Виллет

Она приготовилась ко сну. И я направилась к своей постели, которая стояла здесь же, в каморке при ее комнате. Минула тихая ночь, и, верно, так же тихо настал последний час мисс Марчмонт, безмятежно и милосердно: утром ее нашли бездыханной, почти остывшей, зато покойной и умиротворенной. Ее внезапная оживленность и перемена настроения были предвестниками удара, одного припадка хватило, чтобы оборвать жизнь, столь долго омраченную страданием.

Глава V. Новая страница

После смерти моей госпожи я опять осталась совсем одна и была вынуждена искать новое место. Тогда мои нервы, должно быть, были слегка – совсем слегка – расстроены. Признаю, выглядела я не лучшим образом: худая, изнуренная, осунувшаяся – будто не спала ночами, будто работала до изнеможения, будто погрязла в долгах и осталась без крыши над головой. Впрочем, долгов у меня не было, и деньги кое-какие имелись: пускай мисс Марчмонт и не успела мне помочь, как намеревалась той ночью, за службу мне сполна заплатил ее двоюродный брат и наследник, прижимистого вида человек с заостренным носом и узким лбом, который, как я много позже услыхала, оказался настоящим скрягой – полной противоположностью своей щедрой родственнице, чью память и по сей день чтят бедняки. Имея в распоряжении пятнадцать фунтов, здоровье, пошатнувшееся, но не сломленное, и душевные силы в аналогичном состоянии, я вполне могла считать свое положение более завидным, чем у многих. Однако я находила его непростым, и всю его затруднительность я осознала в день, когда осталась ровно неделя, чтобы покинуть нынешний приют, при этом нового не наблюдалось.

Мне было больше не к кому обратиться за советом, кроме моей старой няни, и я отправилась ее повидать в крупное имение неподалеку от дома мисс Марчмонт, где она теперь служила экономкой. Я провела с ней несколько часов; она постаралась меня утешить, но не знала, чем помочь. С тяжестью на душе я ушла от нее уже в сумерках. Мне предстоял обратный путь в две мили; стоял ясный, морозный вечер. Несмотря на одиночество, бедность и трудности, мое сердце, питаемое и ободряемое силой юности – на тот момент мне еще не минуло и двадцати трех лет, – билось легко и спокойно. Я уверена, что спокойно, иначе я дрожала бы на той дороге среди стылых полей, где поблизости не виднелось ни деревеньки, ни фермы, ни домика: я робела бы, ведь луна не освещала мне путь – лишь слабые звезды; я робела бы еще больше, ведь сегодня северная сторона неба вдруг озарилась странными, подвижными всполохами – полярным сиянием. Однако его появление вселило в меня нечто противоположное страху. Оно будто придало мне свежих сил. Я вдохнула их вместе с холодным, колючим воздухом. На ум пришла смелая затея, и моему уму хватило ресурса ее принять.

«Уезжай из этой глуши. Отправляйся в другие края».

«Куда же?» – возник следом вопрос.

Далеко заглядывать мне не пришлось; обращая взор из скромного поселения, расположенного на широкой, плодородной равнине в сердце Англии… воображение нарисовало мне то, что я еще никогда не видела наяву, – я увидела Лондон.

На следующий день я вернулась в имение, вновь попросила повидать экономку и поведала той о своем решении.

Миссис Баррет была женщиной степенной и рассудительной, хотя о мире она знала едва ли больше моего; однако, несмотря на степенность и рассудительность, она и не подумала обвинить меня в сумасбродстве – что неудивительно, ведь моя серьезность до сих пор служила подобно серому плащу с капюшоном. Благодаря ей я могла без последствий, как и без чьего-либо одобрения, позволить себе поступки, за совершение которых некоторые сочли бы меня мечтательной или даже экзальтированной, выкажи я смятение или возбуждение.

Когда, возясь с апельсиновой цедрой для джема, миссис Баррет неторопливо размышляла о возможных трудностях, за окном промчался мальчик и вбежал в комнату. Прелестный ребенок, смеясь и приплясывая, подскочил ко мне – мы уже знали друг друга (как и я его мать – молодую замужнюю дочь хозяев дома), – и я посадила его к себе на колени.

Теперь мы с матерью мальчика занимали разное положение в обществе, но раньше учились в одной школе: тогда я была десятилетней девочкой, а она – шестнадцатилетней девицей; я помнила ее миловидной, но посредственной ученицей на класс младше меня.

Я любовалась темными глазами мальчика, когда в комнату вошла мать, молодая миссис Ли. Какой же красивой и доброй женщиной стала та благонравная, хорошенькая, пусть и слегка недалекая девушка! Замужество и материнство изменили ее так, как, по моим наблюдениям, меняли и более бестолковых девиц. Меня она не вспомнила. Я ведь тоже изменилась, хотя, боюсь, не в лучшую сторону. Я и не попыталась напомнить о себе, к чему? Она пришла, чтобы забрать сына на прогулку; за ней следовала няня с младенцем на руках. Я упоминаю нашу встречу лишь потому, что миссис Ли говорила с няней по-французски (очень дурно, к слову, и с безнадежно дурным произношением, чем невольно вызвала в памяти школьные годы) – так я и узнала, что ей служит иностранка. Ее сын бегло щебетал на французском. Когда они все ушли, миссис Баррет заметила, что молодая госпожа привезла эту няню с собой два года назад по возвращении из поездки на материк, что с иностранкой обращаются почти так же хорошо, как с гувернанткой, и вся ее работа состоит из прогулок с младенцем и болтовни на французском с мастером Чарльзом. «А еще, – прибавила миссис Баррет, – по ее рассказам, за границей полно англичанок, которые припеваючи живут в семьях, как и она».

Я запомнила эти сведения, словно рачительная хозяйка, что хранит будто бы бесполезные лоскутки и обрывки, дабы ее прозорливый ум попозже нашел им применение. Перед моим уходом старая нянюшка дала мне адрес одной чопорной, благопристойной гостиницы в столице, где некогда имели привычку останавливаться мои дядья.

Поездка в Лондон уготовила мне куда меньше опасностей и трудностей, чем может подумать читатель. На самом деле дорога заняла всего пятьдесят миль. Моих средств хватало на билет, несколько дней проживания и обратный путь, если бы не удалось найти причины задержаться. Эту поездку я воспринимала как краткую передышку после тяжких трудов, а не как роковое приключение. Обо всех своих делах стоит отзываться сдержанно: это сохраняет спокойствие ума и тела, в то время как от красноречивых замечаний и тому, и другому свойственно бросаться в жар.

Тогда дорога в пятьдесят миль занимала один день (напомню, речь идет о прошлом: мои волосы, которых долго не касался иней прожитых лет, наконец побелели и теперь под белым же чепцом напоминают о снеге). Сырым февральским вечером, около девяти часов, я приехала в Лондон.

Знаю, мой читатель не будет рад, если я примусь подробно и художественно описывать первые впечатления, за что я не в обиде, поскольку у меня не было ни настроения, ни времени их смаковать; тому вовсе не способствовал поздний час в дождливый вечер, в этой пустыне, в этом Вавилоне, чьи простор и новизна стали серьезным испытанием трезвой мысли и самообладанию, которыми, за неимением более щедрых даров, меня наградила Природа.

Когда я сошла с дилижанса, непривычный говор извозчиков и другого люда вокруг поразил меня, словно иностранная речь. Еще никогда я не слышала столь рубленый английский язык. Однако мне удалось его понять и быть понятой самой, чтобы в сохранности доехать со своим сундуком до старого трактира, адрес которого мне дали раньше. Каким сложным, каким томительным и непонятным казался мой отъезд! В незнакомом городе, в незнакомом трактире, утомленная дорогой, сбитая с толку темнотой, дрожащая от холода, без опыта или подсказки, что мне делать дальше, я тем не менее должна была что-то делать.

Я решила довериться собственной рассудительности. Однако рассудительность вдруг растерялась и застыла, подобно другим моим качествам, и лишь крайняя необходимость заставила ее кое-как взяться за вверенное дело. Так, она расплатилась с носильщиком: учитывая непростые обстоятельства, я не виню ее за то, что она позволила себя обсчитать; она справилась о комнате у полового, она робко позвала горничную, и, сверх того, она стойко вынесла надменность молодой особы, когда та пришла в комнату.

Помню, эта горничная стала для меня образцом городской красоты и моды. Как ладно сидели на ней платье и чепец – я все гадала, где их пошили. Речь у нее была бойкая и отрывистая, говорила она так, словно меня отчитывала, а щегольской наряд ее словно тайком усмехался над моим простым провинциальным платьем.

«Что ж, ничего не поделаешь, – сказала я себе. – К тому же новый город, новые обстоятельства – я освоюсь».

Не теряя хладнокровия с маленькой высокомерной горничной и придерживаясь той же манеры с половым, похожим на священника в своем черном сюртуке и белой манишке, я со временем удостоилась их любезности. Думаю, сначала они приняли меня за прислугу, но потом изменили мнение и обращались со мной со смесью учтивости и покровительства.

Я прекрасно справлялась: перекусила, отогрелась у камина и, наконец, заперлась у себя. Но стоило мне опуститься на колени перед постелью, сложить руки на подушке и склонить голову, нахлынула ужасная тоска. Мое трудное положение вдруг встало перед глазами, подобно призраку. Странным, одиноким и почти лишенным надежды явилось оно мне. Что я делаю здесь, в великом Лондоне, совсем одна? Что я должна делать завтра? Какое будущее меня ждет? Кому до меня есть дело в этом мире? Откуда я пришла? И куда держу путь? Что мне делать?

Обильными слезами я смочила подушку, волосы, руки. Следом пришли мрачные, горькие раздумья, но все же я не жалела о сделанном шаге и не хотела отступать. Смутная, зато крепкая убежденность, что идти вперед лучше, чем назад – что со временем, пускай трудный и тернистый, мне непременно откроется путь, – возобладала над другими чувствами, ее сила заглушила остальные мысли, и я, наконец успокоившись, смогла помолиться и отправиться в постель. Едва я погасила свечу и легла, как низкий, глубокий, мощный звон огласил ночь. Сначала я не узнала этот звук. Но он повторился двенадцать раз, и с двенадцатым гулким, дрожащим, печальным ударом я произнесла: «Сегодня Святой Павел – мой заступник».

Глава VI. Лондон

На следующий день наступило первое марта, и когда я проснулась, встала и отдернула портьеру, то увидела, как сквозь туман пробивается солнце. Высоко над крышами домов, почти вровень с облаками, показалась величественная, округлая громада, темно-синяя и матовая – купол собора. Пока я смотрела на него, внутри меня что-то дрогнуло, вечно связанные крылья души моей слегка расправились, и я вдруг почувствовала, что до того я жизнь по-настоящему не знала, но вот-вот узнаю. В то утро моя душа разрослась так же быстро, как тыква пророка Ионы.

«Хорошо, что я приехала, – сказала я себе, наскоро одеваясь и приводя себя в порядок. – Вокруг витает дух великого Лондона, и он мне нравится. Разве это не удел малодушных – всю жизнь прятаться в глуши, позволив безвестности поглотить их дарования?»

Одевшись, я спустилась в столовую, не растрепанная и измученная после долгой дороги, а опрятная и отдохнувшая. Когда половой подал завтрак, я заговорила с ним спокойно, но весело; и после десятиминутной беседы мы уже знали друг о друге все необходимое.

Половой был седым пожилым мужчиной, который служил здесь, наверное, лет двадцать. Подсчитав в уме, я предположила, что он, должно быть, встречал моих дядюшек, Чарльза и Уилмота, которые часто останавливались в этом трактире пятнадцать лет назад. Я назвала их имена, половой их вспомнил сразу и с почтением. Обозначив наше родство, я тем самым наконец прояснила для него свое положение и произвела положительное впечатление. Он заметил, что я похожа на дядюшку Чарльза: полагаю, он был прав, потому что миссис Баррет не раз говорила то же самое. На смену его прежней неловкой в своей неопределенности манере пришла услужливая любезность, и теперь мои разумные вопросы получали внятные ответы.

Окно маленькой столовой выходило на узкую, совершенно тихую и вполне чистую улочку: редкие прохожие ничем не отличались от тех, что увидишь в провинции; никакой угрозы не предвиделось, и я решилась на вылазку в одиночестве.

Позавтракав, я вышла из трактира. Сердце наполняли восторг и радость: прогулка по Лондону без спутников уже казалась приключением. Я добралась до улицы Патерностер, давно облюбованной книготорговцами. Я зашла в лавку некоего Джонса и купила книжицу – роскошь, которую едва могла позволить, но я надеялась однажды подарить или отправить ее миссис Баррет. Мистер Джонс, деловой сухощавый мужчина, стоял за прилавком и казался величайшим из живущих, а я – одной из счастливейших.

То утро выдалось богатым на разнообразные впечатления. Дойдя до собора Святого Павла, я зашла внутрь и поднялась на купол, увидав оттуда весь Лондон с его рекой, мостами, церквями; я увидела древний Вестминстер и зеленые, залитые солнцем сады Темпла, и ярко-голубое мартовское небо над головой, и полупрозрачную дымку между ними.

Спустившись, я отправилась бродить куда глаза глядят. В тихом упоении свободой и весельем я вдруг оказалась – сама не знаю как – в самом центре городской суеты. Я наконец увидела и почувствовала Лондон по-настоящему: я попала на Стрэнд-стрит и прошлась по Корнхилл, я влилась в жизнь вокруг, я смело пересекала шумные перекрестки. Эта прогулка, еще и в полном одиночестве, подарила мне, возможно, безрассудное, зато неподдельное удовольствие. В дальнейшем я повидала и Вест-Энд, его парки и великолепные площади, но Сити пришелся мне по сердцу куда больше. Сити будто не терпит легкомыслия: он весь в заботах, спешке, трескотне, но исключительно по делу. Сити живет работой, а Вест-Энд – развлечениями. Вест-Энд сможет приятно удивить, но Сити вас взбудоражит.

Когда я наконец утомилась и проголодалась (годами я не ощущала такой здоровый голод), то около двух часов дня вернулась в свой старый, сумрачный и тихий трактир. К обеду подали два блюда: простое жаркое и овощи, – и оба показались мне изумительными, они были куда вкуснее, чем легкие постные кушанья, которые кухарка посылала наверх моей доброй почившей госпоже и мне, и чей вид и вкус едва ли пробуждал в нас аппетит! С приятной усталостью я прилегла на трех стульях, поставленных в ряд (комната не могла похвастаться кушеткой), и задремала, а затем, проснувшись, провела в раздумьях два часа.

Мой душевный настрой и обстоятельства теперь наиболее благоприятствовали принятию нового, твердого, смелого – и, возможно, отчаянного – решения. Терять мне было нечего. Тихое отвращение к прежнему затворничеству перекрывало дорогу назад. Потерпи я неудачу в том, что придумала сейчас, кому это, кроме меня, навредит? Погибни я вдали от – дома, хотела я сказать, только дома у меня не было, – Англии, кто бы меня оплакивал?

Я могла пострадать, но к страданию я привыкла: сама смерть не внушала мне того ужаса, который, как я думала, внушает особам более нежного склада. Уже тогда мысль о смерти я принимала спокойно. Так, готовая к любому исходу, я разработала план действий.

Вечером того же дня я справилась у своего нового друга, полового, о судах, идущих до одного европейского порта – Бу-Марин. Попусту время тратить не стоило. Сегодня же я должна была отправиться в путь. Вероятно, придется прождать до утра, прежде чем ступить на борт, но опаздывать мне не хотелось.

– Лучше сразу поезжайте к пристани, мэм, – посоветовал половой.

Я с ним согласилась. Рассчитав меня и получив в благодарность за помощь вознаграждение, которое, как я понимаю теперь, было по-королевски щедрым или даже нелепым в его глазах – и действительно, убирая деньги в карман, он слегка улыбнулся, выдав свое мнение о savoir-faire[5] своей дарительницы, – половой пошел искать экипаж. Отрекомендовав меня извозчику, он велел ему ехать к пристани, а не везти меня к лодочникам, что тот пообещал исполнить, но слово не сдержал: наоборот, оставил меня, будто жертвоприношение, подал, будто скворчащее жаркое, высадив прямо у лодочников.

Я оказалась в неприятном положении. Стояла глухая ночь. Извозчик, взяв плату, тут же укатил, а среди лодочников разгорелась борьба за меня и мой сундук. Их ругань до сих пор звенит у меня в ушах: она потрясла меня больше, чем та ночь, или внезапное одиночество, или вся абсурдность этой сцены. Один схватился за мой сундук. Я молча наблюдала за ним и ждала, но когда другой схватился за меня, я заговорила, смахнула его руки, наконец ступила в лодку и строго приказала, чтобы сундук поставили рядом: «Вот здесь», – что было немедленно исполнено, ведь стоило мне выбрать лодку, ее владелец разом стал моим союзником. И мы отчалили.

Речные воды темнели подобно пролитым чернилам, на их поверхности мерцали огни домов и покачивались несколько кораблей; светя фонарем, я читала их имена, написанные крупными белыми буквами. Мы минули «Океан», «Феникс», «Консорт», «Дельфин», но мой корабль звался «Быстрым», и, кажется, он был пришвартован несколько дальше.

Мы скользили по черной глади, и мне вспомнились Стикс и Харон, перевозящий одинокую душу в Страну теней. Посреди реки, когда в лицо мне дул холодный ветер, а ночное небо проливало на голову дождь, когда общество мне составили два грубых лодочника, чья немилосердная брань терзала слух, я спросила себя, напугана ли я или несчастна. Ни то, ни другое. А в жизни мне часто доводилось испытывать сильные переживания и в более безопасной обстановке. «Как же так? – пробормотала я. – Кажется, я скорее бодра и внимательна, нежели подавлена и встревожена?» Я не могла себе это объяснить.

Наконец во мраке ночи белым засияло имя «Быстрого».

– Приплыли! – возвестил лодочник и сразу потребовал шесть шиллингов.

– Вы слишком дорого берете, – ответила я.

Он отгреб чуть в сторону и заявил, что не даст мне подняться на корабль, пока я не заплачу. Молодой мужчина – стюард, как я позже узнала, – с ухмылкой выглянул из-за борта в ожидании перепалки, к его разочарованию, я просто заплатила названную сумму. В тот день я трижды отдала кроны вместо шиллингов, но утешила себя, сказав, что такова цена опыта.

– Они вас обманули! – с радостью сообщил стюард, когда я взошла на борт.

– Я так и думала, – невозмутимо ответила я и спустилась на нижнюю палубу.

В дамской каюте я встретила дородную миловидную женщину. Я попросила ее показать мою койку, она одарила меня тяжелым взглядом и пробормотала что-то про странных пассажиров, которые заявляются в столь поздний час. Кажется, любезности от нее ждать не стоило. Какое у нее было лицо: такое красивое, такое надменное, такое холодное!

– Раз уж я поднялась на корабль, то с него не сойду, – заметила я. – Будьте добры, покажите мое место.

С неохотой она исполнила просьбу. Я сняла шляпку, разложила вещи и легла. Часть трудностей осталась позади, я одержала пусть скромную, но победу: мой бесприютный, неприкаянный ум на короткое время заслужил покой. Пока «Быстрый» не прибудет в гавань, от меня не потребуется больше никаких действий, но потом… Ах! Наперед я знать не могла. После изнурительного дня я пребывала в полузабытьи.

Горничная не умолкала всю ночь, но говорила она не со мной, а с молодым стюардом – ее сыном и точной копией. Он все время ходил туда-сюда, они спорили и ссорились и успели помириться раз двадцать. Горничная писала домой – отцу, как выяснилось, – она зачитывала отрывки вслух, ничуть не стесняясь моего присутствия, наверное, думала, что я спала. Некоторые строки проливали свет на семейные тайны, в письме часто упоминалась некая Шарлотта, младшая сестра, которая опрометчиво решилась на неравный брак по любви. Как же громко возмущалась старшая сестра этим неприглядным союзом. Почтительный отпрыск высмеивал послание матери. Та защищала свое письмо и сердилась на сына. Странная парочка. Женщине было лет тридцать девять, а может, сорок, но вид у нее был здоровый и цветущий, как у девицы. Резкая, шумная, самодовольная и вульгарная – ее ум и тело, казалось, не ведали ни перемен, ни увядания. Возможно, она всю жизнь работала с людьми, а в юности, скорее всего, подавала еду и напитки в трактирах.

Ближе к утру горничная увлеклась новой темой – Уотсонами, семейством пассажиров, которые должны были скоро приехать; она, вероятно, их знала и высоко ценила, поскольку выгоду они приносили приличную. По ее словам, она будто наследовала небольшое состояние, когда их пути с этой семьей пересекались.

Мы встали на заре, а когда совсем рассвело, на борт стали подниматься пассажиры. Горничная с особой пылкостью приветствовала Уотсонов, чей приезд вызвал немало суматохи. Всего их было четверо: двое джентльменов и две дамы. За ними следовала еще одна пассажирка, юная девушка, в сопровождении благородного, но апатичного на вид мужчины. Эти две группки резко различались между собой. Без сомнения, Уотсоны были семьей состоятельной, поскольку держались они с достоинством людей, уверенных в своем богатстве. Дамы – обе молодые, а одна еще и красавица каких поискать – были одеты дорого, броско и совершенно неуместно для морского вояжа. Бархатные накидки, шелковые платья и цветы на шляпках больше подходили для променада или прогулки в парке, а не для сырой палубы. Джентльмены были приземистыми, плотными, невзрачными и простоватыми. Старший, наименее привлекательный и наиболее толстый из них, оказался мужем – или скорее женихом, как я полагаю, поскольку девушка была слишком юна – той красавицы. Это открытие глубоко меня удивило, но еще глубже я поразилась, когда увидела, что девушка вовсе не страдает из-за такого союза, а, наоборот, веселится чуть ли не до умопомрачения. «Ее смех, – подумалось мне, – лишь отголосок ее безумного отчаяния». С этой мыслью я тихо стояла в стороне, прислонившись к борту судна. Вдруг ко мне подошла она, со складным стулом в руке и улыбкой на устах; легкомысленность последней одновременно озадачила и встревожила меня, хоть девушка и показала идеальный ряд идеальных зубов. Она предложила мне сесть, я, конечно, отказалась, всячески продемонстрировав вежливость, и она беззаботно и грациозно упорхнула прочь. Наверное, она очень добра, но что вынудило ее выйти за человека, который больше походил на старую бочку?

Я залюбовалась другой пассажиркой, девицей в сопровождении джентльмена: светловолосая и хорошенькая, в простом платье с узором, соломенной шляпке и широкой шали, изящно накинутой на плечи, она выглядела по-квакерски скромно; впрочем, наряд был ей к лицу. Прежде чем спутник покинул ее, я успела заметить, как он присматривается к пассажирам на борту, будто оценивая, в какой компании оказалась его подопечная. С нескрываемым недовольством он отвел взгляд от ярких цветов богатых дам, затем взглянул на меня и обратился к дочери, племяннице или кем она ему приходилась: она тоже повернулась в мою сторону и слегка скривила прелестную верхнюю губку. Вероятно, моя персона или, быть может, мое простое траурное платье вызвало эту пренебрежительную гримаску. Хотя, скорее, и то и другое. Ударили в колокол, отец (потом я узнала, что она его дочь) поцеловал ее и спустился на причал. Наконец наш корабль отбыл.

Иностранцы говорят, что только английским девицам позволяют путешествовать в одиночестве, и дерзкая решимость английских родителей и опекунов вызывает у них глубокое удивление. Что касается jeunes Meess[6], некоторые считают их отвагу неженственной и inconvenant[7], другие же называют их невольными жертвами религиозных и просветительских веяний, которые опрометчиво подхватывают все без должного «надзора». Была ли эта девица из тех, кого можно спокойно оставить без присмотра, мне неизвестно: вернее, мне стало это известно лишь позже. Зато довольно скоро я узнала, что гордое уединение ей не по вкусу. Она раз или два прошлась по палубе, с кислой миной взглянула на разодетых в шелка и бархат дам и топчущихся вокруг них кавалеров, а затем подошла ко мне и заговорила:

– Вам нравятся морские путешествия?

Я объяснила, что моему отношению к морским путешествиям только предстоит проверка, ведь раньше я никуда не ездила.

– Какая прелесть! – воскликнула она. – Я даже завидую вашей неопытности: первые впечатления, знаете, очень приятные. А я так много путешествовала, что уже позабыла о своих: видите ли, пресытилась морем, да и всем остальным.

Я не смогла сдержать улыбки.

– Почему вы смеетесь? – с беззастенчивой прямотой потребовала она, что понравилось мне в ней куда больше, чем остальное.

– Потому что вы еще очень молоды и не можете ничем пресытиться по-настоящему.

– Мне семнадцать, – несколько уязвленно сказала она.

– Вам и шестнадцать дашь с трудом. Вам нравится путешествовать одной?

– Вот уж нет! Совсем не нравится. Десять раз я пересекла пролив одна, но потом решила, что хватит, и всегда завожу друзей.

– Вряд ли вы встретите много друзей сегодня, – ответила я, поглядывая на Уотсонов, чьи громкие голоса и смех разносились по палубе.

– Только не в этой одиозной компании. Таких пассажиров нужно отправлять в каюты третьего класса. А вы едете учиться?