Последний день на земле 2: Подземный горизонт

Они вернулись в город к вечеру. Шлюз открылся, их встретили медики. Аня была среди них. Она бросилась к Максиму, увидела кровь на боку, побледнела.

— Это царапина, — сказал он. — Правда.

— Ты идиот, — сказала она. — Ты полный идиот.

Она перевязала его прямо в шлюзе, не дожидаясь лазарета. Руки у неё дрожали, но работали быстро, чётко. Максим смотрел на неё и думал: вот она, моя жизнь. Вот ради чего я воюю.

— Я вернулся, — сказал он.

— Вернулся, — согласилась она. — В этот раз.

Они пошли домой. По дороге Максим молчал. Он думал о том, что сегодня убил человека. Двоих. Может, троих. Он не считал. Он не хотел считать. Но он знал: это только начало. Будут ещё операции. Будут ещё убийства. Будут ещё смерти.

Он посмотрел на Аню. Она шла рядом, держа его за руку. Она была жива. Она была с ним.

Этого было достаточно.

Глава 3. Три года

Служба шла не днями — неделями.

Максим быстро понял: в армии время измеряется не календарём, а событиями. Между операциями — рутина: подъём в шесть утра, зарядка на плацу, чистка оружия, построение, учения, снова чистка, снова построение. А потом — вылазка. И там время сжимается в секунды, в выстрелы, в крики, в кровь на бетоне. После вылазки — отчёт, разбор полётов, похороны, если были потери. Потом снова рутина. И снова вылазка. И так по кругу.

Первые полгода он привыкал к темноте тоннелей. Она была другой, не такой, как в подвале на поверхности. Там, наверху, темнота была живой — она дышала, шевелилась, из неё выходили «Сумеречные». Здесь, внизу, темнота была мёртвой. Просто отсутствие света. Просто бетон и трубы. Но иногда — и здесь кто-то шевелился. Иногда из вентиляционных шахт доносился шорох. Иногда в дальних тоннелях мелькали тени. Тогда Максим сжимал автомат и ждал. Но тени не приближались. Тени уходили.

Первый месяц он не мог спать. Каждую ночь ему снился бородатый мародёр — тот самый, с ножом. Он шёл на Максима, и Максим снова и снова нажимал на курок, и снова и снова видел, как тот падает, как растекается лужа, как гаснут глаза. Он просыпался в холодном поту, шёл в умывальник, плескал в лицо холодной водой. Вася Круглов, который спал на соседней койке, иногда просыпался тоже. Смотрел на Максима, ничего не говорил. Просто ждал, пока тот вернётся, и снова засыпал.

Через месяц Максим перестал просыпаться. Не потому, что перестал видеть сны. Потому что научился просыпаться без крика. Тихо. Как учил Седой.

Вася Круглов стал его первым другом в роте. Он был из «тройки» — того самого Ново-Красноярска-3, о котором ходили слухи. Пришёл в «двойку» ещё до войны, работал электриком, потом началась катастрофа, потом подземный город, потом армия. Вася был на три года старше Максима, но вёл себя как ровесник — шутил, подкалывал, любил рассказывать истории. У него была жена в «тройке», с которой он потерял связь. Он говорил о ней каждый день. Максим слушал и думал: а если Аня сейчас там, наверху, в городе, и ждёт его? Он не знал. Он писал ей письма — через военную почту, которая работала с перебоями. Ответы приходили редко, но приходили. Аня писала: «Жива. Работаю. Жду». Три слова. Но этих трёх слов хватало, чтобы держаться.

Вторым другом стал Тимур Асланов — молчаливый пулемётчик с Кавказа, который попал в «двойку» ещё ребёнком. Он почти не говорил, но когда говорил — по делу. У него были руки, которые могли разобрать и собрать пулемёт за минуту, и глаза, которые видели в темноте лучше, чем у других. Максим однажды спросил его:

— Ты чего такой молчаливый?

Тимур посмотрел на него и сказал:

— Слова — лишнее. Пулемёт говорит лучше.

Больше он ничего не сказал. Но Максим понял: за этим молчанием что-то есть. Что-то, о чём Тимур не хотел говорить.

Третьим — Лёха Смирнов, сапёр, который боялся темноты. Это было смешно и трагично одновременно: сапёр, который должен работать в темноте, боялся её до дрожи. Он всегда носил с собой фонарик — маленький, на батарейках, — и включал его, даже когда не надо было. Ему говорили:

— Лёха, ты нас светом выдашь!

Он отвечал:

— Лучше выдать, чем в темноте сдохнуть.

Максим сначала смеялся. Потом перестал. Потому что понимал: у каждого свой страх. У Лёхи — темнота. У Максима — что он не вернётся домой.

Они воевали вместе восемь месяцев. За это время рота провела двенадцать операций. Зачистка тоннелей, зачистка складов, зачистка верхних уровней. Банды мародёров, банды дезертиров, банды «диких» — людей, которые сошли с ума от одиночества и радиации. Иногда — «Сумеречные». Редко. В основном они держались поверхности, но иногда прорывались вниз. Тогда было хуже всего.

На пятой операции Максим получил первое ранение. Осколок гранаты — мародёры бросили её в тоннель, где он стоял с отделением. Осколок попал в бедро, неглубоко, но кровил сильно. Аня потом, когда он вернулся, сказала:

— Ещё бы сантиметр — и ты бы хромал до конца жизни.

Он ответил:

— Я и так хромаю. Иногда. На погоду.

Она не засмеялась. Она просто перевязала его и поцеловала в лоб.

На восьмой операции погиб Лёха Смирнов. Он шёл первым, проверял путь. В темноте наступил на растяжку. Взрыв был такой силы, что тоннель обрушился на десять метров. Лёху достали через сутки. Он был ещё жив. У него не было ног. Он смотрел на Максима и говорил:

— Я же говорил... темнота... она убивает...

Он умер через час. Максим нёс его тело до лазарета. Он не плакал. Он просто шёл. Тимур шёл рядом. Вася шёл сзади. Никто не говорил ни слова.

После похорон Вася напился. Впервые за всё время. Он сидел в казарме, с бутылкой какой-то дряни, и говорил:

— Я его знал три года. Три года, Макс. Он мне как брат был. А теперь его нет. И что? Что дальше? Мы все сдохнем здесь, в этих тоннелях, и никто даже не узнает, где наши могилы.

Максим сел рядом. Взял бутылку, отпил. Дрянь была горькой, обжигала горло.

— Мы выживем, — сказал он. — Мы все выживем.

— Врёшь, — сказал Вася. — Ты всегда врёшь, когда не знаешь, что сказать.

Максим усмехнулся. Он действительно врал. Но он не знал, что ещё сказать.

На двенадцатой операции, через год и три месяца службы, Максим получил звание сержанта. Громов вызвал его в штаб — маленькую комнату в тоннеле, с картой на стене и столом, заваленным бумагами.

— Кузнецов, — сказал он. — Ты хорошо работаешь. Умеешь думать. Умеешь вести людей. С завтрашнего дня — сержант. Отделение — двенадцать человек. Не подведи.

Максим кивнул. Он не знал, что сказать. Он чувствовал гордость — и страх. Теперь от него зависели жизни людей. Двенадцати человек. Он не имел права ошибаться.

В тот вечер он написал Ане письмо. Длинное, на трёх листах. Он писал о том, как скучает, как хочет вернуться, как боится не вернуться. Писал о Косте — как он растёт, как учится ходить, как смеётся. Писал о Васе, о Тимуре, о Лёхе. Писал, что теперь он сержант, что это ответственность, что он не знает, справится ли.

Аня ответила через две недели. Коротко:

«Я горжусь тобой. Костя растёт. Он похож на тебя. Возвращайся. Мы ждём».

Максим прочитал письмо три раза. Потом спрятал его в карман — туда, где раньше лежала разбитая фотография. Он носил его с собой всегда. Как талисман.

Второй год службы был тяжелее первого. «Сумеречные» стали агрессивнее. Они чаще прорывались в тоннели. Появились новые типы — «Говорящие», которые имитировали голоса. Однажды Максим услышал голос Ани — из темноты, из-за поворота.

— Максим! Максим, помоги!

Он почти побежал. Вася схватил его за руку, удержал.

— Это не она. Это они.

Максим стоял, слушал, как голос Ани зовёт его, как он плачет, как он просит о помощи. А потом выстрелил в темноту. Голос замолчал. Максим не знал, попал ли он. Но он запомнил этот момент навсегда.

«Радиационные» появились позже. Они не нападали. Они просто стояли — на расстоянии, в темноте, — и излучали. Люди падали замертво без единой царапины. Врачи потом говорили: «Лучевая болезнь. Острая. Смертельная». Максим научился определять их по слабому свечению — едва заметному, желтоватому, как будто воздух вокруг них был болен. Он приказывал отступать. Всегда. Не было смысла сражаться с тем, что убивает на расстоянии.

«Копатели» появились на третий год. Они рыли тоннели — быстро, бесшумно, неожиданно. Они могли появиться сзади, отрезать путь отхода, утащить человека в темноту. Максим потерял троих бойцов из-за них. Одного — прямо из-под носа, в двух метрах от себя. Он не успел выстрелить. Просто увидел, как земля разверзлась, как чьи-то руки схватили бойца за ноги, как он закричал и исчез. Максим стоял и смотрел на дыру в полу. Потом бросил туда гранату. Больше он ничего не мог сделать.

Третий год был годом потерь. Вася Круглов погиб на девятой операции третьего года. Они зачищали тоннель, который вёл к поверхности. «Копатель» выскочил из стены — прямо за спиной Васи. Максим закричал, но было поздно. «Копатель» утащил Васю в темноту. Максим бросился за ним, но Тимур удержал его.

— Не надо, — сказал он. — Его уже нет.

Максим вырвался. Побежал в темноту. Он нашёл Васю через двадцать метров. Тот был ещё жив. «Копатель» грыз его ногу. Максим выстрелил — несколько раз, пока монстр не отвалился. Потом сел рядом с Васей. Тот смотрел на него и улыбался — той самой добродушной улыбкой, которая была у него всегда.

— Вот и всё, Макс, — прошептал он. — Вот и всё.

— Не говори так, — сказал Максим. — Мы тебя вытащим.

— Не вытащите. — Вася закашлялся. — Скажи... скажи моей жене... что я её люблю. Ты же найдёшь её? В «тройке»? Найдёшь?

— Найду, — сказал Максим. — Обещаю.

Вася закрыл глаза. Через минуту его не стало.

Максим вынес его тело на руках. Тимур шёл рядом. Молчал. Как всегда.

После похорон Максим не напился. Он не мог. Он просто сидел в казарме и смотрел в стену. Тимур сидел напротив. Тоже молчал. Через час он сказал:

— Ты не виноват.

— Я знаю, — сказал Максим.

— Нет, не знаешь. — Тимур посмотрел на него. — Ты думаешь, что мог что-то сделать. Не мог. Никто не мог. Это война. Здесь умирают. Все. Рано или поздно.

— И ты тоже умрёшь?

— И я. И ты. Но не сегодня. Сегодня мы живы. Значит, надо жить.

Максим кивнул. Он не знал, что сказать. Тимур был прав. Но от этого было не легче.

На третий год службы Максим получил звание старшего сержанта. Громов снова вызвал его в штаб.

— Кузнецов, — сказал он. — Ты вырос. Из тебя вышел толк. Я горжусь тобой.

Максим смотрел на него и думал: «А я тобой — нет. Ты посылал нас на смерть. Ты знал, что мы умрём. И ты посылал». Но он ничего не сказал. Он просто кивнул.

Через месяц его демобилизовали. По возрасту — ему исполнилось двадцать. По выслуге — три года. По ранению — старые переломы, которые иногда болели. Комиссия сказала: «Годен к нестроевой службе. Можете вернуться к мирной жизни».

Максим вышел из штаба и впервые за три года увидел солнце. Нет, не настоящее солнце — лампы на потолке подземного города. Но они были яркими, тёплыми, живыми. Он стоял и смотрел на них, как дурак. Прохожие обходили его, косились. Он не замечал.

Он шёл домой. К Ане. К Косте. К жизни, которую оставил три года назад.

Он не знал, что ждёт его впереди. Но он знал: он вернулся. И это было главное.

---

Дома его встретила Аня. Она бросилась ему на шею, обняла так крепко, что он почувствовал, как хрустнули рёбра — те самые, старые, плохо сросшиеся. Он обнял её в ответ. И почувствовал, как что-то внутри него отпускает. Напряжение, которое он носил три года, медленно уходило. Он был дома.

— Ты вернулся, — прошептала Аня.

— Вернулся.

— Я так ждала.

— Я знаю.

Они стояли в коридоре, обнявшись, и молчали. За стеной, в соседней комнате, спал Костя. Ему было три года. Он не помнил отца — Максим ушёл, когда ему был всего год. Но Аня показывала ему фотографии, рассказывала истории. Костя знал, что у него есть папа. Папа — военный. Папа — герой. Папа скоро вернётся.

Максим вошёл в комнату тихо. Костя спал на кровати, раскинув руки, уткнувшись лицом в подушку. Он был маленьким, тёплым, живым. Максим сел рядом, смотрел на него долго. Потом наклонился, поцеловал в макушку.

— Я вернулся, сын, — прошептал он. — Я вернулся.

Костя не проснулся. Но улыбнулся во сне. Как будто услышал.

ЧАСТЬ II. МИРНАЯ ЖИЗНЬ

Глава 4. Завод

Завод назывался «Красный молот».

Он располагался в самом нижнем ярусе Ново-Красноярска-2 — там, где было жарко, душно и пахло раскалённым металлом. Максим устроился туда через неделю после демобилизации. Сварщик был нужен всегда — трубы текли, каркасы ржавели, вентиляция ломалась. Работа была тяжёлой, но привычной. Руки помнили.