КуАр

Прошла ещё неделя.

В контору пришло очередное письмо — уже не циркуляр, а требование. Министерство, участвуя в качестве третьей стороны в рассмотрении жалобы частного лица на распространение рекламных материалов, запросило у КуАр копии договоров с подрядчиками за последний квартал. Срок на предоставление, согласно той же инструкции, — двадцать четыре часа. Письмо было зарегистрировано, получено, легло в очередь.

А вот ответ из министерства на предыдущий запрос конторы — уточнение по той же жалобе — так и не пришёл. Двадцать четыре часа истекли. Сорок восемь. Семьдесят два.

На третьи сутки бот, обрабатывая новое требование министерства, запустил внутренний алгоритм сверки. Он извлёк циркуляр о сроках, извлёк толковательный ответ о единстве правил, сопоставил статус отправителя с перечнем участников текущего дела, вычислил просрочку в семьдесят два часа и сформировал ответ.

Текст получился канцелярски безупречен.

«В соответствии с инструкцией от [дата], регламентирующей сроки административного производства, а также разъяснениями начальника отдела делопроизводства вашего министерства от [дата], установленные правила распространяются на всех участников переписки без исключения. Учитывая, что министерство, являясь стороной в настоящем производстве, допустило просрочку ответа на запрос от [дата] на семьдесят два часа, считаем необходимым указать на факт нарушения установленного порядка. До урегулирования вопроса о последствиях данного нарушения приостанавливаем исполнение требования от [дата].»

Письмо ушло. Бот вернулся к сортировке.

СЮ сидел в кабинете, когда постучали. Молодой специалист из протокольного отдела стоял на пороге с распечаткой и лицом человека, который только что увидел чудо.

— У нас секретарь зажёг, — сказал он, протягивая бумагу.

СЮ взял. Прочитал. Положил на стол. Открыл терминал, вызвал архив переписки, проследил цепочку назад: циркуляр — запрос референта — толкование — текущее дело — просрочка — ответ. Документы лежали в разных папках, разных делах, разных кварталах. Никто не давал боту команды их связывать.

— Отправлено? — спросил он.

— Да, — молодой человек выглядел озадаченным. — Три часа назад.

— Ответили?

— Нет.

СЮ откинулся в кресле.

— Хорошо, — сказал он. — У них есть ещё двадцать один час.

Глава 25. Мода на силуэт

Первой заметила парикмахерская у рынка — маленькая, на два кресла, хозяйка стригла сама. Кто-то из клиенток принесла на телефоне фотографию плаката, ткнула пальцем в контур:

— Вот такую хочу. Силуэт этот.

Хозяйка пожала плечами.

— Под Монику так под Монику.

Взялась за ножницы. К концу недели стрижка «под Монику» значилась в прайсе отдельной строкой, между «каре» и «каскадом».

Молодёжь пошла дальше стрижек. Магнитки с Моникой начали пропадать с фургонов быстрее, чем команда успевала их считать, — не крали в привычном смысле, а просто снимали и лепили на свои машины, на скутеры, на велосипеды. Кто-то наладил печать поддельных, чуть менее качественных, но издалека не отличить. Гоняться за этим никто не стал — К, узнав, только хмыкнул: пусть расползается, лишний охват задаром.

Пенсионерки восприняли моду серьёзнее всех. В квартале за рынком одна из них, лет пятидесяти пяти, прицепила магнитку на сумку и, проходя мимо стройки, услышала вслед:

— Девушка, а девушка!

Она обернулась не сразу — не была уверена, что это ей, — а обернувшись, поняла, что да, ей, и весь остаток дня шла чуть иначе, чем обычно.

Мода на мини вернулась в том же сезоне — будто нарочно совпало. И вместе с ней сама Моника неожиданно перекочевала с придорожных магниток на ткань: узнаваемый силуэт, вязь Высокого Стурландского по краю — всё это стало просто узором, вроде горошка или клетки, только с историей, которую никто уже не спрашивал.

Считывался текст или нет — не волновало вообще никого. Девушки в коротких юбках с этим самым принтом на подоле понятия не имели, что там написано, да и не задумывались — рисунок был красивый, вязь смотрелась загадочно, а то, что где-то на другом конце города по этому же контуру ещё и переводят деньги, не имело к их гардеробу никакого отношения. Один и тот же образ жил сразу в двух совершенно непересекающихся мирах.

Ателье, шившие эти юбки, о фирме К вообще никогда не слышали — просто скачали картинку откуда-то из интернета, показавшуюся стильной, и пустили в работу.

— Мы теперь ещё и в моде, оказывается, — сказал кто-то в чате, скинув фотографию с городской улицы.

— В какой моде? — спросил Киба.

— В смысле «в какой». Юбки. С нашей Моникой. Ты не видел?

Киба посмотрел на фото, хмыкнул, ничего не ответил.

Языковая инспекция о моде узнала одной из первых — и это был день, который потом ещё долго вспоминали в кулуарах с плохо скрываемым восторгом. Мода расцвела не где-то за морем, а прямо здесь, в самом Стурланде, — там же, где инспекция годами с боем продавливала законы о чистоте языка, штрафовала вывески, заставляла переписывать этикетки. И вдруг тот самый Высокий Стурландский, который прежде удерживали живым исключительно циркулярами и переаттестациями, стал модным орнаментом сам по себе, без единого принуждения — молодёжь носила Монику на юбках, девушки красовались стрижками «под Монику» с рунической вязью на затылке, и никто их к этому не подталкивал.

— Вот оно, — сказал кто-то на внеочередном совещании инспекции, почти со слезой в голосе. — Вот доказательство. Мы не зря боролись. Народ сам, добровольно, потянулся к языку — значит, политика была верной с самого начала.

Один инспектор, по слухам, вписал в квартальный отчёт формулировку про «органическую популяризацию государственного языка методами массовой культуры» — и получил премию.

Дошло даже до персональной награды. Кто-то в инспекции решил, что у моды должен быть автор — а раз имя всплывало то тут, то там в статьях про принты, отследить оказалось несложно: солидное, известное на весь Стурланд дизайнерское бюро, из тех, что берут заказы у банков и министерств. Именно оно и делало первоначальный дизайн плаката — обычный коммерческий заказ, ничем не примечательный среди сотен других: один макет, чёткое техническое задание, заранее согласованный текст.