
Полная версия:
Забытый солдат: пыль Чипсайда
Фат знал, что это ложь. Он видел, как меняются люди, когда приходит война. Видел, как жёны провожают мужей, как матери плачут над сыновьями, как дети остаются без отцов. Он видел это в Уэльсе, в Шотландии, в Гаскони. Теперь он увидит это здесь. В своём доме. В своей семье.
Он подъехал к усадьбе, когда солнце уже клонилось к закату. Двор был пуст. Куры копошились в грязи, собака спала у конюшни, из трубы шёл дым. Всё как обычно. Как всегда. Как будто ничего не должно измениться.
Он слез с лошади, привязал её к столбу, вошёл в дом.
Элис стояла у печи. Она не обернулась, когда он вошёл. Но он видел, как напряглись её плечи. Она знала. Она всегда знала.
— Я вернулся, — сказал он.
— Вижу. — Она обернулась. Улыбнулась. Но улыбка была не такой, как раньше. Не тёплой. Не спокойной. В ней была грусть. Глубокая, тихая, как вода в колодце. — Ты голоден?
— Нет.
— Врёшь.
Он усмехнулся. Она всегда знала, когда он врал. Всегда.
Они сели за стол. Элис налила ему эля, поставила хлеб, сыр, холодное мясо. Он ел медленно, смотрел на неё. Она постарела за эти две недели. Или ему казалось. Может, это он постарел. Может, это война уже началась для него — здесь, в этом доме, за этим столом, среди того, что он любил.
— Хью где? — спросил он.
— В деревне. Помогает Томасу с изгородью.
— Хорошо. — Фат помолчал. — Мне нужно с ним поговорить. Перед тем как уеду.
— Он знает.
— Знает что?
— Что ты уезжаешь. — Элис посмотрела на него. — Он не глупый, Эдгар. Он видит. Он слышит. Он понимает больше, чем мы думаем.
Фат кивнул. Он знал это. Он всегда знал. Хью был смышлёным. Слишком смышлёным для своего возраста. Как и он сам когда-то.
— Я поговорю с ним вечером, — сказал он.
— Поговори. — Элис встала, убрала со стола. — И будь с ним мягче. Он боится. Не за себя. За тебя.
Фат молчал. Он не знал, что сказать. Он не умел быть мягким. Он умел быть твёрдым. Умел быть справедливым. Умел быть солдатом. Но мягким — не умел. Элис знала это. И всё равно просила.
Хью пришёл вечером.
Он вошёл в дом тихо, не как обычно — не влетел с криком, не бросился к отцу. Он остановился в дверях, посмотрел на Фата. Долго. Потом сказал:
— Ты уезжаешь.
Не вопрос. Утверждение. Как у Элис. Как у всех в этом доме.
— Уезжаю, — сказал Фат. — Завтра.
— Надолго?
— Не знаю. Год. Может, два.
Хью кивнул. Он не заплакал. Не надулся. Он просто стоял и смотрел. Как взрослый. Как мужчина. Фат почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Его сын вырос. Пока он ездил в Лондон, подписывал бумаги, покупал доспехи — его сын вырос. И он это пропустил.
— Сядь, — сказал Фат. — Поговорим.
Хью сел. Напротив. Положил руки на стол. Как Фат. Как солдат. Фат увидел это и подумал: он копирует меня. Он хочет быть как я. Бедный мальчик. Он не знает, что это значит.
— Я уезжаю не потому, что хочу, — начал Фат. — Я уезжаю потому, что должен. Я дал присягу. Я — офицер. Король приказал. Я не могу отказаться.
— Я знаю, — сказал Хью. — Ты всегда делаешь то, что должен.
— Да. — Фат помолчал. — И ты должен делать то же самое. Пока меня не будет — ты останешься за главного. Ты будешь заботиться о матери. О земле. О доме. Ты понимаешь?
Хью кивнул.
— Я понимаю.
— Хорошо. — Фат наклонился вперёд. — И ещё одно. Если я не вернусь...
— Ты вернёшься.
— Если я не вернусь, — повторил Фат твёрдо, — ты не должен винить себя. Не должен винить короля. Не должен винить никого. Ты просто должен жить. Растить детей. Заботиться о матери. Быть человеком. Понял?
Хью молчал. Долго. Потом сказал:
— Понял.
— Хорошо. — Фат откинулся на спинку. — Теперь иди. Мне нужно собраться.
Хью встал. Пошёл к двери. Остановился. Обернулся.
— Отец.
— Да?
— Я буду ждать. — Он сказал это тихо, но твёрдо. — Я буду ждать тебя. Сколько бы времени ни прошло.
Фат смотрел на него. На своего сына. На мальчика, который стал мужчиной, пока он не видел. И думал: я не заслуживаю такого сына. Но я постараюсь быть достойным.
— Спасибо, — сказал он. — А теперь иди.
Хью ушёл. Фат остался один. Он сидел за столом, смотрел на свечу. Думал о том, что завтра он уедет. Завтра он оставит всё это. Завтра начнётся что-то новое. Что-то страшное.
Ночью он не спал.
Он лежал рядом с Элис, слушал её дыхание. Смотрел в потолок. Думал о том, что завтра он уедет. Завтра он оставит её. Завтра он может не вернуться.
Он повернулся к ней. Она не спала. Смотрела на него. В темноте её глаза казались чёрными. Глубокими. Как колодцы.
— Ты не спишь, — сказала она.
— Не спится.
— Думаешь?
— Думаю.
Она придвинулась ближе. Положила голову ему на плечо.
— О чём?
— Обо всём. — Он помолчал. — О тебе. О Хью. О том, что я могу не вернуться.
— Ты вернёшься.
— Ты не знаешь этого.
— Знаю. — Она подняла голову, посмотрела на него. — Я знаю это, потому что ты обещал. А ты всегда держишь слово. Всегда.
Фат молчал. Он хотел верить, что она права. Он хотел верить, что вернётся. Но что-то внутри него — что-то тёмное, холодное — говорило: нет. Ты не вернёшься. Или вернёшься другим. Или не вернёшься вовсе.
— Элис, — сказал он тихо.
— Да?
— Если я не вернусь... — он замолчал. — Если я не вернусь, найди себе кого-нибудь. Не оставайся одна. Не трать жизнь на ожидание.
Она отстранилась. Посмотрела на него. В её глазах было что-то такое, чего он раньше не видел. Не злость. Не боль. Что-то глубже. Что-то сильнее.
— Не говори так, — сказала она. — Никогда не говори так. Я не буду искать никого. Я буду ждать тебя. Сколько бы времени ни прошло. Как Хью. Как все мы. Понял?
Фат кивнул. Он не знал, что сказать. Он никогда не знал.
Она снова положила голову ему на плечо. Закрыла глаза. Через минуту она спала. Или делала вид, что спит. Фат не знал. Он просто лежал и смотрел в потолок. И ждал утра. И боялся его. И хотел, чтобы оно никогда не наступило.
Утром он встал раньше петуха.
Оделся тихо, чтобы не разбудить Элис. Вышел во двор. Небо было серым, как всегда в Англии. Пахло дождём. Пахло домом.
Он постоял, смотря на поля. На вал. На дорогу. На всё, что оставлял. Потом вернулся в дом. Элис стояла на кухне. Она не спала. Ждала его.
— Ты готов? — спросила она.
— Готов.
Она подошла. Обняла. Крепко. Как в последний раз. Может, так и было.
— Возвращайся, — прошептала она.
— Вернусь.
Он поцеловал её. Долго. Потом отстранился. Посмотрел на неё. Запомнил. Каждую черту. Каждый взгляд. Каждую морщинку.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю. — Она улыбнулась. — Я тоже тебя люблю. А теперь иди. Пока Хью не проснулся. Не люблю прощания.
Фат кивнул. Взял сумку. Вышел. Не обернулся. Знал: если обернётся — не уйдёт. А он должен был уйти. Должен.
Он дошёл до конюшни, оседлал лошадь, привязал сумку. Вывел её во двор. И тут услышал.
— Отец!
Он обернулся. Хью стоял в дверях конюшни. Бледный, с растрёпанными волосами, в одной рубахе — видно, только что вскочил с постели. И не один. За ним, в тени, стояла лошадь. Оседланная. С сумкой.
— Что это? — спросил Фат.
Хью молчал. Он смотрел на отца. В его глазах был страх. Но не тот страх, что у Гилберта. Другой. Страх быть оставленным.
— Я еду с тобой, — сказал Хью.
Фат спешился. Подошёл к сыну. Медленно. Остановился в шаге от него.
— Ты не едешь, — сказал он.
— Я еду. Я уже собрал вещи. Я буду помогать. Я буду...
— Ты не едешь.
— Почему? — Хью повысил голос. — Почему ты всегда решаешь за меня? Я уже не ребёнок! Я могу держать меч! Я могу ездить на лошади! Я не буду обузой!
— Ты не едешь, — повторил Фат. — Потому что я так сказал.
— Это не ответ!
— Это единственный ответ, который ты получишь.
Хью смотрел на него. В его глазах блестели слёзы. Но он не плакал. Он держался. Как мужчина. Как солдат. Как Фат.
— Ты боишься, — сказал Хью тихо. — Ты боишься, что я умру. Как ты боишься, что умрёшь сам. Ты боишься всего. И поэтому ты не пускаешь меня. Не потому, что я ребёнок. А потому, что ты боишься.
Фат замер. Слова сына ударили его сильнее, чем любой меч. Потому что это была правда. Он боялся. Он боялся потерять сына. Он боялся, что Хью умрёт там, в песках, за чужие грехи. Он боялся, что не сможет его защитить. Он боялся, что сын повторит его судьбу.
И тогда он сделал то, что делали его отец и дед. То, что делали все мужчины в их роду, когда не находили слов. Он ударил.
Кулак Фата врезался в скулу Хью. Мальчик отлетел назад, упал на солому. Фат навис над ним, схватил за рубаху, поднял.
— Ты не поедешь! — заорал он. — Слышишь меня? Ты не поедешь! Я не позволю тебе умереть! Я не позволю!
Хью смотрел на него. Скула горела красным. Из уголка рта текла кровь. Но он не плакал. Он смотрел на отца. И в его глазах было не страх. Не боль. Понимание.
Фат отпустил его. Отступил на шаг. Посмотрел на свою руку. На кулак, которым только что ударил сына. Рука дрожала.
— Хью... — прошептал он. — Прости. Я не хотел.
Хью поднялся. Вытер кровь с губы. Посмотрел на отца. Долго. Потом сказал:
— Я знаю.
Они стояли так — отец и сын, в полутьме конюшни, среди соломы и запаха лошадей. Потом Фат шагнул вперёд. Обнял сына. Крепко. Как обнимают в последний раз. Может, так и было.
— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю. Я вернусь, и мы вместе поедем в Лондон. Я покажу тебе Тауэр. И реку. И всё, что захочешь. Только жди меня. Понял? Жди.
Хью кивнул. Он не мог говорить. Горло сжалось. Он просто кивнул и прижался к отцу. И стоял так, пока Фат не отстранился.
— Иди в дом, — сказал Фат. — Успокой мать. Скажи, что я уехал. Что я вернусь.
— А если не вернёшься? — прошептал Хью.
Фат помолчал. Потом сказал:
— Тогда ты станешь главой семьи. Ты будешь заботиться о матери. Ты будешь держать землю. Ты будешь жить. И ты не будешь меня винить. Понял?
Хью кивнул.
— Хорошо. — Фат потрепал его по волосам. — А теперь иди.
Хью пошёл к дому. У двери обернулся. Посмотрел на отца. Фат стоял у лошади, держал повод. Смотрел на сына. Долго. Потом поднял руку. Помахал. Хью помахал в ответ. И скрылся за дверью.
Фат сел на лошадь. Выехал со двора. На дорогу. Которая вела в Лондон. Потом в Египет. Потом в смерть. Или в жизнь. Он не знал.
За его спиной остался дом. Осталась Элис. Остался Хью. Осталось всё, что он любил. Осталось всё, что он терял.
Он не обернулся. Он ехал вперёд. Как всегда. Как солдат. Как человек, который делает то, что должен.
Глава 6. Море
Порт был полон криков.
Люди грузили лошадей, оружие, провизию. Матросы ругались, рыцари отдавали приказы, оруженосцы бегали с мешками и сундуками. В воздухе пахло солью, рыбой, потом и страхом. Страх был везде. В глазах молодых солдат, в дрожащих руках, в бледных лицах. Они не показывали его. Но Фат видел. Он всегда видел.
Он стоял на пристани, держа лошадь под уздцы. Рядом Уилл проверял свой лук — натягивал тетиву, отпускал, снова натягивал. Как будто это могло что-то изменить.
— Ты когда-нибудь плавал? — спросил Уилл.
— Плавал.
— Да? И как?
— Плохо.
Уилл усмехнулся.
— Я тоже. Меня тошнит от одной мысли о воде. Как я буду сражаться, если меня будет тошнить?
— Ты будешь сражаться на суше. До Египта мы не дойдём пешком.
— Утешил.
Фат не ответил. Он смотрел на корабль — большой, неуклюжий, с высокими бортами и широким корпусом. На таких кораблях плавали купцы, перевозили вино, шерсть, зерно. Теперь на них перевозили людей. Солдат. Крестоносцев. Пушечное мясо.
Гилберт де Клер стоял неподалёку, прижимая к груди сумку. Его новый доспех блестел на солнце. Он выглядел как ребёнок, который случайно забрёл на войну. Может, так и было.
Фат подошёл к нему.
— Ты готов?
— Да, милорд. — Голос дрожал. — Я никогда не плавал на корабле.
— Ничего. Привыкнешь.
— А если шторм?
— Тогда мы умрём.
Гилберт побледнел. Фат понял, что сказал не то. Он не умел утешать. Он умел говорить правду. Но правда не всегда была нужна.
— Штормы бывают, — сказал он мягче. — Но мы справимся. Держись за что-нибудь крепкое. И не смотри на воду. Понял?
— Понял.
— Хорошо. Пошли. Нас ждут.
Они поднялись на борт. Корабль качнулся под ногами. Гилберт схватился за борт. Фат устоял. Он привык к качке. В Уэльсе, когда они переправлялись через реки, он видел, как люди падают за борт. Он не хотел повторять их судьбу.
Матросы отвязали канаты. Паруса наполнились ветром. Корабль медленно отошёл от пристани. Земля начала удаляться. Англия — зелёная, тихая, родная — становилась всё меньше и меньше. Пока не превратилась в тонкую полоску на горизонте. Потом исчезла.
Фат стоял на палубе, смотрел на воду. Долго. Потом достал крест Элис. Сжал в ладони.
— Я вернусь, — прошептал он. — Обещаю.
Шторм начался на третий день.
Сначала было тихо. Слишком тихо. Ветер стих. Море стало гладким, как стекло. Матросы переглядывались, качали головами. Фат не понимал, что происходит. Уилл понимал.
— Это затишье перед бурей, — сказал он. — Так всегда бывает. Море как будто дышит. Вдох. Выдох. А потом — удар.
Удар случился ночью.
Корабль застонал. Как будто ему было больно. Волны били в борта, палуба накренилась, люди попадали. Кто-то закричал. Кто-то начал молиться. Фат схватился за канат, устоял на ногах. Рядом Гилберт упал, покатился по палубе. Фат схватил его за руку, удержал.
— Держись! — заорал он. — Держись за меня!
Гилберт вцепился в его руку. Его лицо было белым. Губы шевелились. Он молился. Или плакал. Фат не знал. Он просто держал его. И смотрел в темноту. В шторм. В смерть.
Шторм длился всю ночь. Утром море успокоилось. Но люди — нет. На палубе лежали тела. Трое матросов, двое солдат. Их смыло волной. Никто не успел их спасти. Никто не успел даже закричать.
Фат стоял над телами. Смотрел на их лица. Молодые. Испуганные. Даже мёртвые, они выглядели испуганными. Как будто смерть застала их врасплох. Как будто они не верили, что это случится с ними.
— Похороните их, — сказал он. — По-христиански. С молитвой.
Матросы кивнули. Тела завернули в парусину, прочитали молитву, опустили в море. Фат смотрел, как они исчезают в волнах. Думал: это только начало. Это только первый шторм. Сколько ещё будет?
Болезнь началась на второй неделе.
Сначала это была дизентерия. Потом — лихорадка. Люди умирали в трюмах, среди мешков и бочек, в темноте и вони. Фат спускался туда каждый день. Смотрел. Помогал. Он не был лекарем. Но он умел держать людей. Умел заставлять их пить воду, есть, не сдаваться.
— Ты не должен туда ходить, — сказал Уилл. — Ты заболеешь.
— Я не заболею.
— Откуда ты знаешь?
— Я не болел в Уэльсе. Не заболею и здесь.
Уилл покачал головой. Он не верил. Но не спорил. Он знал: Фат всё равно пойдёт. Он всегда шёл туда, куда другие не хотели.
В трюме было темно. Свет пробивался только через щели в палубе. Пахло рвотой, поносом, гнилью. Люди лежали на соломе, укрытые рваными одеялами. Кто-то стонал. Кто-то молчал. Кто-то уже не дышал.
Фат нашёл молодого солдата — парня лет восемнадцати, с веснушками и рыжими волосами. Он лежал в углу, сжавшись в комок. Его знобило. Губы посинели. Глаза были открыты, но смотрели в никуда.
Фат присел рядом. Достал флягу с водой. Поднёс к губам.
— Пей.
Парень не реагировал. Фат приподнял его голову, влил воду. Парень поперхнулся, закашлялся. Открыл глаза. Посмотрел на Фата. Долго. Потом прошептал:
— Я умру?
Фат молчал. Он не знал, что сказать. Он не хотел врать. Но и правда была слишком жестокой.
— Нет, — сказал он. — Ты выживешь.
Парень улыбнулся. Слабо. Едва заметно.
— Врёшь, — прошептал он. — Все врут.
Он закрыл глаза. Через минуту его не стало. Фат держал его руку, пока она не остыла. Потом отпустил. Встал. Вышел из трюма. Поднялся на палубу. Вдохнул свежий воздух. Посмотрел на море. На небо. На солнце.
— За что? — прошептал он. — За что мы умираем? За короля? За веру? За Египет?
Никто не ответил. Только волны били в борт. Только ветер шумел в парусах. Только чайки кричали где-то вдалеке.
Фат стоял и смотрел. Долго. Потом вернулся в трюм. Там были ещё живые. Им нужна была помощь. Он не мог их оставить. Не мог.
Кипр показался на горизонте через месяц.
Зелёный остров, с белыми скалами, с пальмами, с домами из светлого камня. Крестоносцы сошли на берег. Земля качнулась под ногами. Фат схватился за плечо Уилла, чтобы не упасть. Уилл засмеялся.
— Привыкай. Мы больше не на корабле.
— Слава Богу.
Они разбили лагерь у порта. Ждали французов. Ждали приказов. Ждали войны. Фат ходил по лагерю, смотрел на людей. Многие были больны. Многие — мертвы. Но те, кто выжил, были готовы. Они смотрели на него. Ждали, что он скажет. Что он сделает.
Он не знал, что сказать. Он не был командиром. Он был офицером. Офицеры не говорят речей. Офицеры отдают приказы.
— Готовьтесь, — сказал он. — Завтра мы выступаем.
— Куда? — спросил Гилберт.
— В Египет. — Фат посмотрел на него. — В Дамиетту. В смерть. Или в победу. Мы узнаем это, когда дойдём.
Гилберт кивнул. Он больше не бледнел. Не дрожал. Он привык. Как привык Фат. Как привыкли все, кто выжил.
Вечером Фат сидел у костра. Смотрел на огонь. Думал о доме. О Элис. О Хью. О том, что он им написал. Письмо было коротким: «Я жив. Плывём в Египет. Люблю вас. Эдгар». Он не знал, дойдёт ли оно. Не знал, прочитают ли они его. Но он написал. Это было всё, что он мог сделать.
Уилл подошёл, сел рядом. Молчал. Долго. Потом сказал:
— Ты думаешь о них?
— О ком?
— О жене. О сыне.
— Думаю.
— Я тоже думаю. О своей матери. О том, что она там, одна. Ждёт меня. Молится. — Уилл помолчал. — Я не говорил тебе. У меня был брат. Он умер в прошлом году. Лихорадка. Я не успел даже попрощаться.
Фат посмотрел на него. Уилл никогда не говорил о брате. Никогда.
— Мне жаль.
— Мне тоже. — Уилл усмехнулся. — Он был хорошим. Лучше меня. Всегда помогал матери. Всегда был рядом. А я... я ушёл. Воевать. За короля. За веру. За Англию. — Он покачал головой. — И что я получил? Шрамы. Друзей, которые умерли. И брата, которого я не успел похоронить.
Фат молчал. Он не знал, что сказать. Он никогда не знал.
— Ты не виноват, — сказал он наконец.
— Знаю. — Уилл посмотрел на него. — Но это не помогает.
Они сидели у костра, пока не стемнело. Двое солдат. Двое друзей. Двое людей, которые знали, что война — это не приключение. Война — это смерть. И они шли на неё. Потому что должны были. Потому что кто-то должен.
Утром они выступили в Египет.
Глава 7. Кипр. Чужая война
Кипр был раем.
Фат понял это в первый же день. Зелёные холмы, виноградники, оливковые рощи, море такого синего цвета, что глазам было больно. Воздух пах сладким, незнакомым — цветами, специями, нагретым камнем. После серой Англии, после шторма, после трюма, где люди умирали в собственных испражнениях, это казалось насмешкой. Как будто Бог решил показать им, что бывает иначе. Что где-то есть жизнь без грязи и смерти.
Но смерть была и здесь.
Она пряталась в лагере, среди палаток, среди людей. Она ждала. Фат видел её в глазах солдат, которые ещё не оправились от болезни. Видел в телах, которые каждое утро выносили за лагерь. Видел в тишине, которая наступала после заката, когда люди сидели у костров и молчали. Они думали об одном и том же. О доме. О том, что ждёт их впереди. О том, что они могут не вернуться.
Фат ходил по лагерю каждый день. Смотрел. Слушал. Запоминал. Он знал, что это его работа — быть глазами и ушами отряда. Он знал, что если что-то случится, он должен быть готов. Он не знал, что именно случится. Но чувствовал: что-то будет.
Французы прибыли через неделю.
Их корабли были больше, паруса — ярче, доспехи — богаче. Они сошли на берег, как хозяева, — медленно, уверенно, с высоко поднятыми головами. Их командир, граф Роберт д'Артуа, брат короля, прошёл мимо английского отряда, даже не кивнув. Его люди смотрели на англичан как на собак. Как на что-то, что можно использовать и выбросить.
— Вот уроды, — сказал Уилл.
— Тише, — сказал Фат. — Они наши союзники.
— Союзники? — Уилл сплюнул. — Они смотрят на нас как на грязь. Они думают, что мы здесь только для того, чтобы умирать за них.
— Может, и так. Но мы здесь. И мы будем драться. Вместе с ними. Или без них.
Уилл покачал головой. Он не верил в союзников. Он вообще мало во что верил. Кроме Фата. И своего лука.
Людовик прибыл в конце месяца.
Король Франции сошёл с корабля под звон колоколов и пение гимна. Он был высоким, худым, с длинным лицом и глазами, которые смотрели не на людей, а куда-то сквозь них. Как будто он видел что-то, чего не видели другие. Может, Бога. Может, смерть. Фат не знал.
Он стоял в толпе встречающих, смотрел, как король идёт по ковровой дорожке, как священники машут кадилами, как французские рыцари преклоняют колени. Людовик не смотрел на них. Он смотрел в небо. Молился. Или делал вид, что молится.
— Святой человек, — прошептал кто-то рядом.
— Святой, — согласился другой. — Настоящий крестоносец.
Фат молчал. Он не верил в святых. Он верил в солдат. В людей, которые дерутся, умирают, страдают. Людовик не был солдатом. Он был королём. А короли не умирают. Они посылают других.
На следующий день состоялся военный совет.
Английский отряд стоял в стороне, у шатра. Их не пригласили. Они ждали. Час. Два. Три. Наконец вышел французский офицер — молодой, надменный, с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.
— Король благодарит вас за помощь, — сказал он. — Ваш отряд будет действовать в авангарде. Вы первыми высадитесь в Дамиетте. Первыми встретите врага. Это большая честь.
Уилл шагнул вперёд.
— Честь? — сказал он. — Это не честь. Это смерть. Вы посылаете нас на убой.
Француз посмотрел на него. Как на насекомое.
— Следите за языком, лучник. Или я прикажу вас выпороть.
— Попробуйте.
— Уилл, — сказал Фат. — Довольно.
Он положил руку ему на плечо. Уилл замер. Посмотрел на него. Фат покачал головой. Уилл отступил. Но не успокоился. Он смотрел на француза с ненавистью. Француз улыбнулся. Повернулся. Ушёл.
— Мы для них мясо, — сказал Уилл. — Просто мясо.
— Знаю, — сказал Фат. — Но мы будем драться. Не за них. За себя. За тех, кто ждёт нас дома.
Уилл молчал. Потом кивнул. Он не верил в королей. Не верил в святых. Но верил Фату. Этого было достаточно.
Английский отряд был унижен.
Их не приглашали на советы. Их не спрашивали о планах. Их не считали. Они были здесь, потому что король Англии был вассалом короля Франции. Они были здесь, потому что должны были быть. Но они были чужими. Никому не нужными. Никем не любимыми.
Фат видел это каждый день. Видел, как французы забирают лучшие палатки, лучшую еду, лучшие места у костра. Видел, как английских солдат отгоняют от колодцев, как их оскорбляют, как над ними смеются. Он видел, как закипает злость в глазах его людей. Знал: если это продолжится, будет бунт.
Он не мог этого допустить. Он собрал отряд. Двадцать человек — те, кто выжил, кто был готов драться, кто не сдался. Он смотрел на них. На их лица. На их глаза. В них была злость. И усталость. И страх.
— Я знаю, что вы чувствуете, — сказал он. — Я знаю, что французы — ублюдки. Я знаю, что они смотрят на нас как на грязь. Но мы не можем драться с ними. Не сейчас. Не здесь. Мы должны держаться вместе. Мы должны быть сильнее. Не для них. Для себя.

