ОДИССЕЯ: ИСТОРИЯ ОДНОГО АЛИБИ

С этими словами она вручила ему своё волшебное покрывало и снова исчезла в волнах, обернувшись чайкой, а Одиссей, оставшись один посреди бушующей бури, ещё долго колебался, стоит ли довериться совету случайной морской незнакомки или лучше держаться за остатки собственного плота, пока тот окончательно не развалится под напором волн.

Здравый смысл в конце концов победил гордость — Одиссей дождался момента, когда очередная волна разбила плот в щепки окончательно, обвязал вокруг груди подаренное покрывало, скинул тяжёлую одежду и бросился вплавь навстречу неизвестности, полагаясь теперь уже не столько на собственные силы, сколько на милость богов, которые то мучили его годами, то в последний момент неизменно приходили на выручку, будто испытывая какое-то извращённое удовольствие от подобных резких перемен его судьбы.

Два дня и две ночи он боролся с волнами в открытом море, то теряя, то вновь обретая последние силы, пока наконец не заметил вдали, сквозь пелену измождения и солёных брызг, очертания берега — того самого острова феаков, к которому изначально и держал курс его несчастный плот, прежде чем Посейдон решил вмешаться в это плавание лично.

Но добраться до этого берега целым и невредимым оказалось задачей ничуть не легче, чем пережить саму бурю, — и о том, как измученный, полуутонувший герой в итоге всё же выбрался на сушу, будет рассказано уже в следующей главе.

Глава 7. Феаки находят Одиссея

Два дня и две ночи, проведённые в открытом море, оставили от некогда крепкого и уверенного в себе героя Троянской войны существо, которое в лучшем случае можно было бы принять за побитого штормом моряка с давно затонувшего судна, а в худшем — просто за груду мокрых тряпок, случайно прибитую волной к незнакомому берегу.

Когда наконец под ногами Одиссея вместо бесконечной толщи солёной воды появилось твёрдое дно, он не сразу поверил собственным ощущениям — настолько вымотанным было тело после двух суток непрерывной борьбы с волнами. Покрывало Левкотеи, спасшее его от неминуемой гибели, он, как и было велено, отвязал от груди и швырнул обратно в море, не оглядываясь, а затем побрёл, спотыкаясь и падая, к устью какой-то реки, впадавшей в море неподалёку, — течение там было слабее, а берег отлогий, что для человека в его состоянии значило разницу между спасением и очередной, теперь уже окончательной, гибелью буквально в шаге от суши.

— Услышь меня, речной бог, кем бы ты ни был, — пробормотал он, из последних сил цепляясь за прибрежные камни, пока волны прибоя всё ещё норовили утащить его обратно в море, — я твой проситель, беглец от гнева самого Посейдона. Даже боги, я слышал, порой жалеют скитальцев вроде меня.

Река — а у неё, судя по всему, и правда имелся свой покровительствующий дух, как это обычно бывает с реками в здешних краях, — то ли услышала мольбу, то ли просто её течение в этом месте оказалось достаточно спокойным само по себе, но так или иначе Одиссею наконец удалось выбраться на сушу, минуя последнюю полосу прибоя.

На берег он выполз, если называть вещи своими именами, а не вышел — колени подкашивались, руки дрожали от многочасового напряжения, а солёная вода, которой он успел наглотаться в избытке, то и дело подступала к горлу новыми приступами тошноты. Первым делом, ещё не в силах даже толком оглядеться по сторонам, он рухнул прямо на прибрежный песок и какое-то время лежал неподвижно, просто дыша, — само по себе дыхание в этот момент казалось ему подвигом не меньшим, чем десять лет войны под стенами Трои.

Придя немного в себя, Одиссей наконец сумел оценить обстановку — и обстановка эта, честно говоря, не слишком располагала к оптимизму. Голая, незнакомая местность: ни признаков жилья, ни дороги, ни хотя бы намёка на то, в какую сторону света он вообще попал после стольких дней плавания. Сам он остался ровно в том виде, в каком бросился в море двумя днями раньше, — то есть безо всякой одежды вовсе, если не считать нескольких налипших на кожу водорослей, — тело покрывали ссадины и синяки от постоянных ударов о прибрежные камни, а из имущества при нём не осталось решительно ничего — ни оружия, ни денег, ни даже простого ножа, чтобы хоть чем-то защититься в случае встречи с диким зверем или, того хуже, недружелюбными местными жителями.

— Вот и приплыл, — пробормотал он себе под нос с той особой горькой иронией, которая давно стала для него единственным способом хоть как-то справляться с бесконечной чередой несчастий. — Царь Итаки, победитель Трои, а лежу голым на неведомом берегу без гроша за душой, будто последний нищий бродяга.

Тем не менее, разлёживаться на открытом берегу в его положении было бы совсем уж неразумно — ночная прохлада, а с ней и риск замёрзнуть насмерть после столь тяжёлого испытания, уже давали о себе знать. Собрав остатки сил, Одиссей побрёл вдоль берега в поисках хоть какого-то укрытия и в итоге наткнулся на небольшую рощицу, где два оливковых дерева — дикое и садовое — так тесно переплелись ветвями, что образовали под собой нечто вроде естественного шалаша, надёжно защищённого и от ветра, и от посторонних глаз.

Забравшись под этот природный навес, он нагрёб побольше опавшей листвы, устроил себе некое подобие постели и, зарывшись в неё с головой, почти мгновенно провалился в тяжёлый, полный измождения сон — сон настолько крепкий, что даже Афина, решившая присмотреть за своим подопечным и в эту, казалось бы, самую безопасную для него ночь, могла быть спокойна: разбудить его сейчас не сумела бы, пожалуй, даже новая буря.

Пока Одиссей спал беспробудным сном под оливами, богиня отправилась в город феаков — благо, остров этот, как оказалось, был обитаем, просто добираться до него по морю пришлось с той стороны, где ближайшее поселение отстояло от места высадки на приличное расстояние.

Афина явилась во сне юной царевне Навсикае, дочери здешнего царя Алкиноя, приняв облик её близкой подруги, — и, как это обычно бывает во снах, навеянных богами, начала разговор с самых будничных, на первый взгляд, вещей.

— Навсикая, — сказала мнимая подруга с лёгким укором, — как же ты можешь так небрежно относиться к своим нарядам? Твоя свадьба, что ни говори, не за горами — все женихи острова только и делают, что заглядываются на тебя, — а одежды твои и родителей твоих лежат неглаженые и непостиранные грудой в кладовых. Не пристало царевне выходить замуж в мятом платье, доставшемся по наследству от неаккуратности собственной хозяйки.

Тонкий психологический расчёт этого сна, разумеется, целиком принадлежал самой Афине, прекрасно понимавшей девичью душу: прямое указание идти стирать бельё ради спасения какого-то незнакомого чужестранца прозвучало бы для юной царевны, пожалуй, странно и подозрительно, а вот напоминание о собственной свадьбе и необходимости выглядеть безупречно — это уже совсем другое дело, куда более действенный рычаг для девушки её возраста.

— Попроси отца, — продолжала мнимая подруга, — чтобы дал тебе повозку с мулами — свезти всю груду одежды к дальним заводям, где течёт чистая проточная вода, удобная для стирки. Отсюда до тех мест не близко, так что разумнее отправиться туда с утра пораньше, всей компанией близких подруг, а заодно и развеяться немного — не всё же дома сидеть.

Проснувшись поутру, Навсикая, разумеется, не помнила, что весь этот план ей, по сути, подсказала богиня, — ей казалось, что мысль о поездке к дальним заводям пришла в голову совершенно самостоятельно, что, в общем-то, довольно точно описывает обычный метод работы Афины: не приказывать напрямую, а тонко подталкивать смертных к решениям, которые те впоследствии искренне считают целиком своими.

Царь Алкиной, услышав просьбу дочери, не увидел в ней ничего необычного — подобные вылазки к дальним заводям для стирки были для здешних девушек делом привычным, почти праздничным, и уж точно не поводом для отказа заботливого отца родной дочери.

— Возьми повозку, — согласился он без малейших колебаний, — и вели слугам погрузить туда всё, что накопилось за последние недели. А заодно возьми с собой еды и вина на дорогу — работа предстоит немаленькая, нечего девушкам трудиться на голодный желудок.

Навсикая, обрадованная лёгкостью, с какой удалось выпросить у отца одобрение, тут же собрала компанию из нескольких близких подруг-служанок, погрузила на повозку целую гору грязного белья, корзины с провизией и кувшины с оливковым маслом для умащивания после купания, — и всей весёлой гурьбой отправилась в путь, распевая песни и явно предвкушая скорее приятную загородную прогулку, чем утомительную домашнюю работу.

Добравшись до места — заводей, где река образовывала удобные для стирки естественные бассейны с чистой проточной водой, — девушки первым делом распрягли мулов, пустив их пастись неподалёку, а затем принялись за дело: выстирали всю привезённую одежду, тщательно прополоскали её в чистой воде и разложили сушиться прямо на прибрежных камнях под жарким полуденным солнцем.

Пока бельё сохло, девушки, проголодавшись после утренних трудов, устроили небольшой пикник тут же, на берегу, а затем, умастившись оливковым маслом и искупавшись в чистых водах реки, принялись за игру в мяч — развлечение, судя по всему, столь же обычное для здешней молодёжи, как для итакийских женихов обычным было безнаказанно объедать чужой дом.

Навсикая, как и полагается царевне, играла в мяч наравне со всеми, но выделялась среди подруг той особой статью и грацией, которая безошибочно выдавала в ней не просто одну из девушек компании, а истинную дочь царя — примерно так же, как богиня Артемида, если верить старым песням, всегда выделялась среди своих лесных нимф-спутниц, даже когда те резвились все вместе на одном лугу.

Именно в разгар этой беззаботной игры и произошло то событие, которое, собственно, свело девичью компанию с измождённым, спящим под оливами героем.

Одна из служанок, неудачно бросив мяч, промахнулась мимо подруги, и тот, отскочив, с громким плеском угодил прямо в реку. Девушки, привыкшие к подобным мелким неурядицам, дружно завизжали от восторга и досады одновременно — визг этот получился настолько звонким и пронзительным, что разнёсся далеко по округе, докатившись в итоге и до оливковой рощицы, где всё ещё крепко спал совершенно обессиленный Одиссей.

Проснулся он резко, рывком, с тем инстинктивным напряжением всех мышц, которое вырабатывается у человека годами войны и постоянной опасности, — не понимая спросонья, куда он вообще попал и что за странные звуки его разбудили.

— Что за земля на этот раз, — пробормотал он, выбираясь из-под своего листвяного укрытия и осторожно выглядывая наружу, — куда меня в очередной раз занесло? Люди ли здесь живут, звери ли дикие, а может, и вовсе никого нет, кроме случайного эха.

Проблема заключалась в том, что из одежды на нём не осталось решительно ничего, кроме собственной кожи да пары сухих веток, случайно прилипших к волосам за ночь, — представать в подобном виде перед незнакомыми людьми, тем более, судя по звонким девичьим голосам, перед молодыми женщинами, было, мягко говоря, неловко даже для человека, повидавшего на своём веку куда более серьёзные испытания, чем неудобство наготы.