Аскейд

Борис Лютов

Аскейд

Аскейд

Борис Лютов

Книга первая

ИЗ «ХРОНИКИ ПЕРВОГО ПЕРЕХОДА»

составлено эрилем Торгримом Длиннобородым

в год двести семнадцатый от Прихода

В те годы, когда белые храмы новой веры вставали на месте рощ, когда жрецов убивали или изгоняли, когда имена асов запрещали произносить вслух — Один Всеотец пришёл в Мидгард.

Он пришёл за теми, кто помнил. Воины, эрили, скальды, кузнецы, кормчие, знахарки — те, кого Старая вера ещё держала, и кто держал её сам. В ночь зимнего солнцестояния Один открыл переход. Не в одном месте — сразу в нескольких: в фьордах Норвегии, на берегах Исландии, в лесах, что тогда ещё звались Гардарикой. Те, кого он позвал, вошли. Мир за их спинами закрылся.

Так делают боги. Один раз. Без остатка.

Новая земля встретила нас пустой и холодной. Первые годы были жёсткими — как и должны быть первые годы. Но эрили обнаружили здесь то, чего не было дома: руны звучат иначе. Полнее. Как голос в каменном зале звучит иначе, чем в поле.

За сто лет был занят весь континент. Народы, что жили здесь до Прихода, влились или ушли на юг. Те, кто ушёл, основали свои государства. Сильные. Они помнят старые обиды, хотя время многое стирает.

Двести семнадцать лет прошло с той ночи. Те, кто вошёл в переход взрослыми, давно лежат в земле. Внуки их внуков пашут эту землю и считают её своей — потому что она и есть своя. Старая вера здесь не прячется по рощам. Она открыта, как воздух.

Я пишу эту хронику для тех, кто будет после нас. Чтобы помнили, откуда пришли. Чтобы знали — была другая земля, и мы её потеряли, и хорошо, что потеряли. Здесь мы дома.

Боги привели нас и оставили жить.

Написано в Хравнборге, в год двести семнадцатый от Прихода,

эрилем Торгримом, служащим конунгу Сигурду Сильному

Глава 1

Сергею Погорелову исполнилось восемнадцать лет двадцать третьего марта, и единственное, что он сделал в этот день — прошёл наконец финальный рейд в «Хрониках Бездны», который откладывал три месяца.

Мама испекла торт. Он съел два куска, не отрываясь от экрана. Мама посмотрела на него, вздохнула, убрала торт в холодильник и пошла спать.

Утром она ушла на работу, не разбудив его — он проснулся в час дня, нашёл в холодильнике записку «поешь нормально» и кусок торта в контейнере, — и внутри что-то тупо привычно отозвалось: не вина, не стыд, что-то между.

Он был не плохим человеком. Он это точно знал. Он много думал — о смысле жизни, о несправедливости мира, о том, что настоящее искусство недооценено. Мог говорить об этом часами. Друзья слушали первые двадцать минут, потом начинали смотреть в телефон.

Между «хотел» и «делал» лежала огромная мягкая пропасть, в которую он каждый день аккуратно укладывался.

Зато в играх он был хорош. По-настоящему хорош. Не просто нажимал кнопки — читал мир. Замечал детали, которые другие пропускали. Понимал логику систем, чувствовал, когда что-то в механике не так.

Денис — лучший друг, уехавший год назад учиться в Прагу — написал в апреле: «Хватит сидеть. Приезжай. У меня диван, покажу город. Билеты дешёвые.»

Сергей думал две недели. Купил билет. Ещё неделю думал — не зря ли. Решил, что не зря. Собрал рюкзак за полчаса, сказал маме, что едет, выслушал лекцию про осторожность и деньги, обнял её крепче, чем обычно, сам не зная почему, и поехал в аэропорт.

Рейс Рига — Прага. Четыре часа. Ничего особенного.

* * *

Турбулентность началась над горами.

Сначала обычная — самолёт тряхнуло, зажглись табло, стюардессы сели и пристегнулись. Сергей оторвался от телефона, посмотрел в иллюминатор. Облака внизу, серые, плотные. Нормально.

Потом стало ненормально.

Тряхнуло сильнее — так, что у кого-то впереди упал стакан и покатился по проходу. Потом ещё раз. Потом двигатели изменили звук — не заглохли, просто стали другими, как будто самолёт въехал во что-то плотное. Сергей видел в иллюминаторе, как облака вокруг засветились — не молния, не статическое электричество, что-то другое. Тихое. Зеленоватое.

Где-то сзади закричала женщина.

Он успел подумать: это выглядит как эффект перехода в «Хрониках». Прямо один в один.

Потом всё стало белым.

Потом — удар. Настоящий, жёсткий — такой, что вышиб воздух из лёгких и погасил всё остальное.

* * *

Он пришёл в себя от боли.

Не от чьего-то крика — хотя крики были, много, со всех сторон. От боли в боку — тупой, глубокой, как будто что-то сломано. Лежал на боку, щека на тёплой земле, перед глазами — пыльная трава, обломок пластика, чья-то рука без движения в двух метрах от него. Просто рука. Он не стал смотреть дальше.

Голова гудела. Во рту — кровь. Он сглотнул, попробовал пошевелиться.

Получилось.

Он сел. Медленно, держась за землю как за что-то надёжное. Мир качнулся, желудок подкатил к горлу — он зажмурился, подождал.

Прошло.

Жара. Настоящая, плотная — не рижская, другая. Та, что обволакивает с головы до ног и не отпускает. Сухой воздух пах горелым пластиком, дымом, и под этим — чем-то смолистым и незнакомым.

Самолёт лежал в ста метрах — вернее то, что от него осталось. Хвост отдельно, нос смят и вдавлен в скалу, посередине — дымящаяся рваная дыра, из которой валил чёрный дым. Что-то внутри горело. Вокруг бегали люди — кричали, тащили кого-то, один стоял на месте и просто смотрел в одну точку, стоял и стоял; никто не подходил к нему.

Сергей встал. Покачнулся. Устоял.

Руки-ноги целые. Голова цела. Бок болит — но это не сломано, просто удар. Повезло.

Он посмотрел на свои руки. Мягкие, без мозолей, с ободранными костяшками и чужой кровью — откуда, непонятно. Не руки человека, который умеет что-то делать руками. Он вообще был не из тех, кто создан для подвигов — среднего роста, округлый, с мягкой пухлостью, которая бывает у людей, проводящих много времени в кресле. Плечи сутулые, живот не плоский, очки — одно стекло треснуло при ударе, но держится. Восемнадцать лет, сто килограмм мыслей и примерно ноль килограмм мышц.

Он огляделся.

Горная долина. Склоны по бокам — крутые, каменистые, поросшие редким лесом. Жара давила. Трава под ногами была выжженной и жёсткой, каменистая земля потрескалась. Внизу, далеко, блестела полоска воды.

Горы не похожи на Карпаты. Карпаты он видел в учебниках — мягкие, зелёные. Здесь другое. Голые серые скалы, густой кустарник с мелкими листьями, сосны — невысокие, перекрученные. Горячий воздух дрожал над камнями.

Что-то с соснами было не так.

Он пригляделся. Листья. Рядом с иглами — маленькие, узкие листья. У сосен так не бывает.

Он отметил это — и пошёл к горящему самолёту.

* * *

Внутри ещё были живые.

Он это понял по голосам — слабым, из глубины дымящегося корпуса. Кто-то стонал, кто-то звал на помощь по-русски, кто-то — на незнакомом языке. Двое мужчин уже тащили оттуда женщину без сознания. Сергей полез следом — пригнувшись, зажав нос рукавом. Дым ел глаза.

Первый раз — мужчина с разбитой головой, тяжёлый, почти не помогал. Сергей тащил его волоком, задыхался, вывалился наружу вместе с ним, упал на колени. Встал. Пошёл снова.

Второй раз — женщина у иллюминатора, в сознании, но не могла встать. Он взял её под руки — неловко, руки дрожали — и потащил к выходу. Огонь уже добрался до ближних кресел, дым стал гуще. Он почти не дышал на последних метрах.

Третий раз — он слышал голос где-то глубже, в хвостовой части. Шёл на звук. Дым стоял как стена. Он полз почти на четвереньках, и тогда что-то в хвосте рвануло — несильно, но достаточно, чтобы швырнуть его назад. Он ударился о край проёма плечом и покатился по траве.

Звон в ушах. Долго.

Он сел на земле и смотрел, как горит самолёт.

Там ещё оставались люди. Он слышал голос — когда лез в третий раз, когда полз на четвереньках. Потом взрыв. И голос исчез. Он сидел и смотрел на огонь — и не думал об этом. Просто не мог думать. Что-то внутри заблокировало это место и не пускало. Может потом. Не сейчас.

Потом встал и пошёл помогать иначе — таскал вещи, нашёл три аптечки в обломках, помог перевязать руку мужчине, который кричал громче всех. Работал молча. Говорить не хотелось. Внутри было странно пусто — не страшно, не больно, просто пусто, как будто что-то важное ещё не успело дойти.

Их было около тридцати выживших. Должно было быть гораздо больше.

* * *

Детали не сходились.

Жилкование травы — слишком правильное, почти геометрическое. Насекомое на обломке — похоже на стрекозу, но крыльев шесть, не четыре. Птица пролетела над головой — силуэт знакомый, но хвост раздвоен иначе, и крикнула не так.

На второй день он попытался сориентироваться по солнцу. Встал утром, засёк направление восхода — и не понял. Угол был неправильный. Может он сам стоял не так. Может ошибся. Он не был уверен и это его беспокоило больше чем хотелось признавать.

Он попытался сказать Виктору Андреевичу — что что-то не так с этим местом. Виктор Андреевич посмотрел на него как на контуженного и вернулся к своему делу — организовывал людей, раздавал задания, ждал спасателей с той уверенностью, которая — либо очень сильная воля, либо отказ думать. Сергей попытался сказать ещё двоим. Бросил. Никто не хотел слышать.

Тогда он сел у стены обломка и смотрел на лагерь — как люди двигаются, как говорят, как организуются. Кто берёт на себя, кто держится в стороне, кто молчит и просто делает, что говорят. Виктор Андреевич явно принял командование — голос поставленный, движения уверенные. Его слушались. Двое молодых парней держались рядом с ним. Женщина с ребёнком сидела у дальней скалы и никуда не ходила — ребёнок спал у неё на руках.

Он смотрел и запоминал. Это он умел.

Ночью он лежал и смотрел в небо.

Созвездия были незнакомые. Совсем. Он знал ночное небо неплохо — увлекался в школе, мог найти Большую Медведицу, Орион, Кассиопею. Здесь не было ни одного знакомого рисунка. Ни одного.

Он лежал долго и не мог перестать смотреть — как будто, если смотреть подольше, проявится что-то знакомое. Не проявлялось. Чужие звёзды стояли на месте, спокойные, равнодушные, непривычные.

Это было страшнее чем всё остальное. Не горящий самолёт. Не голоса, которые замолчали после взрыва. Чужое небо над головой — вот что не давало спать. Потому что горящий самолёт — это катастрофа, а катастрофы случаются. А чужое небо — это другое. Значит, ты не там, где должен быть. Совсем не там.

Он отвернулся от неба.

Не помогло — он знал, что оно там, над ним, незнакомое.

* * *

На третий день он нашёл камни.

Ручей в ста метрах от лагеря. Сергей ходил туда за водой дважды в день. На четвёртый раз — заметил.

Плоский серый камень у воды. На нём — знак. Неглубокий, явно старый, края сглажены водой и временем. Но различимый.

Он присел. Долго смотрел.

Это была руна Тейваз. Стрела, направленная вверх. Называют её по-разному — руна Тюра, руна воина, руна победы в честной битве. Стрела, которая всегда летит вверх.

Бабушкин голос в голове — низкий, спокойный, как будто она сидит рядом на крыльце в Псковской области, вечер, пахнет смородиной и старым деревом: «Тейваз, Серёженька. Тюр — однорукий бог. Он дал руку чудовищу, чтобы остальные боги выжили. Это руна жертвы ради правого дела. Смотри — стрела всегда вверх, никогда вниз.»

Ему было лет десять. Лето в деревне — лучшее что было в его детстве. Бабушка Агния была странной — это он понял позже. Деревенские её уважали и чуть побаивались. Она знала травы, знала за три дня, когда будет дождь, умела как-то так смотреть на человека, что тот начинал рассказывать всё. Но главное — она знала истории. Не сказки. Истории. Про богов, про великанов, про людей, которые умели слышать мир.

Он слушал открыв рот.

Руны она показала ему на четвёртое лето. Вырезала из дерева, раскладывала на столе. Двадцать четыре знака. Каждый — не просто буква, каждый — сила. «Это не алфавит, Серёженька. Это инструменты. Только большинство людей забыло как ими пользоваться.»

Он выучил все. Не потому, что верил, — а потому, что было интересно. Потом нашёл книги, форумы, людей, которые изучали серьёзно. Знал значения, знал составные формулы, знал, в каких контекстах какую руну использовали. Всё это осело в голове как интересная историческая система — не более.

Бабушка умерла, когда ему было пятнадцать. Руны остались.

Он провёл пальцем по Тейвазу на камне. Камень был тёплым — не от солнца, изнутри.

Рядом был второй камень. На нём — Альгиз. Руна защиты. Поднятая рука с расставленными пальцами.

Третий камень. Четвёртый. Они шли вдоль берега ручья неровной цепочкой — явно не случайно, но и не как надпись. Как метки. Как граница.

Он медленно выпрямился.

Кто бы это ни оставил — знал Старший Футарк. Или что-то очень похожее.

Бабушка: «Рунам тысячи лет, Серёженька. Может земля везде одна.»

Он долго стоял у ручья. Потом вернулся в лагерь и не сказал никому.

* * *

На пятый день пришли они.

Сергей услышал лошадей раньше чем увидел. Цокот копыт — твёрдый, ритмичный. Потом — голоса. Незнакомый язык, короткие команды.

Из-за скалы вышли всадники. Восемь человек в кожаных куртках с металлическими бляшками, при оружии. Мечи, у двоих копья. На куртках — никаких знаков. Двигались как люди, привыкшие к такой работе — спокойно, размеренно, не торопясь.

Выживший закричал: спасатели!

Виктор Андреевич пошёл навстречу — уверенно, с видом человека, который наконец дождался. Сказал что-то по-русски, потом по-английски. Всадник выслушал без выражения, взял его за плечо и повёл в сторону. Виктор Андреевич удивлённо обернулся — и пошёл. Просто пошёл, как будто так и надо.

Остальные потянулись следом. Они не понимали что происходит — думали что их ведут куда надо. Молодая женщина с ребёнком спросила что-то — ей показали жестом: иди. Она пошла.

Сергей не двигался.

Смотрел на то как это происходит. На то как никто не объясняет ничего. На то как охранники расположились по периметру — без суеты, сразу правильно, как будто периметр был заранее размечен в голове у каждого. Это не спасательная операция. У спасателей есть форма, есть переговорники, есть носилки. Здесь ничего этого не было.

Он пошёл со всеми — не потому что поверил. Потому что выбора не было.

* * *

Загон был за перевалом — два часа пешком под конвоем. Каменные стены, деревянные ворота, солома на земле. Внутри уже были люди — не с их самолёта, другие. Смотрели на новых молча. Несколько сразу отвернулись — с видом людей, которые уже всё поняли и не тратят силы на остальное.

Ворота закрылись.

Сергей сел у стены. Осмотрелся медленно. Охрана снаружи, ходят по периметру. Стены высокие, наверху острые колья. Один угол просел — там пониже, но всё равно высоко. Ворота крепкие.

Он попробовал прикинуть, когда меняется охрана — сидел, смотрел в щели между досками. Сбился. Попробовал снова — не понял. Слишком много неизвестных. Языка не знает. Местности не знает. Куда бежать — непонятно.

Рядом опустился мужчина лет сорока — плотный, с разбитой губой. Явно получил при погрузке. Сидел молча, смотрел перед собой.

— Ты понимаешь что происходит? — спросил Сергей тихо по-русски.

Мужчина покачал головой. Не «нет» — скорее «не хочу говорить об этом».

Сергей замолчал.

На второй день в загон пришли отборщики.

Трое. Одеты хорошо — кожа выделанная, пояса с серебром. Зашли без спешки, встали посередине. Старший широкоплечий, с короткой бородой, обвёл взглядом загон как хозяин осматривает склад.

Они начали ходить между людьми. Смотрели внимательно — руки, плечи, зубы. Один велел мужчине встать, тот не понял, его подняли за локоть. Мужчина дёрнулся — получил удар под рёбра, согнулся, его подняли снова. Больше не сопротивлялся.

Выбранных выводили по одному. Некоторые шли молча, с тем особым выражением, какое бывает у человека, отключившегося от происходящего. Одна женщина вцепилась в солому — её тащили волоком, она кричала.

Потом замолчала за воротами.

Сергей сидел неподвижно. Смотрел на то место где была солома — примятая, там где её держали. Просто смотрел. Не думал ничего. Только — место, примятая солома, тишина после.

Виктор Андреевич попытался что-то говорить — громко, требовательно, с интонацией человека, привыкшего, что его слушают. Охранник посмотрел на него без интереса и отвернулся. Виктор Андреевич повысил голос. Тогда его взяли за воротник, вынесли за ворота и вернули через несколько минут — он сел в угол и больше не говорил громко. Смотрел в стену с выражением, какого Сергей прежде не видел у взрослых, уверенных в себе мужчин.

Сергей сидел неподвижно и наблюдал.

Его в этот раз не выбрали. Он не знал почему. Может слишком мягкий на вид. Может не та комплекция. Может просто не дошла очередь.

Ночью он лежал и думал о том, что будет с остальными. Тридцать человек в этом загоне плюс те, что были здесь до них. Куда уводят выбранных. Возвращаются ли. Он смотрел в щель между досками крыши на чужие звёзды — всё те же, незнакомые, никуда не делись, — и думал об этом. И это было хуже чем думать о себе, потому что о себе хотя бы можно было что-то решить.

Бабушка. Что бы ты сказала сейчас.

Ничего не ответило. Только ночь и звёзды которых он не знал.

Он перевернулся на бок.

Он никогда в жизни ничего подобного не делал. Не умел драться, не умел выживать, не умел договариваться с людьми, которые держат тебя за скот.

Но он умел смотреть. И ждать. И замечать детали.

Пока это всё что у него было.

.

* * *

Конец первой главы

Глава 2

Бежать было бессмысленно.

Сергей понял это не сразу — лежал полночи и прокручивал варианты один за другим, и каждый упирался в одно и то же. Снаружи чужой мир. Язык незнакомый. Местность незнакомая. Куда бежать — непонятно. К кому — тем более. Себя оценивал трезво — не боец. Догонят раньше, чем доберётся до первого холма.

Значит, не бежать. Значит, смотреть.

* * *

Загон жил по своему распорядку. Утром охрана приносила еду — хлеб, что-то варёное в глиняных мисках, воду. Днём — тишина, жара, мухи. Иногда приходили отборщики. Вечером охрана менялась. Ночью — костёр за воротами, голоса, иногда смех.

Сергей наблюдал.

Охранников было шестеро в смене. Старший — коренастый мужик с рыжей бородой, командовал отрывисто, остальные слушались без вопросов. Двое у ворот, двое по периметру, двое отдыхали. Одеты одинаково — шерстяные штаны, длинные рубахи навыпуск, подпоясанные широким ремнём у каждого, поверх кожаные безрукавки с нашитыми металлическими бляшками. На ногах — высокие сапоги. Оружие — мечи на поясе, у двоих копья. На головах ничего — шлем только у рыжебородого, простой конический, без украшений. Круглые щиты висели у ворот на колышках — расписные, с геометрическими узорами красного и чёрного.

Двигались привычно, без лишних слов. Работа как работа.

Язык он слушал внимательно. Не понимал ничего — но что-то в нём было смутно знакомым. Не слова, а ритм. Какие-то звуки цеплялись — будто слышал их где-то, в другом контексте, давно. Он не мог понять где. Отложил — пусть лежит, потом разберётся.

Считал смены. На третью ночь понял: охрана меняется не через равные промежутки. Рыжебородый приходил, когда хотел — иногда через три часа, иногда через пять. Непредсказуемо, намеренно. Кто-то этому учил.

Это был ещё один признак: здесь знают, что делают.

* * *

На третий день пришли женщины.

Их было трое.

Сергей услышал их раньше, чем увидел — охрана снаружи вдруг замолчала. Не насторожилась, не скомандовала. Просто замолчала — как замолкают, когда приходит кто-то, перед кем не говорят лишнего.

Женщины вошли через ворота, не спрашивая разрешения. Охрана расступилась. Рыжебородый что-то коротко сказал — не приказ, что-то среднее между приветствием и рапортом. Те не ответили.

Выглядели как воины — и только так. Никакой мягкости в снаряжении, никаких уступок. Шерстяные рубахи до колена, поверх — кожаные доспехи с металлическими пластинами, нашитыми внахлёст, плотно, без щелей. На предплечьях кожаные наручи. На ногах сапоги с широкими голенищами. У каждой на поясе — меч и нож. За спиной — круглые щиты, покрашенные в тёмно-синий, без узоров, только металлический умбон в центре. Волосы убраны в плотные косы, заколоты — ничего, что можно схватить в бою.

Но мечи — другие. Не рабочие клинки без украшений. Вдоль каждого клинка — узор, вырезанный глубоко, переплетающийся от рукояти до острия. Руны — но не простые, не те, что пишут в письмах и на вывесках. Другие, составные, вплетённые друг в друга так плотно, что отдельный знак было не выделить. Сергей смотрел и не мог остановиться — что-то в этих узорах тянуло взгляд, удерживало.

И лица.

Лица у всех троих окрашены — синие и чёрные полосы от скул к подбородку, у старшей ещё горизонтальная линия через лоб. Не боевая раскраска, которую наносят в спешке перед схваткой. Нанесена аккуратно, тонко, со смыслом — как наносят то, что носят на себе постоянно.

Старшей лет пятьдесят. Высокая, прямая, движется как человек, которому не нужно думать о том, как двигаться. Седые волосы в тугой косе, на висках — короткие косицы с костяными кольцами. Взгляд — спокойный, без суеты, смотрит сразу на весь загон. Средняя — моложе, темноволосая, чуть ниже, держится на полшага позади. Рука привычно лежит на рукояти меча — не угрожающе, просто так. Младшая совсем молодая — но смотрит так же, с той же закрытой внимательностью.

Они прошли по загону медленно. Не выбирали — просто смотрели. Старшая иногда останавливалась, закрывала глаза на секунду, открывала. Люди притихли. Кто-то отодвинулся, кто-то наоборот потянулся вперёд — не осознанно.

Потом старшая что-то коротко сказала охраннику. Тот кивнул, вошёл в загон, начал указывать на женщин — тех, кто помоложе, кто покрепче. Некоторые шли сами. Одну пришлось вести под руку — она не сопротивлялась, просто не двигалась, смотрела в землю.

Их вывели за ворота. Мужчин эти трое не тронули.

Старшая задержала взгляд на Сергее — секунду, не больше. Потом прошла мимо.

Ворота закрылись.

Сергей смотрел на пустые места, где только что сидели те женщины. Молодая с ребёнком. Рыжеволосая из угла. Ещё двое, которых он не знал по имени.

Четыре места. Примятая солома.

* * *

На четвёртый день пришли другие.

Двое мужчин в добротных куртках с серебром на поясах — не охрана, другой статус. И третий с ними. Высокий — на голову выше обоих, и те не маленькие. Широкий в плечах, прямой, шёл так, как ходят люди, которые занимают столько места, сколько им нужно, и не думают об этом. Лет пятидесяти пяти — но возраст читался только в седине тёмной бороды, заплетённой в две косы с железными кольцами, и в прищуре человека, привыкшего долго смотреть вдаль.

Одет как воин — шерстяные штаны, рубаха с вышитым воротом, поверх кожаный доспех с нашитыми железными пластинами, длинный тёмный плащ, застёгнутый на плече массивной фибулой. На поясе меч — рукоять потёртая, ножны без украшений. Рабочий меч, не парадный. На шее — цепь с тремя тёмными камнями.

Но главное — руки.

Когда он поднял правую, чтобы указать на что-то своим спутникам — рукав плаща сдвинулся. От запястья до локтя — знаки. Не татуировки синей краской. Что-то другое — выжженное или вырезанное прямо на коже, линии тёмные и чёткие. И на лице — тонкие линии вдоль скул, почти незаметные, если не смотреть специально.

Сергей смотрел на эти линии и что-то в нём сдвинулось.

Руны.

Он не был уверен — но очень похоже.

Двое с серебром на поясах начали обходить мужчин. Смотрели внимательно — на руки, на плечи, на глаза. Одному велели встать, тот не понял, его подняли за локоть. Он упёрся — получил удар под рёбра, согнулся, подняли снова. Больше не сопротивлялся.

Мужчину с разбитой губой — того, что сидел рядом с Сергеем с первого дня — вывели за ворота. Вернулся через час. Молча сел. Не сказал ничего.

Двое не вернулись вообще.

Высокий всё это время стоял в стороне. Смотрел — но не на то, на что смотрели те двое. На что-то другое. Один раз прошёлся по загону медленно, сам, без сопровождения. Остановился у одного человека — немолодого мужчины, бывшего бизнесмена по виду — и долго смотрел на него. Тот смотрел в ответ с видом человека, который пытается понять правила игры. Высокий покачал головой — чуть, едва — и пошёл дальше.

Прошёл мимо Сергея, не останавливаясь.

Сергей выдохнул.

Они ушли все трое. Ворота закрылись.