Душегуб

Тишина.

Только гудение тросов и стук его собственного сердца.

Давид выдохнул, потёр переносицу и покачал головой. Глупости. Переутомление. Нервы после разговора с Голиафом, после кладбища и Артура, глядящего из темноты, и вообще последние несколько дней были очень тяжёлыми. Психика играла с ним злую шутку. Сенсорная перегрузка. Ничего больше.

Лифт остановился. Двери открылись.

Он вышел в холл первого уровня и больше не оборачивался. Но где-то на периферии сознания осталось липкое, неприятное чувство: будто за ним наблюдают. Не враги, не Совет, не Дилара. Кто-то другой. Кто-то, кто только что переписал эту сцену. И остался недоволен результатом.

Сердцеед

«…я не могу без неё, Мехмед. Не могу. Она просто снится мне. Я просыпаюсь — и её нет. Она ушла. К этому… Руслану».

«…это пройдёт, Артур. Боль утихает. Всегда утихает. Ты молод. Ты найдёшь…»

«…я не хочу другую! Я хочу её! Понимаешь? Её! А она… она…»

«…я хочу, чтобы она умерла».

«…ты не должен этого говорить».

«…а я говорю. Я хочу. Пусть лучше умрёт, чем будет с ним. Пусть. Я не позволю. Не позволю, чтобы она была с другим. Лучше смерть. Для неё. Для него. Для всех».

«…ты слишком пьян, сынок. Отдай мне это».

«…верни бутылку!»

«…Арт, перестань. Ты не хочешь этого».

«…они всегда уходят. Я всегда один».

«…это плохой путь, сынок. Убийство не возвращает. Оно забирает. Не только жизнь — душу. Тот, кто убивает, теряет себя. Навсегда. Я видел это. Я знаю».

«…плевать! Плевать на душу! Плевать на себя! Я без неё уже мёртвый. Ты не понимаешь. Никто не понимает. Она моя. Моя. А он… он украл её. Украл! А я снова один».

«…ты правда этого хочешь?»

«…да».

«…ты понимаешь, о чём просишь?»

«…понимаю».

«…однажды ступив на этот путь, ты не сможешь вернуться. Не сможешь забыть. Не сможешь простить себя. Ты станешь другим. Навсегда. Ты готов к этому, Артур?»

«…я уже другой».

«…тогда слушай меня внимательно».

«…запомни каждое. Повтори. Ещё раз. Ещё».

«…послушай его, Арчи. Он дело говорит. Только одно забыл сказать».

«…ты уже ничего не теряешь. Ты уже сам давно мёртв, Арчи. А мёртвым нечего бояться».

«…я готов».

«…тогда начнём».

«…молодец, Арчи. Первый шаг — самый трудный. Дальше будет легче. Дальше будет веселее. Дальше будет вкусно».

Арт захрипел и раскрыл глаза. Судороги выгибали тело рывками, без ритма, без пощады. Каждая мышца сокращалась сама по себе, будто внутри поселился кто-то чужой и теперь учился управлять этой оболочкой. Позвоночник то прогибался дугой, отрывая лопатки от пола, то скручивался в спазме, и тогда рёбра сжимались так, что воздух выходил из лёгких с булькающим хрипом. Ему казалось, ещё чуть-чуть — и каждая кость сломается с оглушительным треском, каждый сустав вывернется из чаши и порвёт сухожилия, как гнилые нитки.

Боль была невыносима. Всепоглощающая, она текла по нервам, как расплавленный свинец, заливая каждую клетку, каждый волосок на коже. Кости ныли изнутри — он чувствовал, как они становятся плотнее, тяжелее, как костный мозг пульсирует в такт сердцу. Сердцу, которое билось слишком быстро, а потом замирало на секунду, чтобы ударить снова — с утроенной силой, отдаваясь в висках, в глазных яблоках, в корнях зубов.

Он хотел закричать, но челюсти свело. Он издал глухой вой, и где-то в глубине, в самой сердцевине черепа, слышал, как ломаются зубы. Трескаются, крошатся, а на их месте растут уже другие. Острее. Крепче. Он чувствовал языком осколки, чувствовал, как дёсны горят огнём, принимая новые, чужие, голодные клыки.

Кожа натянулась до предела. Вот-вот, и она лопнет, как перезрелый плод, и из-под неё полезет что-то новое — тёмное, жёсткое, нечеловеческое. Под ногтями пульсировала кровь, выталкивая старые пластины и наращивая вместо них что-то более прочное. Он скрёб пол, тело само искало выход боли, — и на паркете оставались белые борозды от его новых, слишком твёрдых ногтей.

Потом всё резко оборвалось.

Только дыхание рвалось из груди — влажное, клокочущее, — а боль ещё долго тлела в мышцах, в костях, чтобы он не забыл её вкус. Кислый, металлический, с примесью желчи и приторно-сладкий. Он лежал и слушал, как затихает гул в теле. Мышцы расслаблялись одна за другой, оставляя после себя ватную, звенящую слабость.

Арт попытался подняться. Локти дрожали, плечи ходили ходуном. Он сделал шаг — колено подломилось, и он рухнул плашмя. Голова глухо ударилась о пол, перед глазами вспыхнули белые искры. Полежал, собирая себя по кускам. Затем снова попытался встать — медленно, по-стариковски, цепляясь за край стола. На этот раз получилось. Нужно было добраться до телефона. Нужен был Анвер.

Он нашарил его дрожащими, непослушными пальцами. Каждое нажатие кнопки отдавалось болью в суставах. Телефон прижался к уху, и собственный голос звучал чуждо, сипло и сломанно.

— Арту-у-ур! — раздался бодрый голос из телефона. — Ты как, дружище? Всё хорошо?

— Андрей… ты… мне… нужен, — каждое слово вырывалось с усилием, будто он учился говорить заново.

— Что случилось? Ты живой там?

— Приезжай. Скорее. Я… жду.

Полчаса спустя Анвер вошёл в квартиру. Он переступил порог, аккуратно прикрыл за собой дверь и запер её на ключ. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине.

— Арт?

— Я… на кухне.

Первое, что он увидел, — кровь. Много крови. Она была везде: на полу, на стенах, на кухонной стойке. Лужа под телом уже начала подсыхать, темнея по краям, но центр ещё влажно блестел в свете солнца. Запах ударил в ноздри — густой, железный, с примесью чего-то кислого, что бывает только при вскрытии внутренних органов.

— Мужик… — выдохнул он, оглядывая помещение. — Ты что натворил?

Анвер не раз видел трупы — свежие и не очень, целые и расчленённые, упакованные в мешки и разбросанные по полу. Он знал, как пахнет смерть через час, через сутки, через неделю. Знал, как отмывать кровь с любой поверхности и не оставить следов, как вывозить тело, не попадая на камеры, и как спать спокойно после всего этого. Его работа — та, о которой он никому не рассказывал, — приучила его к зрелищам, от которых обычного человека вывернуло бы наизнанку.

Но это. Это было другое.

Тело старика лежало неестественно, будто сломанная кукла. Грудь и живот — сплошное месиво из рваных ран, размозжённых рёбер и чего-то тёмного, что раньше было внутренностями. Лицо — то, что от него осталось, — застыло в выражении, которое Анвер не сразу смог опознать. Удивление? Старик будто не верил, что это происходит с ним.

Анвер медленно, не отрывая взгляда от трупа, опустился на корточки. Он не прикасался — только смотрел. Оценивал характер ран. Прикидывал, сколько времени прошло. Отмечал про себя детали, которые потом пригодятся: куда впиталась кровь, где остались брызги, какой инструмент оставил такие следы.

— Кто это? — спросил он буднично, не оборачиваясь.

— Со… сед, — раздался сзади едва слышный голос Арта.

Анвер повернулся. Арт сидел у стены, привалившись к ней спиной. Бледный. Мокрый от пота. Руки в крови по локоть, под ногтями — запёкшаяся корка. Его трясло, глаза блуждали, не фокусируясь, как у человека после эпилептического припадка. Анвер перевёл взгляд с Арта на труп. С трупа — на Арта. В голове щёлкали невидимые шестерёнки: причина, следствие, риски, план действий. Затем он хмыкнул — коротко, без веселья.

— Сверлил стены по утрам?

— Не… смешно, — Арт согнулся от кашля. Тело снова пронзило судорогой, уже слабее, но всё ещё болезненной. Он завалился на бок, и Анвер в два шага оказался рядом, подхватил его под руки, усадил прямо.