Трон Смуты

Все три года до похода в Сибирь я жил в доме купцов. Мне не только дали крышу над головой и пропитание. На самом деле намного больше.

Впервые в жизни я ощутил, что у меня появилась семья. Место, где всегда принимали, и безусловно любили. Купцы приняли меня, как своего, никогда я не ощущал столько любви и заботы от чужих людей.

Да и перестал воспринимать членов семей Ткачевых, как чужих. Семья. Всех детей купцов я воспринимал, как родных, двери дома были всегда открыты и меня всегда ждали. Чужие люди в другом веке стали родными.

– Приехали, лекарь, – сказал Крапивин, наблюдая за моей реакцией.

Что я испытал, когда увидел до боли знакомый забор двора братьев Ткачевых? Нечеловеческую радость, облегчение, и страшную боль.

Легче было в камере смертников, честное слово. Чувства натянулись до предела. Я вдохнул и не мог выдохнуть. Как будто в груди образовался ледяной ком. Теперь еще и притворяться, что я новый лекарь, Адриан.

Последние наставления Колычева и Шевригина я хорошо запомнил. Нужно держать все в тайне, чтобы никто не вспомнил того лекаря. Как же тяжело делать вид, что не узнаешь самых близких тебе людей!

Я вышел с повозки, взял потрепанную сумку.

– Ни единым словом не молви, лекарь, – Крапивин с сочувствием посмотрел на меня. – Тайна твоя для дел государевых надобна.

– Знаю, Крапивин, – тихо проговорил я.

Постоял немного, пытаясь прийти в себя. На моих глазах росли дети купцов. Как же мне прикинуться чужим человеком и не выдать реакции?

Окинул взглядом добротные избы, Ткачевы не бедствовали. Совсем наоборот. Братья обладали цепким умом и хваткой дельцов, торговля давала огромный доход. С радостью заметил пару новых крыш, покрашенные ворота.

– Здравствуйте, – проговорил я с небольшим поклоном на пороге избы.

Я сильно старался говорить спокойно, чтобы не дрожал голос.

– По государеву делу, – официальным тоном зачитывал Крапивин грамоту. – От боярина Василия Колычева, главы Сыскного приказа, челобитье. Принять на постой лекаря Адриана и во всем споспешествовать.

В глазах все расплывалось. Я опустил голову и до боли закусил губу.

Впереди стоял Степан, старший из братьев, самый степенный и рассудительный. Справа стоял Никита, не только купец, но и глава суконного промысла. Немного сзади стоял Петр и младший брат Федор. Коренастые, русоволосые с серыми глазами. Ладони пришлось сжать до боли.

Перед глазами стояла картина, когда после военного похода все семейство выбегало во двор, приветствуя возвратившего лекаря. Второй раз за сегодня я с трудом сдерживался, чтобы не бросится на шею и не сказать, что я и есть лекарь, который прощался на этом самом месте три года назад.

– Раз дело государево важное, отказывать не станем, – проговорил Степан. – Милости просим в дом, лекарь. Чем можем, тем и послужим.

– Буду премного благодарен, – сдержанно поклонился я.

– Горница та, где прежний лекарь проживал, пуста стоит, – степенно проговорил Петр. – Не воротится он уже. Навсегда отъехал.

Как специально! Губу пришлось прикусить аж до крови. В голосе Петра прозвучали хорошо спрятанные боль и горечь. Я же не мог сказать, что лекарь живой и невредимый. Я получил строгий приказ никому не раскрывать свою личность. Да и как я докажу? Выглядел я теперь совершенно по-другому.

– Проходи лекарь, обустраивайся, скоро на стол накроем, вечерять будем, – сказал Петр на пороге горницы, которую я очень хорошо помнил.

Распорядок я знал. Братья жили одним большим двором, на четыре дома. Выходя из дома направо почти сразу располагался дом Никиты, налево в пяти минутах ходьбы стояла самая большая изба старшего брата Степана. Пройдя весь двор прямо, минут через десять можно было попасть в дом Федора.

Когда обсуждались важные дела, обычно торговые, за столом в доме Петра собирались все братья. Женщины и дети обедали и ужинали отдельно.

Хотя дети находились везде, где хотели. Строгих запретов не было.

– Скоро баню истопим, – сказал размеренно Петр перед тем, как уйти. – С дороги пыль смоешь, как выпаришься, белье чистое подадим.

Воспоминания нахлынули стеной. Как хорошо, что Петр сразу ушел.

Я обессиленный рухнул на кровать. Горло сжало невидимой пеленой. Помнил я и баню, и накрытые столы, и лучший уход. И любовь помнил.

В каждом действии ощущалась искреннее принятие. Именно поэтому я начал считать себя полноценным членом семьи. Купцы подарили мне такое ощущение. Ладно. Не могу же я сидеть и все время грустить. Дел полно.

Ситуация в стране в десять раз хуже, чем когда я уходил. Нужно отдохнуть и сосредоточиться. Чтобы снова вступить в бой.

Хорошо, что купцы все продумали. Позвали меня в баню буквально через час. Значит на стол накроют уже к ужину. В грязном одеянии, в котором меня вытащили из камеры смертников, за стол садиться вовсе не хотелось.

«Новые амбары построили, – заметил я, пока шел по знакомому до боли двору к бане. – Крыши переложили на избах, неплохо живут купцы».

Деньги зарабатывались тяжелым трудом, как награда за смекалку и сильный аналитический ум. Купцы очень хорошо знали, что и где купить и по какой цене продать. Как же приятно знать, что у своих все хорошо.

– Здравствуйте, господин лекарь, – услышал тоненький голосок.

Не заметил, как с домов выбежали дети купцов и обступили кругом.

«Все как всегда, – про себя усмехнулся я. – В этом времени новости разлетаются гораздо быстрее, чем во всемирной сети. Уже все знают».

– Здравствуйте, – вежливо поклонился я, оглядывая детей.

Три года, как же это много. Младшим детям Никиты, Ульяне и Илье было семь и восемь лет, когда я уходил, сыновьям Федора, Матвею и Кириллу было восемь и девять лет. Сейчас меня окружали практически подростки.

Высокие, стройные, как на подбор. Чуть поодаль стояли Анастасия и Пелагея, дочери Степана. Боже мой, совсем взрослые девицы, шестнадцать и семнадцать лет, возраст уже на выданье. Старшие сыновья Никиты и не были детьми вовсе, Петру исполнилось двадцать, Егору девятнадцать.

Скоро будут сами станут главами собственных семей.

Как сложно было прощаться именно с детьми! Все искренне плакали, прижимались и не хотели отпускать. До чего же тяжело!

С каким бы удовольствием я обнял бы всех и сказал: «Это я, тот самый лекарь! Который всегда привозил вам подарки, возвращаясь из походов».

Вот и встал тот самый выбор между эмоциями и разумом. Раскрыть тайну означало потерять все преимущества, которые давала новая внешность. Я и без напоминаний главы тайного сыска знал, что есть редкая возможность принести послужить отечеству. Хотя молился всем богам, которых знал и которых не знал, чтобы снова не вступать в опаснейшую двойную игру.

– У нас, значит, на подворье поселитесь, господин лекарь? – грубоватым хриплым голосом спросил старший сын Никиты, Петр.

– Да, – кивнул я. – Разрешили остановиться в вашем доме.

Младшие дети на удивление обрадовались. Старшие просто кивнули. Может быть мне показалось. Когда я шел в баню, уже почти стемнело. Говорят же, что детей сложнее всего обмануть. Особенно младшие смотрели так пристально, словно догадались. Сказать только вслух не посмели.

Природный такт был не только у взрослых. Дети быстро расступились, пропуская меня, зная, что чужестранцу с дороги не до долгих разговоров.

Баню топили по-черному и когда я наконец зашел в густой пар, так тщательно возводимая преграда рухнула. Тело забилось мелкой дрожью и я до боли стиснул зубы, чтобы не завыть в голос. Все пережитое выходило вместе с паром и слезами. Я так пытался сохранить достоинство, когда слушал смертный приговор за убийство, которого не совершал. Из последних сил держался, увидев, что лучшие люди страны вынуждены прятаться в крепости от подлых предателей, готовых разорить Русь ради собственного блага.

Сейчас сдерживаться было не перед кем. Боль хлынула единым потоком.

Удивительный механизм придумали люди. Вроде бы просто баня. Выходил уже спокойным и обновленным, как будто смыл вместе с грязью все отчаяние и страх. Я поднял голову и посмотрел на появляющиеся звезды.

Выживем. Прорвемся. И не такое переживали. Я столько раз видел смерть, не собирался сдаваться и в этот раз. Точно не без последнего боя.

Подсознательно я ждал встречи с самым дорогим для меня человеком. Все равно был застигнут врасплох, когда на полпути к дому меня крепко сжал в объятиях высокий юноша. Кости затрещали в буквальном смысле.

– Лекарь! – прошептал Елисей. – Ты вернулся! Живой. Хвала Богу!

Вот уж кого точно не обманешь. Блаженные чудесным образом все знали, и даже то, что таится в самых глубинах сердца. Подумаешь, внешность.

– Вернулся, Елисей, вернулся, – также тихо прошептал я.

Немного отстранился, чтобы рассмотреть подростка. Ну вернее того, кто был подростком, когда я уходил. Напротив стоял юноша двадцати двух лет.

Внешне ничего не изменилось. В самый первый вечер, шесть лет назад, когда я впервые зашел в дом Петра, с удивлением наблюдал за единственным сыном, Елисеем. Мать умерла при родах, передав сыну все свои черты.

Высокий и худой, словно тростинка, юноша производил уникальное впечатление. Весом меньше трех пудов, сорок пять килограмм.

Сквозь прозрачную кожу просвечивали темные узоры вен. Очень красивое лицо, словно нарисованное гениальным художником, который тщательно прорисовал каждую линию. Белые волосы до плеч переливались перламутровым блеском. Елисей был ангельски красив, в буквальном смысле.

Прозрачные кристальные глаза светились в темноте, источая серебристый свет. Глубокий мелодичный голос действовал даже на взрослых.

Что ангелу внешность? Он видел все насквозь и прекрасно знал, кто я.

– Вы нашли пещеры небесные праотцев древних? – глубоким голосом спросил Елисей, смотря прямо в глаза сверкающими глазами.

– Да, Елисей, нашел, – выдержал я проникновенный взгляд.

Блаженные не просто улыбались. Лицо Елисея осветилось неописуемым торжеством, глаза засверкали яркими огнями. Юноша всегда вызывал много вопросов своими уникальными способностями. Настоящий потомок того самого северного народа, кровь которых была огромной загадкой для ученого.

Все время, пока жил в доме купцов, я хорошо изучил особенности Елисея. Которые явно передавались на генетическом уровне. При необычной худобе сила у юноши были невероятная. Он мог легко поднять вес в три раза больше собственного, не уставал, никогда не мерз и вообще не болел.

Состав мистического напитка я частично разгадал, изучив записи черного алхимика Бомелия. Все элементы были скрыты знаками на кресте, который я никогда не снимал. Раскрыть состав помог монах Корнелий. Только без крови Елисея ничего не получилось бы. После путешествия по скрытым ледяным пещерам я знал намного больше. Но не мог рассказать.

– Как там, в обителях небесных? – с замиранием спросил Елисей.

– Блаженно, – улыбнулся я, сказав чистую правду.

Юноша еще раз улыбнулся, осмотрев меня с головы до ног. Теперь мы были очень похожи. Кристальные глаза, светлая кожа. Белые жемчужные волосы доставали до плеч. Мать Елисея строго-настрого приказала не стричь ребенку волосы. Петр так и делал из любви к умершей жене. Услышав об этом в первый раз я усмехнулся и подумал, что какое-то странное суеверие. Не все оказалось так просто. Теперь я тоже не собирался стричь свои волосы.

– Елисей, – серьезно посмотрел я на юношу. – Никто, слышишь? Никто не должен знать, что это я, понимаешь? Очень важно сохранить все в тайне, изменение внешности можно использовать на благо нашей страны.

Юноша быстро кивнул. Ну в том, что блаженные умеют хранить тайны, я тоже не сомневался. Легче было разговорить лед, чем Елисея.

После обильного позднего ужина сил хватило только на то, чтобы доползти до кровати и скинуть кафтан. Вскочил с кровати, когда зимнее солнце полностью затопило комнату. Проспал! Хотел же встать пораньше с утра, столько дел нужно переделать. Горница, лекарства, промысел.

Вчера вечером рассматривать чистое одеяние после бани не стал, одел, что дали. Разговоров за ужином было немного, все четверо братьев словно присматривались к новому домочадцу. Я почти сразу ушел спать.

«Наверное уже позднее утро? – соскочил я с кровати, в поисках ремня с футляром, чтобы подвязать рубаху. – Почему никто на завтрак на разбудил?».

Сам же себя и одернул. То, что в первое мое пребывание в доме купцы относились ко мне, как к члену семьи, вовсе не значит, что к незнакомому лекарю Адриану будут относиться также. Не маленький же, чтобы будить.

Пояс я сохранил с прошлого раза, на нем крепился футляр с ланцетами и другими важными инструментами. Красивый, с серебристыми заклепками. Купцы же и подарили, когда я уходил в первый военный поход на Ревель.

Надеюсь, не узнают. Пояс на ярмарке купили, да и не видно особо под футляром и под кафтаном. Руки слегка задрожали, когда я взял кафтан.

Мой же. Тщательно выстиранный. Тот, который я заказывал портному в Старице, когда немного освоился с жизнью в шестнадцатом веке. Я прижался щекой к ткани. Дым походного костра, запах лекарственных трав и несмываемый запах крови. Показалось. Кафтан был идеально чистым.

«Придется заказывать новую одежду», – подумал я ощупывая плечи.

Я слишком сильно похудел ко всем прочим изменениям. Пояс можно было затянуть посильнее, однако кафтан слишком свободно болтался.

– Доброго утра, лекарь, – прозвучал знакомый низкий голос.

Надеюсь, научусь не вздрагивать каждый раз, иначе это будет очень странно выглядеть. Петр сидел за столом, на котором все уже было накрыто.

Рядом сидел Елисей, который вежливо кивнул в качестве приветствия.

– Хорошо, ежели Бог так сну пособляет, что и сутки не очнулся, – размеренно проговорил Петр, отпивая квас из огромной чарки.

«Уже вечер! – пронеслось в голове. – Я проспал целые сутки?».

Ничего себе. Как можно проспать сутки? Я невольно встряхнул головой.

– Простите, – сказал я, садясь за стол. – Не знаю, как так получилось.

Петр сразу же подвинул тарелку с еще теплыми пирогами. Видно не убирали со стола, ожидая, когда лекарь проснется. Купцы всегда были такими. Добрыми и искренними. Готовыми поделиться последним куском хлеба.

– Чего извиняться, лекарь? – сказал спокойно Петр. – После дороги долгой телу покой потребен. Отдохнул – и слава Богу!

Елисей уверенно кивнул, поддерживая отца. Молодец, ни одним движением не выдал, что знает, кто я такой. Прекрасно скрывал эмоции.

– Боярин с утра приходил, спрашивал, – сказал Петр, допивая вторую кружку кваса. – Я сказал, что лекарь отдыхает, с пути дороги встать не может.

Ох, представляю, как повеселился Крапивин. Припомнит же мне, что «лекарь немощный встать не может». Надо заранее ответ приготовить.

В свое оправдание я мог сказать, что не часто меня приговаривают к смертной казни, перед этим изводя допросами в течение трех недель.

Я умирал с голода. Не заметил, как проглотил третий огромный пирог.

– Большое спасибо, что разрешили остаться, – сказал я искренне.

– Хлебом солью чего не поделиться, – пожал плечами Петр. – Да и лекарство ремесло потребное. Без лекаря, что без рук, ежели недуг свалит.

Я слегка улыбнулся. Первое важное дело, которое хотел решить. До похода в Сибирь, у меня была лекарская горница в Старице. Когда только оказался здесь, мне выделили денег из казны. Удалось разработать несколько новых лекарств, собрать сложные растворы. За три года я стал известным лекарем, завел друзей, получил семью. Какие были времена! Почему все не могло остаться так? Почему тучи измены закрыли светлое небо над головой?

Вернулся, как на разгромное пепелище, честное слово. Я вздохнул, не время сейчас бередить старые раны и сокрушаться о прошлом.

Государь убит, по непонятным причинам на престоле не старший сын, а непонятно кто. Впереди туманное будущее, и нужно запастить терпением.

– Надеюсь, мне выделят разрешение на открытие лекарской горницы в Старице, – сказал я вслух. – Смогу готовить растворы и лечить людей.

– Искусство лекарское дело нужное, – согласился Петр. – Ни войско, ни град не устоят, ежели от хвори зелья нужного не дать. Лекарь всегда нужен.

Петр встал первый из-за стола, да и у меня было много нерешенных дел.

Раз заходил Крапивин, значит есть разговор. После нападения грабителей объявится и Палецкий. Узнали интересно, зачем напали-то?

Глава 6

До дома Крапивина дошел минут за пять. Красота да и только!

Пятистенок в два яруса производил впечатление. Стены из отборной сосны по углам скреплялись красочными вырубками, похожими на замки. Двухъярусный терем давал ощущение родовой силы, не один человек строил. Род Крапивиных был одним из давних. Боярин был невероятно богат.

– Чего глазеешь, лекарь? – насмешливый голос раздался сзади.

Когда Крапивин только успел выйти и неслышно подойти?

– Любуюсь, – ответил я спокойно. – Очень красивая изба.

– Жалеешь, что не в моих хоромах остановился? – усмехнулся боярин.

– Да нет, мне и у купцов Ткачевых хорошо, – парировал я.

– Ну что пробудился наконец? – прищурился Крапивин, подходя поближе. – Думал уж до судного дня проспишь, как девица красная.

Знал же, что он обязательно припомнит. И красоту в том числе.

– После долгой дороги телу покой нужен был, – повторил я слова Петра.

– Ну коли уж выспался, сонная девица, поехали в крепость, дела государевы ждать не будут, – вот не мог боярин нормально разговаривать.

Я улыбнулся. На боярина я не обижался, потому что бесполезно.

В подчинении головы был элитный отряд конных стрельцов, которых я имел честь видеть в настоящих сражениях. Отряд не зря считался элитным. Конники действовали стремительно и решительно. Крапивину поручали самые сложные задания по разведке и быстрому нападению.

Мне всегда казалось, что насмешками боярин прикрывал сильнейший аналитический ум. Да и жизненной энергии в Крапивине было столько, что хватило бы на целый полк. Вот вся сила и выливалась через край.

В этот раз до Старицкого монастыря мы добрались без приключений, хотя я видел, как Крапивин напряженно осматривается по сторонам.

В монастыре появились практически в полдень. По тому, как Крапивин обменялся с ратниками на воротах странным знаком и паролем, я понял, что в крепость так просто не попасть. Причем процедуру проделали трижды – у первых ворот, у вторых ворот и на входе в приказную избу.

Я пристально наблюдал за Крапивиным. Пароль никто не спрашивал, боярин входил в круг правления и его прекрасно знали. Однако жест заметил, причем одинаковое движение сделал и Крапивин и охранник.

«Отгибают край ворота кафтана и что-то показывают, – подумал я. – Входящий понятно. Зачем ратник на воротах делает то же самое?».

Прошли в приказную избу, только в другую палату. В этот раз меня не вели на допрос, как приговоренного к смертной казни. Я смотрел по сторонам, все разглядывал. Грамотно все организовано, воевода, тайный сыск и другие службы находились в разных местах и четко разделяли обязанности и.

В палате, большое окно которой выходило на Волгу, стоял Палецкий.

«Явно не ради красивого вида, – невольно промелькнула мысль. – Волга для Старицы была ключевым транспортным путем и стратегическим объектом. Большое окно, выходящее на реку – командный пункт, воевода обязан лично наблюдать за движениями судов, чтобы заметить неприятеля».

Палецкий напряженно смотрел в окно. Опасность набирала обороты. Удар ждали теперь не от внешних врагов, больше от своих.

Вопросы становились все навязчивее. Я понимал, что прошла всего пара дней с моего странного прибытия, но ничего не мог с собой поделать. Я должен был знать. «Малое правление» под правлением наследного государя Ивана Ивановича готовится к серьезной борьбе. Да почему так-то?

– Заходи, лекарь, присядь, – сказал Палецкий, отходя от окна.

Я сел на лавку, Крапивин остался стоять рядом.

– Лихих людей, что позавчера напали на дороге, допытали со всяким прилежанием, – сказал Палецкий, присаживаясь на лавку напротив.

Надо же, я почти забыл про нападение. Что значит, куча дел в голове.

– Ранения у некоторых были серьезные, – проговорил я. – Как они там?

– Милостив больно, лекарь, – подначил Крапивин. – О здравии разбойников, что чуть не убили печешься. Наше здравие тебя не печалит?

– Крапивин, ты здоров, как конь добрый, – съязвил я в ответ. – Ни раны, ни болезнь тебя не берут. Дело не в милости, разбойников должны судить по закону. Никто не должен умирать в мучениях от ранений.

– Уймись, лекарь, – поморщился Палецкий. – Опосля пойдешь и окажешь помощь лекарскую разбойникам, кто тебе мешает?

– Удалось ли выведать умысел? – спросил Крапивин серьезно. – Допытали ли, за каким делом лиходеи на нас напали-то?

– Главарь молчит, пособник повинился, – вздохнул Палецкий. – Поживиться хотели, молва идет, что боярин богат, казна большая схоронена.

– Так на нас из-за твоих несметных богатств напали, Крапивин! – изобразил я, как мог, искреннее возмущение. – Насобирал себе золота-серебра, теперь и по дороге не проехать. И правда, кому нужен бедный лекарь?

Крапивин запрокинул голову и громко расхохотался.

– Да нет у меня никаких богатств, – хрипло проговорил Крапивин, отсмеявшись. – Пустая наветная молва. Шуба одна да совесть. Какая казна?

– Так тебе все и поверили, – я должен был подначить в ответ.

Хорошо, можно выдохнуть. Ничего серьезного. Бандиты действовали сами по себе, не было следа ни новых властей московских, ни орденских. Обычные разбойники на дороге. Разум снова полыхнул рядом вопросов.

Я не мог успокоиться. Малый круг обосновался в Старице. Большой круг явно остался в Москве. Вопрос – как удалось Годунову так быстро прибрать к рукам власть – сильно волновал. Только я не знал, кому его задать.

Да как так-то? Как отравили государя всея Руси? Как так получилось, что власть в стране захватил Годунов, посадив на престол младшего сына Федора при живом старшем сыне, наследнике Иване Ивановиче?

Сейчас либо пошлют, либо снизойдут и ответят.

– Как так получилось, что власть не перешла к прямому наследнику? Что произошло? Как Годунов занял правление? – выпалил я на одном дыхании.

Очевидно, задел за больное. Крапивин сразу помрачнел, отвернулся и уставился в одну точку. Отвечать начал Палецкий, официальным тоном.

– Государь на смертном одре приказал блюсти сына своего, царевича Феодора Иоанновича боярам и думным людям, – спокойно сказал Палецкий. – В опекуны поставил Бориса Годунова с единомышленниками. Царевич Феодор к строению земному приложиться не может в силу здоровья, опекун Годунов трон и воспринял. Основание на царство правое и непричастное.

– Грамота сия подложная! – вступил резко Крапивин. – Писана не по указу! Покрали государеву печать да к письму и приложили. Сел тот прихвостень в Кремле на золотом кресле и указами разбрасывается, будто и нет живого наследника. Надобно чистить Москву от этой скверны!

– Вполне возможно, что ты и прав, Крапивин, – невольно вступил я. – Странно, как мог Иван Грозный даже больной передать опекунство Годунову, при живом старшем сыне, Иване Ивановиче – прямом наследнике престола.

Повисла нехорошая пауза. Интуиции своей я доверял всегда. Посмотрел пристально на одного, потом на другого. Дружно как-то оба замолчали.

– Никого не пускали к Ивану Васильевичу, – проговорил я медленно. – Когда государь заболел, вокруг остались лживые бояре, сборище предателей. Скорее всего, сказали, что сын Иван Иванович мертв. Я прав?

– На царевича Ивана Ивановича был составлен наговор по лживым доводам, – Палецкий все же не сумел скрыть злость в голосе. – Донесли государю будто государь царевич сам от престола и от отчизны отрекся.

– Иван Иванович был официально объявлен отрекшимся от престола на основании ложных свидетельств, – невольно повторил я вслед за князем, как эхо. – Ничего себе! Умирающему государю да такие новости про сына. До такой подлости опуститься. Как можно было такое сказать? Сволочи!

– Письмо составили лихие люди для наговора, – Крапивин и не пытался скрыть рвущийся гнев. – Царевича нарекли изменником, да из царства вывели.

– Годунов имеет все нужные грамоты, – поморщился Палецкий.

– Пусть хоть обложится теми бумагами, весь народ знает, что Иван Иванович наследник! – прошипел Крапивин. – Не усидит супостат на государевом троне! Соберем рать да выметем всю нечисть из Москвы!

– Сила Годунова не в саблях, Крапивин, но в грамотах и печатях, – устало парировал князь Палецкий. – Все приказы нынче за подписью «Царь Федор Иоаннович». Кто такой теперь Иван Иванович? Призрак. Мятежник. И пока власти над печатями да грамотами не получим, все мы – мятежники.

Я молчал, переваривая информацию. Знал же, что не все так просто.

Палецкий переживал не меньше Крапивина, но вел себя более рассудительно. Он прав. По бумагам получается, все в Старице – повстанцы.