Потерянная Мэри

– Моя первая мысль была: Харгрейв – предупреждение. Мне, – Джекки нервно дернулась, – или кому-то выше. Я не хотела это озвучивать, Рик, но думала точно о том же. Харгрейв в связке со мной, я – с судьей Торн и ее возможными планами. Так?

– Так, – признал Рик. – Судья планирует посадить на место главы архива своего человека. Своего сына, если называть все настоящими уже именами, потому что сколько можно юлить, мы здесь все свои. Отлично, кто бы был против, кроме самого капитана Торна, потому что он только и делает, что бегает по пескам и затопленным поселениям от кабинетной карьеры. Если удар по Харгрейву связан с тобой, это вполне может значить: «Не суйтесь, бейлиф, следующим будет ваш сын». Судья ведь достаточно проницательна, чтобы это увидеть. Ну, могли и тебя прикончить…

В связи с последним предположением особой уверенности Рик не излучал.

– Я и без того каждый раз думаю, что меня пристрелят, когда я подхожу к зданию парламента, – Джекки посмотрела на карту на стене, не обнаружила там ничего интересного и отвернулась.

– Или кто-нибудь швырнет в твой транспорт взрывное устройство. Но это будет тебе лично, потому что ты многим успела прищемить хвост.

– Для умысла поразительно грубо сработано, – Джекки дошла до стола, решительно сдвинула сиротливую стопку и уселась на свободное место. – Я сомневаюсь, что сработано в принципе, на таком уровне дураки не играют.

– Не спорю, но об заклад не побьюсь. И слезь немедленно со стола. На таком уровне дураки не играют, но что если играет совсем не дурак?

Рик сунул руку в одну из бумажных куч, и Джекки, с недовольством покинувшая свое место, уставилась на него с хмурой гримасой.

– Договаривай, раз начал. Давай еще раз: судья Торн и генерал Джервис, власть судебная и власть исполнительная, в парламенте стоять против них двоих некому, так? Ты пытаешься намекнуть, что они пошли друг против друга, что они могут пойти друг против друга. Эффектно, но даже как допущение не выдерживает критики. – Джекки взяла протянутый лист. – Что это?

Рик не ответил, и ей пришлось вникать. Почерк на заявлении оставлял желать лучшего, и хотя сама Джекки не могла похвастаться каллиграфией, спустя пару абзацев она готова была завыть. Рик ждал и не проявлял нетерпения, и поняв, что Джекки продралась через каракули, произнес:

– Не выдерживает. Теперь смотри, – тон его звучал подозрительно незаинтересованно, – в два разных города с разницей в пару лет подкинули двух детей, рожденных определенно от одной матери.

– Или отца, – парировала Джекки и помахала перед носом Рика заявлением. Связи между возможной – по версии Рика, сама она считала это вздором – враждой судьи Торн и генерала Джервиса и подкидышами она не видела. – Шесть пальцев… не отмахнешься. Но с каких пор родильницы из квартала Пару приносят ненужных младенцев на третью линию и тем более таскают их в Линкольн?

– Авария – случайность, нападение на архив – провокация, но подкидыши, которых невозможно не связать? Под носом Джервиса расселились седитионисты и осмелели до такой степени, что заходят в крупные города и оставляют детей на попечение государства, от внимания которого сами сбежали чуть раньше. Полуголодные, полуживые, больше похожие на призраков, чем на людей, они крадутся в ночи на центральные линии и никого не боятся, – живописал Рик, а Джекки все больше мрачнела. – Если не судья и генерал пошли друг против друга, но я этого и не говорил.

Джекки еще раз посмотрела на исписанный листок и села. Рик занялся бумагами, а она барабанила пальцами по столу и думала, что может ему возразить и что ей тоже пора найти себе какое-нибудь безобидное и раздражающее других занятие. Например, стрелять по паукам, забредшим в кабинет, или ковырять острием кинжала подвернувшееся под руку государственное имущество.

Беглецы существовали всегда, и до Бедствия, и после. Те, которые были до, погибли все до единого – их территорией было безлюдное северо-западное побережье, и их смыло гигантской волной, когда мир начал рушиться. Океан разлился на сорок пять миль, разметав по камням и скалам тела и обломки, и вернулся через несколько дней добить тех, кто уцелел. До сих пор были камни и скалы, и соленые пятна болот, в которых находили тела и вещи. До Бедствия бежали преступники и изгои, неудачливые игроки, должники, кто угодно, их всех объединяло одно: их искали, чтобы лишить свободы, забрать свое или просто убить. Никто из них не бежал добровольно.

После Бедствия в одиночку стало не выжить. Цунами и ураганы, проливные дожди и холод согнали спасшихся людей за укрытия гор, в центр Скайда, и после первого шока, спустя пару месяцев, когда стало ясно, что мир изменился до неузнаваемости и все, что было важным, кануло в небытие, началась резня. Это была бойня – война за ресурсы, за разорванную теплую куртку, за кусок хлеба, за глоток чистой воды. Бунты удалось подавить, зачинщиков и особо рьяных в назидание казнили на площади, вспомнив лихие старые времена, и тела их еще долго болтались на виселице на радость падальщикам.

Установили порядок, наладили жизнь, и через несколько лет из первого нового поселения сбежал первый седитионист. Тот, кто был недоволен изматывающим трудом, невыносимыми условиями жизни, постоянным недоеданием, холодом и безнадежностью. Его тело нашли спустя неделю в нескольких милях от поселения. Хищники тоже бежали прочь с побережья, отвоевывая территории у сытых и жирных обитателей холмов и равнин, и им не хватало покорной, не умеющей скрываться и защищаться еды.

Поселения продолжали покидать. За пределами охраняемых мест беглецов ждали мнимая, полная лишений свобода и очень быстротечная жизнь. Ни одного седитиониста не удавалось взять живьем или в здравом уме, чтобы спросить их, чего ради они скитаются по континенту. Голод и жажда, жара и холод, дикие звери, травмы, болезни – причин для внезапной смерти или мучительной медленной гибели можно было отыскать пару десятков. Седитионисты в отчаянии нападали на небольшие общины и транспортные колонны, их преследовали, обнаруживали и окружали – те, кто еще сохранил подобие разума, делали все, чтобы не возвращаться. Они бросались со скал, разбиваясь, и не всегда сразу насмерть, наспех крутили петли на ветках деревьев, обрывали жизни кривым затупленным ножом.

Джекки видела протоколы осмотра найденных тел. Жизнь беглецов-отщепенцев была коротка, и только падальщики пировали на свежих костях.

– Седитионисты подбрасывают младенцев в центр города, – Джекки снова заглянула в заявление. – С каких пор они так поступают? Кто-то дважды скрывал беременность, не имея квоты, вот и все. Кто-то два года назад жил в Линкольне, сейчас живет здесь. Это легко проверить.

– Если не генерал и судья друг против друга, против них пошел кто-то третий, и это удар откуда-то сбоку, причем неумелый удар. – Рик как будто прослушал все, что Джекки успела привести как весомые аргументы. – Этот третий уже просчитался или не просчитал, он отвратно знает Торн. Нападение на архив подорвет ее репутацию, если судья будет настолько глупа, – а она не будет, это промашка, – что тут же воспользуется этим и начнет расставлять своих людей на освободившиеся посты. С генералом ситуация хуже, последний случай бегства зафиксирован четыре года назад, и вряд ли кто-то из них дожил до наших дней. У отца больше шансов выжить, чем у матери, но если выяснится, что кто-то из беглецов жив, генералу придется туго.

Рик, закончив монолог, поднялся, отошел к угловому шкафу, и Джекки с досадой увидела, что он и оттуда достает слежавшиеся стопки. На пол летел мелкий бумажный хлам – часть документов рассыпалась в руках: как ни береги, время безжалостно.

– Эндевор и Линкольн. Третья линия у нас – многоквартирные дома высокопоставленных государственных служащих, а окраина Линкольна… Линия два – шесть, недалеко от кампуса старших классов, рядом многоквартирные дома и резиденции, – морща лоб, припоминала Джекки, все сильнее убеждаясь в несостоятельности версии Рика. – Больше похоже на то, что ребенка кто-то специально принес… чтобы свалить на седитионистов.

Она встала, кинула заявление на стол и подошла к висевшей на стене карте Скайда. Сколько она помнила себя в управлении, столько помнила и эту карту с сотнями пометок, местами стертую до дыр. Кто ее нарисовал и когда, Джекки не знала, но сама несколько раз наносила и убирала места, где появлялись седитионисты. В самую свежую дырку она потыкала пальцем, но дырка была от Эндевора и Линкольна далеко и образовалась два года назад. Тогда была обнаружена последняя группа – уже не людей, нелюдей, давно одичавших.

Джекки вернулась к столу, нащупала под бумагами ручку, подошла к карте и поставила на ней жирный крест. Рик приблизился, убедился, что она не промахнулась с местом, и потряс перед Джекки найденными записями.

– Тут покойники, – сказал он, ловко разделяя пачку на две части, – и тут тоже. Так что можешь поставить еще один крест, вон там, чуть западнее. Это те, которые дали деру четыре года назад. Видишь, Джекки, какой тупик?

Рик бросил на стол обе стопки. Как он разбирался во всем этом бедламе, Джекки не имела ни малейшего представления.

– Большинство сбежавших опознаны, если было что опознавать. Там парочку сильно объели… Но отдай все перепроверить, вдруг что-нибудь не учли. И если учли, моя новая версия: кто-то сбежал, а мы об этом не знаем. И сбежал довольно давно. Вот и жирный намек, что генерал зря сидит в своем кресле.

Точность опознания седитионистов была уязвимым местом – полевые патрули знали свое дело, но ошибка была не исключена.

– Младенец в Эндеворе выжил, врачи дают благоприятный прогноз. В списках четырехлетней давности, – Рик указал в направлении стола, и Джекки не находила в том, что там лежало, для себя ничего хорошего, – нет никого, у кого бы было образование. Беглецы, как правило, заканчивают начальные классы, девятая линия в свое время называлась… забыл. Неплохое словечко, на токуви значит «бегство», и последняя партия не исключение, все оттуда. Более ранние идиоты пересчитаны как покойники. Но кого-то мы упустили.

Рик смотрел на Джекки, она – на него. Социальное положение седитионистов не было новостью, и она не особенно понимала, что именно Рик имеет в виду, разве что у него имеется ряд опасений, и ее задача – подтвердить их или же опровергнуть. Опровержение казалось единственно вероятным. Даже если кого-то из седитионистов не учли, кто из тех, кто имел возможность и мотивы убрать и судью Торн, и генерала Джервиса разом, мог знать о рождении еще одного ребенка с шестью пальцами на ноге?

Джекки села и вернулась к тексту заявления. Ей мало что говорили медицинские термины, но одно она отметила: тот, кто принимал роды, применил какой-то запрещенный прием, и он оказался действенным. Мать могла от приема и умереть, но ребенок попал в госпиталь Эндевора. За два года до этого, пусть врачи тогда были бессильны помочь, еще один младенец с шестью пальцами оказался в госпитале Линкольна.

Рик зашел на свою сторону стола, но не сел, остался стоять. Полутень скрывала его лицо, и Рик был похож не на стража закона, а на политика. Джекки ожидала от него любой проникновенной речи – сегодня он был несказанно красноречив.

– На пятнадцать, в последние годы – тридцать убежавших мужчин приходилась всего одна женщина… – Рик издал невеселый смешок и выбрался из тени, а Джекки постаралась распознать, что на его лице: ухмылка, любопытство или вопрос, который он задал ей для того, чтобы самому разобраться в этом деле. – Женщины бегут за сотни миль голодать, рожают детей и осознают, что детям будет все-таки лучше там, откуда они сами бежали. До сих пор не знаю, повезло ли мне так, что меня подкинули на порог дома на окраине округа Марие, или моя мать была как те женщины с девятой линии, которые ходят беременные, если их не выдают, а патруль натыкается на еле живой кулек рядом с местной помойкой. – Рик говорил, глядя в стену, как делал всегда, когда речь заходила о чем-то личном.

– Ты поднимал архивные документы? Воспользовался положением? Чтобы ты знал, тебе это не в упрек.

– Поднимал. Но я в них не нашел ничего нового.

Джекки крутила на столе огрызок карандаша, размышляя, чем озадачить Кина, и расставляя приоритеты: допросить пострадавших в аварии архивистов и сдать материал в архив, ему там самое место, даже если Рик прав и это происшествие действительно повлекло за собой нападение и подкидыша. А вот ребенок – слишком приметный, он появился как нельзя кстати. Рик, выстраивая версии, руководствовался заинтересованностью, он сам был подкидышем, социальным сиротой. Он, как и сотни других, стал тем, кем стал, но от предвзятости не избавился, и Джекки это учитывала.

У нее не было нераскрытых дел, но каждый раз она допускала возможность. По всей видимости, такую вероятность не допускал уже Рик.

– Я проверю все данные, – сказала она, поднимаясь с места, а дальше соврала своему командиру в лицо: – Не представляю, с чего начать.

– У тебя, как обычно, все полномочия, – и Рик не был бы сам собой, если бы не прибавил: – Не сильно ими злоупотребляй.

Глава вторая. Ваше имя и место службы

Дождей не было почти месяц. До того, как из пустыни пришла песчаная буря, по улицам ежедневно бродили с ведрами сотрудники государственной службы эксплуатации и благоустройства и проклинали, наверное, тех, кто из унылого поселения, каким был когда-то Эндевор, и Джекки не застала те времена, сделал цветущий сад. Песок превратил зелень и цветы в подобие каменных мрачных скульптур, и когда налетал порыв ветра, застывшие изваяния вздрагивали, пытаясь стряхнуть с себя налипшую пыль.

На улице было безлюдно, на пятой линии кто-то протяжно кричал. Джекки понадеялась, что там уже на месте дежурный патруль, и подумала, что кто-то выбрал удачное время, чтобы подкинуть ребенка. И выбрал очень удачного ребенка, о котором никто не знал из тех, кто знать был обязан.

Возможность скрыть беременность существовала, но сомнительная даже на пресловутой девятой линии. Ни в Линкольне, ни в Эндеворе, ни в самом отдаленном поселении женщина на таком сроке не осталась бы незамеченной, вся надежда была на то, что люди держат рот на замке. Для людей, кроме обитателей квартала Пару, молчание было нехарактерно, и Джекки мысленно положила гирьку на воображаемые весы – на чашу, где лежала версия Рика Стентона. Объективности ради она представила седитионистку, бегущую в бурю на третью линию, – от реки Эмералд, по заметенной брусчатке, все выше и выше, прикрываясь рваной одеждой, прячась от ветра и пряча ребенка от посторонних глаз – мало кто выглядывал на улицу в такое время, да и мало что можно было рассмотреть, но риск быть обнаруженной оставался, и риск огромный. Джекки допускала, что мать могла бы пойти на подобное, и все же она уравновесила версии, добавив гирьку к своей.

Ребенка не бросили бы на произвол судьбы. Любое поселение, любая община, куда можно без особого труда подобраться и откуда можно так же легко уйти.

Ветер поднимал багровую пыль из пустыни Лис и гнал ее на восток. Мелкая, невесомая, она носилась в воздухе, от нее не спасала приложенная к лицу тканевая маска, пыль сводила с ума, от нее некуда было деться. Джекки шла, смаргивая слезы, и смотрела на качающиеся фонари. Сквозь маску, в красном облаке, они выглядели огнями на вратах самого пекла. Песок под ногами шелестел, словно Джекки шла по берегу реки, и это была все-таки не самая сильная пыльная буря. Второй уровень погодной опасности. Когда уровень станет третьим, Эндевор накроют колючие тучи.

Из мутного марева показался патруль государственной стражи. Сержант остановился, узнал Джекки, кивнул и быстро пошел дальше. Из-за бури часы обхода сбились, но патруль не спешил, следуя по привычному маршруту.

До того как отправиться в госпиталь, Джекки обрадовала Кина работой по новому делу и дала указание выяснить, кто из женщин детородного возраста за последние два года перебрался из округа Марие или Линкольна в округ Нэре, а именно – на девятую линию. В холле управления Джекки, воспользовавшись тем, что очередная группа вернулась с происшествия и отряхивалась возле двери, направила ее на третью линию. Больше ради того, чтобы отработать версию, чем рассчитывая, что кто-то и вправду мог что-то видеть. Джекки жила на третьей линии, знала ее превосходно, указала, какие дома и квартиры следует обойти, и не стала упоминать, что разглядеть крыльцо противоположного дома за зарослями бугенвиллий непросто даже в спокойный день.

Подкидыша нашли возле подъезда многоквартирного дома, находящегося в ведении образовательной комиссии. Не спящая из-за жары почтенная ментор различила под утро слабый писк и сперва посчитала, что в город забрел какой-то обессиленный зверь. Послушав подозрительный звук примерно четверть часа, ментор предположила, что зверь может быть опасен, разбудила мужа и попросила его посмотреть. Муж нашел на крыльце завернутого младенца и не долго думая отправился вместе с находкой в управление государственной стражи. Патруль наткнулся на него в десяти ярдах от подъезда.

Патрульные доставили подкидыша в госпиталь и составили рапорт, а уже по результатам осмотра младенца медиками рапорт двинулся выше – в цепкие руки полковника Стентона.

Возле приемного покоя стоял транспорт, суетились медики, и пыль лежала на их плечах кровавыми пятнами. Джекки толкнула неприметную дверь для персонала и быстро зашла. Капрал, дежуривший из-за бури внутри, отскочил к стене, потом, опомнившись, полетел к закрывшейся двери с тряпкой. Джекки сунула маску в карман, стряхнула с волос и одежды песок. Ей хотелось напиться прохладной воды и принять душ, но до этого блаженного времени была еще целая ночь без понятного результата.

Транспорт привез сразу нескольких пациентов, и из-за беготни персонала на улицу и обратно в приемном покое не переставая звенел дверной колокольчик. Кому пришла в голову эта раздражающая деталь, Джекки не знала, но с удовольствием выкинула бы в помойку его диплом. Кто-то неразборчиво и властно кричал, стоя над каталкой, здесь сейчас было совсем не до Джекки, но капрала никто не позвал, что значило – случаи не по ее ведомству.

Криво улыбнувшись сестре за стойкой, Джекки поспешила убраться.

Родильное отделение было единственным, где ей ни разу не удалось побывать. Дальше кабинета главного врача отделения ее постарались бы не пустить, но младенец и не был свидетелем, который мог хоть что-то дать, в отличие от медиков и вещей. Хирургическое отделение располагалось на втором этаже, и пока Джекки поднималась по лестнице, три человека в медицинской униформе проводили ее кровожадными взглядами. Выкинуть из своих владений государственного стражника, если он не торчал тут для охраны порядка, считал долгом любой сотрудник госпиталя. Выкидывать на улицу главу следственного отдела было себе дороже.

Специфический запах медикаментов вызывал в памяти Джекки ощущение бессилия и вязкого как патока времени, а для сотрудников госпиталя ее появление означало многочасовые допросы и избыток государственных стражников на каждом этаже. Спешившая сестра, оглядев вымазанную форму Джекки расширенными от ужаса глазами, объяснила, как найти кабинет главного врача родильного отделения, но родильное отделение Джекки оставила на потом.

Она шла по коридору, усиленно делая вид, что это не из нее песок сыпется. Следом, шагах в десяти, топал санитар с тряпкой и вытирал пол. Джекки направлялась в хирургическое отделение вслепую, в надежде, что кто-то из пострадавших архивистов пришел в себя. О возможности допроса управление должны были немедленно известить, но скорость исполнения распоряжений государственной стражи в госпитале хромала на обе ноги. Джекки подозревала, что это некая форма мести людям, приносящим с собой много власти туда, где они ее не имели.

– Ма-ма!..

Детский крик в этих стенах Джекки не слышала никогда. Тем более крик ребенка, столкнувшегося с чем-то отчаянным и невосполнимым.

– Мама! Мамочка! Мама! Не-ет!.. Мама!..

Джекки пролетела по коридору к отделению хирургии и рванула дверь. Девочка захлебывалась безысходными криками на одной пронзительной ноте, от которой больно звенело в ушах, и белизна коридора резала воспаленные глаза не хуже песка.

– Государственная стража! – рявкнула Джекки на растерянную женщину в униформе воспитателя начальных классов. Воспитательница была не одна, рядом с палатой сбились в кучку сестры, но они не преграждали Джекки дорогу. – В сторону!

Воспитательница испуганно отпрянула, пропуская Джекки, и крики стали невыносимы, будто их выпустили их на свободу. У койки безучастно стояла доктор, и девочка лет восьми истошно кричала, задыхаясь от слез, вцепившись в белую простыню.

Джекки отступила и обернулась. Она не то что оглохла – потеряла способность воспринимать происходящее адекватно. Ребенок, в ее представлении, не должен был так кричать – по крайней мере, в присутствии и по вине людей взрослых.

– Уведите ее отсюда, сейчас же! – приказала она воспитательнице. Та не сдвинулась с места. – Я сказала – уведи – ее – сию – же – секунду! – заорала Джекки, и ей стало немного легче.

Воспитательница сделала в палату несколько робких шагов. Доктор подняла девочку за плечо, закрыла лицо мертвой женщины простыней и обернулась.

– Выйдите, офицер, – спокойно сказала она. Джекки больше прочла по ее губам этот приказ, чем расслышала, и доктор излучала притворную скорбь и неподдельный гнев. Девочка заходилась в крике и стремилась вырваться, но доктор была крупной и сильной. В дверях палаты толклись сестры и не решались войти. – Выйдите все! Дайте ей попрощаться с матерью!

– Государственная стража! – Джекки, рывком обернувшись к двери, выхватила из кармана удостоверение и ткнула кому-то прямо в нос. – Уведите отсюда ребенка и окажите ей помощь!

Высокая сестра протиснулась в палату, не без труда забрала у доктора ревущую девочку. Вовремя, подумала Джекки и благодарно кивнула ей. Доктор опомнилась и попыталась остановить сестру, но Джекки заступила между ними, глядя доктору в глаза. В госпиталь Эндевора словно подбирали всех по ширине плеч и росту – доктор была выше Джекки на голову.

Воспитательница очнулась и выбежала, дверь закрылась, крики девочки стали тише, а потом замолкли. Джекки, подойдя к койке, сдернула с лица умершей простыню.

– Алиша Хант? – больше для того, чтобы быть уверенной окончательно, спросила она. – Уоррент государственной архивной службы.

«Минус один свидетель», – закончила она про себя.

– Это ее дочь. Я попросила привести ее попрощаться.

– Вы в своем уме? – с ненавистью прошипела Джекки, резко обернувшись. Доктор уверенно выдерживала ее неприязненный взгляд, и Джекки показалось, что она упивается собственной правотой. – Алиша Хант приходила в себя? Какого дна вы не сообщили об этом в управление государственной стражи?

– Она умерла, не приходя в сознание. – Доктор была крупная, статная, как высеченная из камня, и чувствовала себя хозяйкой положения. Она смотрела на Джекки сверху вниз, как на собственного нерадивого подчиненного. – Я приказала привести ее дочь. Больше у девочки никого не осталось.

Джекки покосилась на кровавые пятна на простыни. Она с самого начала подозревала, что шансов у пострадавших в аварии архивистов немного. Слишком много травм, слишком долго им не была оказана первая помощь.

– И поэтому вы тычете ребенка в искалеченный труп. – Джекки безнадежно всматривалась в лицо погибшей, но ничего, никакой зацепки, никакой информации уоррент Алиша Хант дать уже не могла. – Назовите ваше имя и место службы.

Джекки все еще держала удостоверение, и доктор могла бы потребовать показать его ближе. Почему-то она не сделала этого. Джекки вдруг ощутила не только душную ненависть, но и что-то, похожее на возвращение к жизни. Она различила едкие госпитальные запахи, яркий свет, белые стены, звуки, одним из которых было мелодичное звяканье металла о металл.

– Доктор Лаверн Лунд. Государственный госпиталь Эндевора. Зачем это вам?

– Поставить вопрос о вашем несоответствии. В течение получаса передайте тело уоррента Хант ментору Руис для вскрытия.

Джекки с такой силой захлопнула дверь, что та отскочила от косяка. Вопрос, обращенный не к ней, Джекки прекрасно расслышала:

– Кто это?

– Капитан Девентер, – без малейшего сочувствия к доктору отозвалась одна из сестер. Джекки посетовала, что не спросила и ее имя тоже. – Мне очень жаль, доктор Лунд.