Плюс-минус я

Бутерброды и правда вкусные. Ржаной хлеб, в середине окошко, в это окошко заливают яйцо и поджаривают с обеих сторон. Поджарить, главное, так, чтобы сверху яйцо схватилось хрустящей корочкой, а внутри оставалось наполовину жидким. У мамы получается.

– Спасибо, – говорит Данил.

После перекуса он растягивается на своей узкой кровати – как и мечтал.

Ещё раз набирает знакомый номер. Гудки обрываются. Кажется, его заблокировали.

Заняться нечем. Уроки сделаны. Игрушек новых на телефоне нет. Да и не особо любит Данил игрушки. Книги перечитаны, некоторые не по одному разу. Данил шарит под кроватью и вытягивает одну из них за корешок. Они немного книг с собой привезли. А эта, потрёпанная, про Гермеса, осталась от прежних хозяев. Данил сначала хотел выбросить, но отчего-то не выбросил. Если бы не изоляция, может, и читать бы не стал. Хотя по книге есть фильм, Данил не смотрел, но знает, потому что мерч по «Гениям» мелькает у каждой четвёртой девчонки и у парней тоже. Гении – это не потому что одарённые, это раса такая, типа полубоги.

Данил зажимает страницы большим пальцем, а потом отпускает, листы убегают друг от друга, и от этого раздается тихий треск.

Временами эта простенькая история отзывалась в нём странной тягучей тоской, похожей на ревность. Гермеса не за что любить, и Данил считает, что это просто в фильме его сыграл обаятельный актёр. А так-то настоящий ублюдок, ничего святого. Подумаешь, друг детства его обидел, и он в отместку истребил половину вселенной. Ну, не истребил, а хотел истребить. Как будто он единственный, кого отвергли!

…Но в прошлой школе было ещё хуже. Здесь хотя бы никто не дрался. Не выбрасывал рюкзак в окно, не связывал шнурки ботинок, не сыпал в кеды стружку от заточенных карандашей. Не сгонял с места, не дразнил, не коверкал фамилию.

Сначала вообще всё шло отлично! Данил даже у доски отвечал и не опозорился. У него даже интервью взяли для школьного блога. Данил прямо растерялся. И напрягся, конечно, чего уж там! Подумал, что это какая-то злая шутка. У него – интервью?

– На правах новенького, – объяснила Ирина Егорова, серьёзная девочка, такая разыгрывать не станет. – Свежий взгляд, первые впечатления о школе. Тебе что, двух слов жалко?

– Нет, – улыбнулся Данил. – Не жалко.

Ира кивнула и нажала на кнопку диктофона.

Она, конечно, исправила потом немножко. Убрала все эти «вот», «ну», «типа того». Подсократила чуток. И правильно: Данил бубнил одно и то же. Но всё равно. Когда он показал маме страничку школьного блога со своей фамилией, ему уже казалось, что ничего Ира не исправляла, что так это и прозвучало из его уст.

А потом началось. Улыбки, переглядывания. Шёпот за спиной – а вот это уже совсем плохой признак!

Данил знал, как это бывает. Тайные слова, насмешки, косые взгляды – они мелькают в растущей пустоте вёрткими льдинками, группируются где-то за спиной, отделяя тебя от остальных, и, когда ты осмелишься обернуться – видишь, что в лицо тебе уже нацелены острые ледяные копья, а вокруг – никого.

Данил не мог понять: что с ним не так? Почему раз за разом он оказывается чужаком? Что делает неправильно? Почему в ответ на элементарные знаки внимания – дверь, там, открыть, ручку упавшую поднять с пола – та же Ирина утомлённо закатывает глаза?

Он ведь ничего особенного не просит, он честно хочет подружиться, он старается!

– Может, не надо так сильно стараться? – как-то заметила мама.

Он раньше делился с ней своими проблемами.

Данила тогда чуть изнутри не взорвало. Вот потому отец от них и ушёл! Потому что она совсем отношениями не дорожила.

– Такими – нет, – усмехнулась мама, когда он, чуток остыв, всё-таки высказал ей, что об этом думает.

Он понял, что мама больше не скажет ничего и, что это за отношения, которыми дорожить не стоит, он вряд ли узнает. Родители никогда не ругались при нём. Как-то умудрялись выяснять всё за закрытыми дверями или пока он учился, гулял, спал… Последнее время двери закрывались всё чаще. А потом отец ушёл.

Данилу с мамой пришлось переехать сначала в коммуналку, потом на съёмную квартиру. И теперь вот – сюда. В чужой незнакомый город.

Да, а затея с пиццей оказалась неудачной. До него это дошло в самый неподходящий момент: не настолько рано, чтобы всё отменить, и не так поздно, чтобы это осознание не отравило ему праздник.

– По какому поводу торжество? – оживился Ярослав.

Ярослав в классе первый весельчак и вообще парень популярный. С такими, как Данил, его только пицца и может сблизить.

– Праздную день рождения, – ответил Данил.

– У тебя разве не в ноябре? – подала голос Ирина.

Откуда-то знает всё. Это не секрет, конечно, но… Кто без напоминалок в соцсетях помнит про даты рождения одноклассников?

– Личные дела помогала классухе заполнять, – пожала плечами Ирина.

Данил готовился к такому повороту.

– У меня не календарный, – сказал он. – У меня личный.

И он рассказал как они с парнями из секции решили забраться в здание спортшколы по пожарной лестнице.

Тренер не любил опозданий, он имел привычку запирать входную дверь и собирать опоздавших, чтобы спустя какое-то время впустить всех разом. Особенно обидно было, если опоздание равнялось каким-то двум-трём минутам. На этот случай ребята нашли другой путь: на крышу, через чердак и вниз – можно было успеть к построению.

Данил побаивался этой лестницы. Она казалась ненадёжной, неуклюжей, и некрашеные перекладины далеко друг от друга.

Но с лестницей оказалось всё в порядке. А вот в темноте чердака он угодил в провал между ветхими досками, нога застряла, и здоровенный гвоздь проткнул мышцу и застрял под коленкой.

Запомнилось яснее всего не то, как его освобождали и тащили вниз – только под конец тренировки, когда отрабатывали опоздание (которое всё-таки незамеченным не осталось), парни спохватились, что их было на одного больше. Запомнилось не то, что было много крови – а её натекло столько, что просочилась вниз, на потолок. Не мамино заплаканное лицо («Ты же умереть мог! Без ноги остаться!»). Запомнилось ощущение заброшенности, беспомощности вот этой, когда ты один и звать бесполезно – никто не откликнется.

Он ведь и правда мог тогда умереть – от потери крови, от заражения. Обошлось.

Вот как-то так всё и было.

Только ведь тоже не в марте.

Его слушали человек пять или шесть – те, что поближе. Остальные ели, смеялись, переругивались, кидались опустевшими коробками из-под сока.

– А ты не врёшь? – усомнился Ярослав.

– Нет, что ты! У меня даже шрам остался!

Данил закатал штанину. Кривой рубец под коленкой впечатления не произвёл. Или произвёл, но не то, которое должен.

– Слышь, а если бы у тебя шрам на заднице был? – Ярослав хохотнул. – Тоже показал бы?

Девчонки захихикали, кто-то стал развивать тему – неумело и неостроумно, но все уже дошли до той степени беспечности, когда абсолютно всё вызывает смех.

– Хватит ржать, дурачьё!

Это Иван произнёс. Он сидел в стороне, в общем веселье участия не принимал.

– Ты чего, Корнеев? – удивился Ярослав.

– А то! Ведёте себя как свиньи! В классы вообще-то нельзя еду приносить! Если уж вы за партами жрёте и помидоры на пол роняете, то сидели бы тихо! А вы ржёте как кони!

– Так свиньи или кони, Корнеев? Ты уж определись.

Иван встал и, нахмурившись, оглядел Ярослава.

– Конкретно ты – страус, Корольков, – сказал он. – Знаешь, какие у страуса пропорции между телом и мозгом?

Все загалдели снова, на Данила уже никто не обращал внимания.

Иван взял рюкзак и вышел, ни на кого не глядя.

Данил выныривает из раздумий. Соседи спорят всё яростнее. Все трое. Муж гудит сердитым басом, жена частит с подвизгиваниями. Что-то иногда вставляет сестрица. Кажется, уже до битья посуды дошло. Сначала раздаётся звон, потом рёв мужика – и страшный грохот, смешавшийся с воплями женщин.

– Сразу весь шкаф повалил, а чего мелочиться? – комментирует мама.

В ушах у неё белые капельки наушников – но грохот от соседей такой, что никакие наушники не спасут. Тем более если там не музыка, а аудиокниги. Мама их почти всё время слушает, а вот Данил не любит. Ему нравится, когда он сам бежит глазами по строчкам, с нужной скоростью, а не подчиняется голосу безымянного диктора.

В коридоре снова голосят. Но уже другие соседи. Они столпились на безопасном расстоянии от изолированных комнат и галдят, возмущённые таким поведением.

– Полицию надо!

– Дождутся – вызовем!

– Правильно! Ещё и за нарушение режима получат!

Говорят громко, так, чтобы изолированные слышали. Но к дверям подойти никто не решается, и в конце концов все расходятся.

Мама варит на ужин гречку. Раскладывает по тарелкам. Подумав, достаёт ещё одну, наполняет, роняет сверху кусочек масла.

– Отнеси Асмире.

– Да ну, мам!

– Так, тебе трудно, что ли? Ребёнок один сидит целый день!

– Думаешь, её совсем без еды оставляют?

– Всё равно! Пусть горячего поест! Давай-давай!

Данил неохотно берёт тарелку с кашей и выходит в коридор. Помедлив, стучит в соседнюю дверь.

Асмирка открывает не сразу. Уснула, что ли? Или криков испугалась? Она и не понимает небось, что происходит. Наконец щёлкает замок и дверь открывается. Как обычно, на чуть-чуть. Асмирка смотрит в щель одним глазом. И молчит.

– На вот, – Данил протягивает кашу. – Ешь.

Асмирка принимает тарелку обеими руками, принюхивается. Пахнет вкусно.

– Рахмат, – говорит она.

Данил усмехается. «Рахмат» – это «спасибо»?

– Вставай! Слушай, ну это ужас какой-то!

Мама стоит перед зеркалом, с полотенцем на голове, и втирает в лицо крем.

– Ты только посмотри, что они там наворотили… Вставай, говорю, у тебя урок через полчаса! Совсем обленился!

Это правда. Данил встаёт позже обычного, пользуясь тем, что идти никуда не надо. Ткнул в телефон – и ты на занятиях. Если интернет не глючит, конечно. Здесь нестабильная связь.

– Чего там кто наворотил? – зевает Данил.

– Выйди в коридор, сам увидишь.

Да уж.

Комнаты заражённых снова отгорожены от остального коридора. Теперь не только лентой, но и завесой из толстого полиэтилена. Плёнка крепится на неуклюжей конструкции из деревянных жердей, а уж ленты не пожалели: она оплетает всю конструкцию, тянется наискосок по стенке, кое-где цепляется за проводку. Нет, ну это даже опасно!

Заражённые, судя по всему, не в курсе. Спят после вчерашних потрясений.

Данил качает головой. Надо это безобразие убрать поскорее. До того как явится Брунгильда.

На самом деле она, кажется, приходится матерью импульсивному мужику. Она приходит через день, оставляет родственникам сумки с продуктами и горячей едой. Брунгильда – потому что настоящего имени Данил не знает, а на одной из её сумок написано «Brunhilde». С девой-валькирией она ничего общего не имеет. Маленькая, сухонькая, прозрачная, похожая на учительницу какого-нибудь французского или немецкого языка. Маска чёрного цвета, перчатки, шляпка – ну, маска с перчатками надеты из соображений гигиены и безопасности, но в сочетании со шляпкой они делают Брунгильду воплощением интеллигентности. Хотя на приветствия она не всегда отвечает и вообще держится насторожённо и обиженно, будто весь мир против её сына, а значит, и против неё. Ну, почти так и есть.

Полиэтилен занимает неожиданно много места – у Данила не получается свернуть его как следует. Он спешит. И урок скоро, и вообще… Он не хочет, чтобы его кто-то застал за этим процессом.

Растрёпанный полиэтиленовый рулон остаётся пока в коридоре.

Мама уже оделась. Она почти всегда уходит гулять, когда у Данила уроки. Поблизости нет ни парков, ни скверов, она просто бродит по улицам.

– Надо хотя бы ошейник с поводком купить. Скажу, что гуляю с собакой, она просто убежала, оторва такая! – шутит мама.

С собаками гулять можно. Если один – могут задержать и штрафануть. Но вроде пока не задерживали.

Данил остаётся один. Наспех проглатывает чай с булкой и выходит с телефона на урок в Zoom.

Какое-то время он внимательно слушает. Потом мысли его убегают в другую сторону. Он ищет Ивана. «Привет», – пишет Данил. Проверяет, что сообщение уйдёт Ивану, а не в общий чат, и отправляет.

Иван молчит. В его окошке – имя и фамилия. Не факт, что он и в самом деле на уроке. Вообще-то им не разрешают отключать камеры, но Иван не из тех, кто подчиняется правилам.

Он не из лучших учеников. Но не дурак. Просто не любит заниматься тем, что ему неинтересно. Игнорирует, и всё. Не всем это нравится, конечно. Но Ивану и на это плевать. Он мало с кем общается. Утром придёт, поручкается с парнями – чаще всего молча, – и всё. На переменах сидит и читает свои книги. Или думает о чём-то. Или вертит в пальцах раскладной ножик. Трюки отрабатывает.

Иван всегда немного суровый, заговаривает, только если спрашивают, улыбается редко, смеётся ещё реже, в конкурсе на самого остроумного не участвует, но уж если выскажется, то припечатает намертво. Как тогда, с Ярославом.

А ещё Иван никогда не смеётся над Данилом.

После занятий Данил несёт хрустящий кулёк к мусорным контейнерам. И видит, как из соседского окна вылетает пластиковый кувшин и плюхается в грязь. Тут, возле дорожки, уже набросана куча ненужных предметов. Довольно большая куча. Это просто удивительно, как в маленькой комнате помещается так много вещей. Тарелки, вазы – теперь всё это битое, – штук шесть деревянных разделочных досок, мягкие игрушки, сломанный фен.

– Ты чего хулиганишь?

Это не Данил кричит, это строгий старичок, проходя мимо.

– А мне выходить нельзя! – с вызовом отвечает сосед.

– С мусором вроде можно!

– Нет уж! Изолироваться так изо…лироваться!

В этот раз из окна вываливается что-то тяжёлое. И, судя по всему, в расход пошли уже годные вещи, потому что Данил слышит вопли жены и злорадный хохот мужика в ответ.

Данил идёт обратно и видит, что к старичку присоединился ещё народ: какие-то бабушки в беретах, женщина с коляской и девочкой. Коляску она потряхивает, но за девочкой не смотрит. А та интересуется кучей мусора. Там игрушки. Все галдят, подбивая друг друга, и кивают в сторону общаги. И старичок уже не добродушно-строгий, а вполне агрессивный: размахивает руками, даже ногой притопывает.

Данилу не хочется идти мимо них, он сворачивает с дорожки и проходит вплотную под окнами. С опаской глядит на окно соседа: не прилетит ли сверху ещё какое сокровище. Но там, видимо, всё – окно закрыто.

Вечером приходят Асмиркины. И родители, и брат, и родственники. Что-то возбуждённо обсуждают. Очень непривычно – ведь за стеной обычно тишина. Голоса звучат встревоженно, особенно женский. Мама Асмирки, кажется, даже плачет.

Раздаётся глухой стук. Данил вздрагивает от неожиданности. Это книга упала на пол. Он, оказывается, так и оставил её в прошлый раз под подушкой. И забыл.

Книга ударилась корешком об пол и лежит теперь раскрытая. Данила отчего-то охватывает раздражение – от плача за стеной, от того, что книга грохнулась, он испугался, а мама даже не услышала.

Уж это глупо. Данил понимает, что глупо. Он смотрит на маму. Она чувствует его взгляд, поднимает глаза, улыбается.

– Смотри, какой получился!

Расправляет крылья своему новому монстрику. Это дракончик, чёрный и зеленоглазый, похожий на Беззубика из мультфильма про викингов.

Данил не отвечает. Отворачивается. Всё как-то нескладно, неправильно.

– Это не просто ножик! Да что ты понимаешь!

Иван с досадой пнул свой любимый ножик. Две его половинки, которые тут же разлетелись в разные стороны.

Данил изо всех сил держал улыбку, хотя губы дрожали, а на глаза наворачивались слёзы. Он не плакал, это просто реакция организма на боль. Нога просто отваливалась! Но Ивану незачем это показывать.

– Здорово у тебя получается!

С этого начался разговор. Иван вертел в руках свой вечный ножик. Он с ним почти не расставался. Не просто вертел, а выделывал разные фокусы: пропускал между пальцами, заставлял вращаться пропеллером.

– Необычный ножик какой, – заметил Данил.

– Ножик-бабочка. Хотя, мне кажется, на стрекозу больше похож, – Иван щёлкнул, демонстрируя, как складывается нож, превращаясь из подвижного трилистника в устойчивый предмет. – Я его в Туле купил. Здесь мне не продали – сказали, чтоб с родителями пришёл.

– Почему?

– Ну, это же типа оружие. До восемнадцати лет тебе не доверят. А в Туле мы на экскурсию в Оружейную палату ходили. И там он типа сувенир. Я без проблем приобрёл.

– Смешно, – заметил Данил.

– Не то слово, – кивнул Иван.

– Ты оружие любишь?

Иван усмехнулся.

– Скорее артефакты для выживания.

Он снова защёлкал, завертел своей «бабочкой».

– Использовать нож как оружие ещё уметь надо, – сказал он. – В рукопашке этому не учат.

– А ты тоже занимался рукопашным боем? – обрадовался Данил.

– Пять лет.

– А бросил почему?

Иван пожал плечами.

– Так. Надоело. Там чем дальше, тем больше соревнований, а я этого не люблю.

– Я тоже!

Воодушевлённый, Данил даже не вспомнил о том, что у него самого до соревнований дело не дошло. В секцию он пошёл, чтобы научиться драться. Да так и не научился. А потом эта травма дурацкая…

– А можно попробовать? – попросил он.

Движения Ивана, заставлявшие ножик плясать на кончиках пальцев, казались такими простыми!

Р-раз!

Данил попытался поймать «бабочку» на лету, но, кажется, сделал только хуже, отбросив ножик в сторону бетонной ступеньки.

– Ты что наделал, придурок! – произнёс Иван негромко, но свирепо.

Данил с ощущением нереальности происходящего смотрел на три блестящих фрагмента бывшего ножика. Теперь ножик и впрямь напоминал сбитую влёт стрекозу.

– Ничего же страшного, – Данил старался говорить небрежно, но получилось жалобно.

– Ничего страшного? – заорал Иван. – Да это мне судить, чего или ничего!

Он поднял погибшую «бабочку», осмотрел, выругался и в сердцах двинул Данила по ноге. Конечно, он не целился. Не рассчитывал удар. Возможно, он вообще хотел просто замахнуться и не удержал ногу в полёте.

Но попал по больному колену.

Дальше Данил плохо слышал. Да и видел всё в контрастном чёрно-белом цвете. Потом боль утихла, а всё вокруг вновь стало разноцветным. Впрочем, теперь все краски мира казались Данилу иллюзией. Как и мысль о том, что между ним и Иваном может быть что-то общее. Нет. Просто показалось.

Данил присел на злосчастную ступеньку. Он опять всё испортил.

Сегодня мама с неохотой отпускает Данила в магазин.

– Ночью орали и стёкла били, – напоминает она.

Это правда – несколько окон разбито на первом и втором этажах. И лента. Точно такая же, красно-белая, но значительно толще. Она тянется теперь через двор. К самому входу, по ступенькам и дальше. Отсюда не видно, но Данил догадывается. Опоясали всё общежитие. Чтобы сразу было видно: здесь – чумные, а там – нормальные.

Он выходит, ныряя под лентой, это страшно неудобно. Пройдя с десяток шагов, по привычке оглядывается. Сигнальная лента тянется красным пунктиром, криво и беспощадно перечёркивая унылое здание.

А когда возвращается, дома неожиданно – раненый Карим. Лицо разбито, руки красные и блестят. От крови. Он сидит голый по пояс, и на плечах, на спине и груди тоже кровь. Неестественно яркая. Будто он решил сделать себе такой трэш-боди-арт. Мама хлопочет рядом. Карим что-то трындит по-своему, и мама его понимает. А может, не понимает, а просто придумывает за него реплики и сама же на них отвечает. Какая разница, что он там лопочет.

– Даня, – мама замечает Данила, выпрямляется. – Зайди к Асмире, успокой девочку. Она, кажется, испугалась.

Конечно, испугалась! Данила самого подташнивает, когда он смотрит на Каримовы раскрашенные руки.

– Рахмат, – бормочет Карим, – Каттарахмат.

Асмирки в комнате нет. Данил озирается. У соседей он первый раз. Здесь почти нет мебели. На полу два ковра, надувной матрас. Есть ещё матрасы, они свёрнуты в рулоны и стоят в углу. Длинный комод, на нём какое-то рукоделие, вроде макраме. Почти такое же висит на стене – довольно красиво. Тумбочки ещё у самого окна. За одной из них притаилась Асмирка.

Сидит в углу, сжавшись в комочек. Данил осторожно присаживается рядом. Лицо девочки в тени, густые волосы свешиваются на лицо, трудно разглядеть, плачет или нет.

– Смотри!

Данил запускает руку в карман. Вот он, новый ножик-бабочка. Иван сказал правду – подросткам ножи не продают, пришлось выложить втрое больше, чем он стоит, чтобы закрыли глаза на то, что ему нет восемнадцати. Данил хотел сразу же отдать нож Ивану, взамен сломанного, но до изоляции не успел.

Он крутит ножик и так и этак, от скуки научился почти как Иван.

Асмирка придвигается ближе. Может, заинтересовалась фокусами. А может, просто хочет пригреться. Данил её понимает. Он, конечно, старше Асмирки, но ему тоже холодно и страшно.

Очень хочется набрать Ивана и рассказать ему… Уже не про ножик. А вообще.

Но он понимает, что это нелепо. Да и не ответит Иван.

Данила охватывает привычная горечь, а вместе с ней – совсем незнакомая злость, которая почти сразу вытесняет все остальные чувства. Она бурлит внутри, наполняет Данила как веселящий газ – очень странно, но она и правда граничит с отчаянным весельем, когда хочется пробивать себе путь полыхающей торпедой, и плевать на то, что там остаётся позади…

Теперь он, кажется, понимает Гермеса. В том, что если тебя не хотят, то никогда, никогда, никогда!..

Никогда не предлагай дружбу второй раз!

За окном темнеет, а они с Асмиркой всё сидят рядышком.

Следующие дни проходят как в осаде. Стёкла больше не бьют, но кто-то всё равно по вечерам приходит и кричит, что общагу надо сжечь, что она очаг заразы, всегда была, а теперь особенно.

Общажники лишний раз не высовываются на улицу. Изолированные тоже притихли – сидят тише воды ниже травы. Всё из-за них.

Брунгильда устала держать лицо, она плачет и жалуется кому-то в коридоре. Сына уволили с работы. Учреждение не государственное, а частное, никаких социальных гарантий. Всё на честном-бесчестном слове.

Её утешают. Но на общую кухню изолированных всё равно не пускают.

Данил пинает табуретку. Не со злости, просто случайно зацепился за ножку. Табуретка опрокидывается, а вместе с ней книга и несколько ватных палочек. Данил поднимает сначала табуретку, потом книгу.

Мама использовала её как подставку, когда чинила Карима. И до сих пор не убрала. Данил прижимает к себе Гермеса. Что же это за книга такая! Все другие стоят себе спокойно в положенном месте. А эта кочует по всем углам, ищет приключения на свою обложку. Что ж, каков герой…

Данил направляется к полке, чтобы поставить Гермеса к другим книгам. Но замечает за окном движение. На улице что-то происходит: собралась толпа, и общажные, и чужие. Все стоят, смотрят – Данилу кажется, что прямо в их окно. Но у них смотреть не на что – значит, интересное происходит у соседей.

Интересное или страшное? Данил слышит рёв – это сосед, изолированный и уволенный. Из коридора тоже доносятся вопли – похоже, он выгнал всех из комнаты и заперся изнутри.

– Савва, открой! Открой, Савва! – кричит жена не своим голосом.

Данил бросает книгу и выбегает на улицу.

Сосед сидит на подоконнике, свесив ноги наружу.

– Сегодня я, а завтра вы! – слышит Данил.

– Лезь обратно! – кричат снизу. – Не дури!

Савва хохочет. Ему не страшно. Ему нравится дразнить тех, кто внизу.

В толпе обсуждают, что надо ломать дверь, и несколько мужиков ныряют в подъезд.

– Думаете, я всё это забуду? Ни фига! – кричит Савва.

Потом оборачивается. Здесь, снаружи, не слышно, но там, наверное, начали ломать дверь.

– А вот ни фига! – выкрикивает он в полный голос.

И прыгает вниз.

Данил не видит, что происходит с Саввой дальше, – соседа заслоняет толпа. Все кричат и толкают друг друга. Из окна свешиваются жена и сестра – дверь всё-таки снесли.

Потом приезжает скорая и увозит страдальца.

Данил возвращается в комнату.

– Что? – говорит он маме, которая наблюдала сцену из окна и видела, как сосед упал и что с ним стало внизу. – Как он?

Мама качает головой:

– Перекисью не поможешь.

Данил садится в угол кровати, скрестив ноги. Зачем всё так? Когда это закончится? А даже если закончится, сосед прав – вряд ли забудется.

Интересно, Савва – это Савелий или Савватей?

Раздаётся звонок. Данил смотрит на экран и удивлённо поднимает брови.

– Привет. – Это Иван, как ни в чём не бывало. – В твоей общаге ковидник суициднулся?

Ого, как быстро расходятся новости!

– Ну, – отзывается Данил.

– На твоих глазах? Реально?

– Да.

– Прям насмерть?

– Нет. Ноги переломал, но живой.