за стаканом воды и встретиться с ними, тут и умереть с перепугу недолго. Мама чаще всего возвращалась домой пьяной, и тогда ее любовь к тонкой розге, висящей за дверью спальни, становилась сильнее. Она беспощадно и энергично хлестала Мэри по ногам, но если пыталась достать и Лотти, старшая сестра закрывала малышку своим телом, пока та плакала у нее в объятиях. Вот только такой героизм лишь сильнее злил маму, и ноги Мэри покрывались кровавыми рубцами.
Но хуже всего было в те дни, когда матушкины дружки захаживали в гости и ночевали у нее в койке. Всякий раз они оказывались даже пьянее ее, пялились на сестер затуманенными выпивкой глазами и отпускали шуточки, которых Мэри толком не понимала. Маму они смешили до такой степени, что лицо у нее становилось пунцовым. В такие ночи Мэри заставляла Лотти ложиться у стенки в их общей кровати, а сама следила за дверью.
Сейчас нужно было первым делом зажечь единственную электрическую лампочку в гостиной. Мэри щелкнула выключателем – и ничего, ни единого проблеска. Тогда она проверила второй выключатель, над кухонной раковиной, но и здесь света не было.
Кажется, электричество, которое они оплатили, вставив шиллинг в счетчик под лестницей, кончилось, и чтобы его вернуть, нужно было опять внести плату, но Мэри понимала: сегодня приставать с этим к матушке не стоит. Делать нечего. Придется заваривать чай в темноте или при свече, если она найдется.
Мэри обыскала шкафы и нашла свечной огарок в буфете над раковиной. Она зажгла его и поставила на маленький кухонный столик, предусмотрительно подсунув под ножку кусочек картона, чтобы стол не шатался и свеча не упала. Потом Мэри отрезала три кусочка черствого хлеба и сыра, который был завернут в вощеную бумагу и хранился в крохотном ящике под скамейкой. Жаль, что совсем нет свежего молока для Лотти. Изможденная худоба и бледность сестры пугали Мэри. Девочка заварила чаю и добавила к нему спитой заварки, оставшейся с утра, чтобы кипяток хоть немного пропитался вкусом. В жестянке еще остался сахар, так что Мэри насыпала каждому в кружку по чайной ложечке и накрыла на стол.
Да еще этот кашель, который сотрясал худенькую фигурку Лотти с тех самых пор, как малышка подхватила грипп прошлой зимой. Иногда личико у нее совсем синело, вызывая страшную мысль: если Лотти умрет, Мэри останется одна-одинешенька. Больше до нее никому не было дела, никто не держал ее за руку и не льнул к ней в холодные ночи. Мэри не могла потерять сестренку, поэтому все свое время посвящала попыткам восстановить ее здоровье: крала фрукты на улицах, таскала из местной пекарни вчерашний хлеб.
В конце концов Лотти поправилась, но мучительный влажный кашель никуда не делся. Он тревожил Мэри всякий раз, когда она его слышала. Она твердо решила поставить малышку на ноги, добывать для нее еду посытнее, найти вторую пару шерстяных носков или теплое пальто – что угодно, лишь бы Лотти пережила очередной день.
– Чай готов! – крикнула Мэри.
Она поставила три тарелки вокруг свечи, чей огонек вздрагивал и мерцал от порывов сквозняка, просачивающегося в щели в штукатурке.
Вся семья уселась за стол: Лотти рядом с Мэри, а мама напротив. Матушка ела медленно, то и дело прикладываясь к побитой жестяной кружке с виски. Девочки жевали молча. Хлеб комом встал у Мэри в горле – он был сухим и плохо прожевывался. Девочка набрала в рот чаю, чтобы немного размягчить пищу, и наконец сглотнула. Чай был слабым, но очень сладким, и пустой желудок тут же пронзили голодные спазмы.
В неверном свете матушкино лицо казалось призрачным: запавшие щеки, темные провалы вместо глаз. Она прикрывала плечи вязаной шалью, пряча дыру на вороте, под которой виднелась алая ссадина. Мэри гадала, что же случилось, но спросить боялась – далеко не всякий вопрос можно было смело задать матери. Девочка на горьком опыте усвоила, что любое замечание, которое придется матушке не по душе, закончится оплеухой или подзатыльником. Правда, порой слова срывались с губ неожиданно, и Мэри, потрясенная собственной дерзостью, даже не успевала увернуться от маминой ладони.
– Я сегодня потеряла работу, – неожиданно сообщила мама.
У Мэри екнуло сердце. Теперь не видать им денег на хлеб, сыр и оплату счетчика под лестницей. И на новое пальто для Лотти. Не говоря уже о том, что без работы мамино настроение испортится еще сильнее. Но Мэри знала: этими страхами делиться не стоит. Их надо держать при себе, как и тряпичных кукол, сделанных из обрезков одежды, которая стала мала: Мэри думала о них тайком, одевала в обноски и берегла, но вслух никогда не упоминала.
Лотти и Мэри обменялись встревоженными взглядами. Глаза у Лотти были большими и печальными, как у перепуганного олененка. Мэри захотелось прижать ее к себе, сказать, что все будет хорошо. Вот только матушка терпеть не могла всякие нежности, поэтому Мэри просто робко улыбнулась сестренке.
– У меня было так паршиво на душе, я жалела себя и злилась. Кто вообще дал этому мерзавцу Фрэнку право увольнять меня, если я решила передохнуть, когда колени совсем разболелись от непогоды? Тоже мне, старый козел, который мнит о себе бог весть что! Но сегодня я встретила дам, которые обходили Бетнал-Грин и рассказывали об одной возможности. Я подумала: нам с моими девочками новые возможности не помешают, послушаю-ка, что они предложат. Это ведь шанс на лучшую жизнь!
– А что за шанс, мам? – спросила Лотти.
Матушка улыбнулась младшей дочери, подперла щеку рукой. В полумраке глаза у нее заблестели.
– Они завтра зайдут к нам и сами расскажут. Умойтесь и причешитесь, будьте умничками! Завтра все изменится к лучшему. Помяните мое слово.
У Мэри сжалось сердце. Мамин рассказ ей совсем не понравился: о какой бы возможности ни шла речь, девочку пугали такие слова из уст матери. Хотя, может, в этот раз все сложится по-другому. В конце концов, хуже уже некуда: приходится постоянно сидеть дома с мамой, потому что нет зимних пальто и обуви, да еще с пустым желудком, которому светит разве что глоток подслащенной воды или жалкие крохи, которые удается украсть из магазинчика на углу. Однажды Мэри поймают, и что тогда будет с Лотти?
– Хорошо, мам, – ответила она.
Лотти последовала ее примеру.
– А теперь марш спать. Сладких снов вы сегодня не заслужили – нечего было лентяйничать весь день! Вижу, пока меня не было, вы и палец о палец не ударили: дома совсем не прибрано! Скоро ко мне заглянет приятель, Стэном его звать, и не вздумайте мне мешать. Человек он хороший и может нам подсобить, если правильно себя вести. Но если он вас увидит, шансов у меня поубавится, так что не попадайтесь нам на глаза. Если я хоть одну из вас сегодня замечу, пожалеете, что встали с кровати.
Мэри торопливо повела Лотти вверх по узкой лестнице. Одна из ступенек была сломана – она покосилась и торчала так, что об нее легко можно было запнуться, если не обойти. Потом сестры потерли зубы пальцами: Мэри видела, как дети из типовых домов в нескольких улицах отсюда хвастались друзьям новыми зубными щетками, вот она и решила, что пальцами можно добиться такого же результата. Потом они умылись перед сном и взобрались на маленькую кровать, стоявшую в одной комнате с маминой койкой. Помещение разгораживала старая простыня, висевшая на веревке и прищепках.
– Ложись первая, – скомандовала Мэри. – Раз уж у мамы сегодня гость.
– Не понимаю, почему из-за этого мне приходится спать у холодной стены, – проворчала девочка, забравшись под тонкое одеяло и свернувшись калачиком, подложив кулачки под подбородок.
– Потому что я так сказала, – отрезала Мэри. Ей не хотелось раньше времени уничтожать остатки сестринской невинности.
Лотти сдвинула брови и выпятила нижнюю губу.
– Только не забирай себе одеяло! Я и так до костей промерзла!
– Не буду. – Мэри устроилась рядом спиной к спине сестренки и подтянула колени к самой груди, чтобы сохранить побольше тепла.