Крестики и нолики

Но наступал следующий раз – и я опять мучился мыслью, что именно сейчас Сеффи и не сможет прийти. Это было несправедливо по отношению к Сеффи, но каждый раз я думал, что вот и настал день, когда она подведет меня.

– Хватит ворон считать. – Голос Сеффи зазвенел в моих ушах в тот самый миг, когда ее костлявый острый палец ткнул меня прямо в почку, и я подскочил.

– Ну тебя, Сеффи. Я же просил так не делать.

– Да тебе же нравится! – Сеффи забежала вперед, сияя от уха до уха.

– Вообще-то нет.

– Ясненько-понятненько, не с той ноги встал.

Я перевел дух и улыбнулся. Ведь я не сам огрызнулся, меня заставили сомнения. А она пришла. Она здесь.

Глава 23

× Сеффи

Наверное, настанет день, когда Каллум забудется и я увижу, что он мне рад.

Просто я не собираюсь молча дожидаться, только и всего.

– Держи билет.

Я вручила его Каллуму. Пришлось совершить набег на банковский счет, чтобы купить два билета в первый класс. Можно было бы попросить денег у мамы или у Сары, но они стали бы расспрашивать зачем. Нет, так гораздо лучше. От этого сегодняшний день становился особенно «нашим» – ведь это были мои деньги, а не мамины или чьи-то еще. Я просияла.

– Это будет расчудесный день.

Я прямо чувствовала.

Глава 24

• Каллум

Та поездка была сущий ад, вот что это было такое. Лично мне она испортила впечатление от всего остального дня.

Мы ехали в Праздничный парк. Осталось всего три остановки, когда они вошли. Полиция, проверка документов. Их было двое, и на лицах намертво застыла скука.

– Удостоверения личности, пожалуйста. Удостоверения личности, пожалуйста.

Сеффи удивилась. Я нет. Когда полицейские добрались до вагона первого класса, мы достали удостоверения. Я наблюдал, как бегло полицейские просматривают карточки всех Крестов в вагоне. Я был единственным нулем. Неужели они задержатся и станут меня допрашивать?

Ха! Еще бы, своего они не упустят.

Прямо передо мной остановился полицейский – поджарый, со щегольскими тонюсенькими усиками. Посмотрел на меня, молча взял удостоверение личности.

– Имя-фамилия? – рявкнул он.

«Что происходит? Ты читать разучился?!»

– Каллум Макгрегор.

– Возраст?

– Пятнадцать.

«Цифры тоже подзабыл, да? Бедняжечка».

– Куда едешь?

– В Праздничный парк.

– Зачем?

«На педикюр».

– На пикник.

– Где живешь?

«На Луне».

– В Медоувью.

Идиллическое название нашего района совсем не соответствовало действительности. Лучше бы подошло что-то типа «Помойка»[1].

Полицейский внимательно посмотрел на удостоверение, потом на меня, потом снова на удостоверение. Там стоял мой отпечаток большого пальца. Неужели полицейский сейчас вытащит лупу и попросит показать правую руку, чтобы сравнить отпечаток на удостоверении с оригиналом? Я бы не удивился.

– Далековато ты от дома, парень.

Я прикусил нижнюю губу: сейчас лучше промолчать, а то ляпну не то, чего доброго. Оба офицера встали передо мной. Между их ногами и моими коленками было и скрепку не всунуть. Я вздохнул.

«Дамы и господа, для вашего пущего удовольствия – очередной показ спектакля „Парень, ты нуль, и мы не дадим тебе забыть об этом, пустышка“».

– Билет покажи.

Я дал ему билет.

– Откуда у тебя деньги на такой билет?

Я посмотрел на них снизу вверх, но ничего не сказал. А что тут скажешь? Они уже учуяли кровь, не оставили мне шансов, что бы я ни говорил, что бы ни делал. К чему тогда трудиться?

– Я задал вопрос, – напомнил Усатый.

Будто я забыл.

– Ты сам купил этот билет? – спросил помощник Усатого.

Что ответить – правду или полуправду? О чем только думает Сеффи? Я ее не видел. Эти два придурка заслонили ее. Если бы я видел ее лицо…

– Я задал тебе вопрос, парень. Ты сам купил этот билет?

– Нет, не сам, – ответил я.

– Пройдем с нами.

Решили надрать мне задницу. Решили отыграться на моей пятой точке. Решили пнуть меня пониже спины и высадить из поезда.

«Да как он смеет, этот нуль, рассиживать в первом классе? Возмутительно. Скандально. Отвратительно! Сейчас же продезинфицируйте сиденье».

– Офицер, он со мной. Это я купила билеты. – Сеффи встала. – Что-то не в порядке?

– А вы кто такая?

– Персефона Хэдли. Мой отец – министр внутренних дел Камаль Хэдли. Каллум – мой друг, – отчеканила Сеффи.

– Друг?

– Да, друг. – В голосе Сеффи прозвучали стальные нотки, каких я прежде не слышал. По крайней мере, от нее.

– Ясно, – сказал Усатый.

– Могу дать вам личный телефон отца. Не сомневаюсь, он мгновенно все уладит. Или поговорите с его личным секретарем Юноной Айелетт.

Осторожно, Сеффи. Не надо сыпать именами – как бы мне на них не навернуться.

– Что-то не так, офицер? – переспросила Сеффи.

Чем это пахнет? Мне померещилось или в воздухе повис отчетливый аромат угрозы? И не я один его почуял. Усатый вернул мне удостоверение.

– Хотите, тоже покажу документы? – Сеффи протянула ему свою карточку.

– В этом нет необходимости, мисс Хэдли. – Усатый только что не отвесил ей поклон.

– Посмотрите, я не возражаю! – Сеффи сунула карточку прямо ему под нос.

– В этом нет необходимости, – повторил Усатый, уставившись на Сеффи в упор. На ее удостоверение он даже не взглянул.

Сеффи села обратно.

– Что ж, если вы так уверены… – И отвернулась к окну, показав, что Усатый больше здесь не нужен.

Ее мать могла бы ей гордиться. Усатый свирепо покосился на меня, будто это я был во всем виноват. Его публично унизили, причем унизила, в сущности, девчонка, и он искал, на ком бы сорвать злость. Сеффи оказалась вне досягаемости, и я теперь тоже. Усатого так и подмывало напомнить, кто тут главный, но он не мог. По крайней мере, с нами этот номер уже не пройдет. Усатый с коллегой двинулись дальше по вагону. Сеффи повернулась ко мне и подмигнула.

– Ты как? – спросила она.

– Нормально, – соврал я. – Вот веселье.

– Да нет, не то чтобы веселье. – Сеффи снова посмотрела на пробегавший за окном пейзаж. – Но я не допущу, чтобы кто-нибудь испортил мне день, даже полиция. Праздничный парк, мы к тебе!

Я тоже стал смотреть в окно. Лишь бы не глядеть на Сеффи. Надо прийти в себя. Я не хотел винить ее за то, как обращается полиция и со мной, и со всеми моими знакомыми нулями. Не хотел призывать ее к ответственности за то, как следят за мной охранники в торговых центрах. И за то, что я перестал ходить в книжные и игрушечные магазины и магазины подарков, когда понял, что все глаза уставлены на меня, куда бы я ни пошел. Ведь стараниями Крестов всем известно, что мы, нули, никогда не платим, если можно исхитриться украсть. Я не хотел обижаться на Сеффи за то, что все считают, будто ей учиться важнее, чем мне, и это как бы само собой разумеется. Не хотел ненавидеть ее просто потому, что она Крест и мы с ней разные. Поэтому я и глядел в окно, заглатывая вставший в горле ком отвращения все глубже и глубже. Глубже и глубже. Как обычно.

Мне расхотелось смотреть на Сеффи. Потом посмотрю. Не сейчас.

Катастрофа

Глава 25

× Сеффи

– Ты думаешь о тех полицейских в поезде, да? – спросила я.

Каллум даже не попытался это скрыть. Да и зачем скрывать? Будь я на его месте, они бы взбесили меня не меньше.

«Взбесили… Скажешь тоже, Сеффи. Они тебя не просто взбесили. А ведь прицепились даже не к тебе».

– Зачем ты напомнил мне про нашу поездку в Праздничный парк? – спросила я.

Каллум пожал плечами, потом улыбнулся.

– Потому что это был хороший день. День, когда мы были только вдвоем и нас никто не трогал – после того, как мы очутились в парке.

Неправда. Он хотел что-то сказать про нашу поездку в Праздничный парк и про то, что мама не пустила его ко мне. С его точки зрения это связано. Я не дура. И не настолько наивна, как раньше. Я наконец-то взрослею. Мне очень хотелось, чтобы Каллум рассказал мне, что на самом деле думает, что на самом деле чувствует, но, честно говоря, в глубине души я боялась. Поэтому небрежно кивнула – и все. Неважно, что я скажу Каллуму или еще кому-то: главное мое воспоминание о том дне – полицейские, и как они обращались с Каллумом, и как меня жгла обида за него, и как я сгорала со стыда за них. И за себя. В последнее время мне часто стыдно за себя, и, признаться, отчасти в этом виноват Каллум. Я не хочу, чтобы мне было стыдно за то, что я просто есть, но в его присутствии у меня возникает именно такое чувство.

В голове у меня вдруг поднялся целый вихрь вопросов. Как так получилось, что в старых черно-белых фильмах актеры-нули играли только тупых пьяниц и бабников? А актрисы-нули – только безмозглых служанок? Когда-то нули были нашими рабами, но рабство давным-давно отменили. Почему нулей показывают в новостях, только если новости плохие? Почему я теперь не могу смотреть на прохожих на улице, не задумываясь, чем и как они живут?

Я стала наблюдать за людьми: и за нулями, и за Крестами. Изучать их лица, позы, как они разговаривают со «своими». Как разговаривают с теми, кто не похож на них. И хотя нашла очень много различий, сходство все равно перевешивало. Рядом со своими нули держались непринужденно, что им редко удавалось при Крестах. А Кресты при появлении нуля вблизи всегда настораживались. Перехватывали покрепче сумки, ускоряли шаг, голоса звучали резче и бесцеремоннее. Наши жизненные пути пересекались, но никогда не соприкасались по-настоящему. Мир был полон чужаков, и все, что с ними связано, вызывало страх. Я больше ничего не могла воспринимать как данность. И собственную жизнь, и чужую. Ничего.

Не могу вспомнить, когда все так осложнилось. Несколько лет назад, а может, и несколько месяцев, жизнь была простой и понятной. Однако боль в груди яснее всяких слов говорила мне, что прошли те времена.

– Хороший все-таки был день, правда? – Каллум улыбнулся.

Я не сразу сообразила, о чем он.

– Да, хороший.

Правда, но не только правда, и не то чтобы ничего кроме правды.

Каллум, скажи, что у тебя на уме. Скажи, что бы это ни было. Я все пойму. По крайней мере, постараюсь…

Но он промолчал. Молчание затянулось, момент был упущен.

– Скоро зима. – Я вздохнула.

Зимой мне всегда становилось сложнее улизнуть из дому, чтобы увидеться с Каллумом. Когда я постоянно бегала на пляж, мама с этим мирилась, поскольку с ее точки зрения я любила помечтать, а на пляже мне хорошо мечталось. В отличие от городского дома, загородная резиденция почти не охранялась, и я, в сущности, могла приходить и уходить, когда вздумается – в пределах разумного. А зимой с точки зрения мамы прогулки на пляж были уже не в пределах разумного. Честно говоря, я и сама не то чтобы обожала спускаться на пляж в темноте. От сумрака, длинных теней и набрякшего от тишины воздуха мне становилось… не по себе.

– Кто тебя отметелил?

– Что, прости?

– Кто тебя побил? – повторил Каллум.

– Меня все спрашивают. – Я вздохнула. – Может, не будем на эту тему?..

– Ты что, хочешь, чтобы им все сошло с рук?

– Нет, конечно. Но я толком ничего не могу с этим поделать. Естественно, я собиралась обо всем рассказать директору, и пусть он их исключит, а еще я собиралась насыпать кнопок им в туфли и подловить каждую поодиночке. Собиралась – но они того не стоят. Что было, то прошло, и теперь я хочу обо всем забыть.

– Расскажи, кто это сделал, а потом можешь забыть, – попросил Каллум.

Я нахмурилась:

– Что ты затеял? Не дури!

– Ничего. Просто хочу знать, кто так с тобой поступил.

– Лола, Джоанна и Дионна из класса миссис Уотсон, – проговорила я наконец. – Но это уже неважно. Договорились?

– Договорились.

– Каллум!

– Мне просто было интересно. Да и что я могу поделать? Они – Кресты, а я жалкий нуль. – Каллум потеребил завиток на лбу, а потом отвесил мне низкий шутовской поклон.

– Прекрати!

– Что прекратить?

– Каллум! Это же я, Сеффи! Я тебе не враг.

– А я и не говорил…

Я прижала ладони к щекам Каллума.

– Каллум, посмотри на меня. – И убрала руки, только когда почувствовала, как он весь расслабился.

– Извини, – сказал он наконец.

– И ты извини, – ответила я. – И ты.

Глава 26

• Каллум

Вернувшись домой, я застал там скандал, и в кои-то веки он не имел отношения ко мне. У Линетт случился очередной «приступ», а Джуд, как обычно, позволил себе впасть из-за этого в истерику. Когда я шагнул за порог и услышал, как он орет на нее, я подумал: «Ничего нового, ничего нового!»

Но я ошибался.

Линетт впервые в жизни закричала на Джуда в ответ. Мои сестра и брат стояли нос к носу, а папа пытался вклиниться между ними и разнять, но где там. У Джуда из рассеченной губы текла кровь.

– Ты мерзавец, и больше ничего! – кричала Линетт во весь голос. – И к тому же невоспитанный!

– Я хотя бы в здравом уме! – бросил ей в лицо Джуд.

– Это еще что значит? – спросила Линетт.

– Джуд, не надо. Линетт, прошу тебя! – Особых успехов папа не добился.

Я посмотрел по сторонам в поисках мамы, однако сразу сообразил, что ее дома нет. Она ни за что не допустила бы, чтобы все зашло так далеко. Зато папа был дома и вел себя как обычно – то есть как слабак.

– Папа, что происходит? – Я потянул его за рукав.

Папа обернулся, хотел стряхнуть мою руку – а Джуд только и ждал, чтобы он отвлекся, и бросился на Линетт. Та ударила его по лицу. Миг – и папа снова вклинился между ними, чтобы разнять. С тех пор как у Линетт отключился мозг, я не видел, чтобы они с Джудом дрались.

– На что ты похожа?! Возомнила, будто мы недостойны даже дышать с тобой одним воздухом! – прошипел Джуд. – Так вот, у меня для тебя новости, сестричка. Когда трефы смотрят на тебя, они видят такую же белую, как я, сколько ни манерничай!

Опять трефы. В последнее время у него одни «проклятые трефы» – буквально через слово.

– Я не такая, как вы. Я… я другая. Я чернокожая. Посмотри, какая у меня темная кожа. Посмотри…

Джуд оттолкнул папу, схватил Линетт за руки и подтащил к треснутому настенному зеркалу за диваном. Развернул спиной к себе, прижался щекой к ее щеке. Линетт хотела вырваться, но Джуд не отпустил ее.

– Гляди! – зарычал он. – Ты такая же, как я. Такая же белая, как я. Кем ты себя воображаешь? Нечего смотреть на меня сверху вниз, надоело! Ты ничтожество, я других таких даже не знаю! Если ты настолько ненавидишь то, что ты есть, сделай что-нибудь! Умри от чего-нибудь! А если есть на свете Бог, ты возродишься проклятой трефой, раз так их любишь, и тогда я перестану мучиться совестью за то, что ненавижу тебя!

Джуд оттолкнул Линетт от себя. Она споткнулась, упала, вытянув перед собой руки, словно хотела оттолкнуть зеркало.

– Папа, сделай что-нибудь! – закричал я.

– Джуд, довольно. Ты и так уже зашел слишком далеко, – выдавил папа.

– Да я еще и не начал! – Джуд развернулся к нему, ноздри у него раздувались. – Ей пора услышать правду хоть от кого-то, а кто еще ей все расскажет? Ты? У тебя кишка тонка! Мама и слова не скажет, потому что Линетт у нее в любимчиках, а Каллуму дела ни до кого нет, кроме своей трефовой подружки Персефоны! Кто еще покажет Линетт, как все на самом деле?

– А ты кто такой, чтобы кому-то показывать, как все на самом деле? – закричал на него я. – Ты вечно уверен в своей правоте! Меня от тебя тошнит! Не одна Линетт у нас в доме тебя на дух не переносит!

Джуд вытаращился на меня. А потом вдруг взвыл, будто раненый зверь, и бросился на меня. Я успел только отступить на шаг – и тут голова Джуда врезалась мне в живот, он сшиб меня на пол, и у меня захватило дух. Оглушенный, я не понимал, почему не чувствую ударов его кулаков, и только потом сообразил, что его от падения на землю тоже оглушило. Я отпихнул его подальше и подтянул ноги к груди, чтобы поддать ему коленкой. Он застонал, но не отпустил меня. Занес кулак. Я заслонился локтями, чтобы он не ударил меня в лицо.

Тут Джуда вдруг оттащили.

– Ты что, спятил? – кричал на него папа, лицо у него от злости стало кирпичного цвета.

Я вскочил на ноги, готовый к бою. Джуд хотел снова броситься на меня, но папа был категорически против.

– Не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я с тобой разговариваю! – рассвирепел он.

– А пошел ты, папа!

Джуд уже отвернулся от него.

И тут папа огорошил нас обоих. Он крутанул Джуда за плечо и наотмашь ударил по лицу. Мама не задумываясь раздавала затрещины, когда мы злили ее, но папа ни разу в жизни даже не повысил голоса и тем более не поднял на нас руку.

– Не смей больше никогда, ни за что в жизни разговаривать со мной в таком тоне. – Голос папы звучал совершенно спокойно, но от этого становилось только страшнее. – Я старый человек и навидался в жизни достаточно всякой дряни, с которой мне пришлось мириться, чтобы терпеть еще и неуважение в собственном доме. Ты себе не представляешь, что пережила твоя сестра, – как ты смеешь судить ее?!

– А что такого особенного она пережила? – Джуд шмыгнул носом, потер лицо. Вид у него стал такой, словно ему не семнадцать лет, а семь.

– Три года назад на Линетт и ее парня напали. Наши. Трое или четверо мужчин-нулей. – Голос у папы стал сиплый от презрения. – Неужели ты не помнишь, как мама лишилась работы, а тебе пришлось бросить школу – и примерно тогда же Линетт довольно долго не было дома?

– Вы говорили, она поехала в гости к тете Аманде. – От ужаса я еле выговаривал слова. – Вы сказали, тетя Аманда заболела и Линни вызвалась поухаживать за ней.

– Мы с мамой тогда не могли сказать вам ничего другого. Эти люди едва не забили мальчика Линетт насмерть, а саму Линетт избили так, что она пробыла в больнице больше двух недель. Она умоляла нас не рассказывать вам, что случилось на самом деле.

– Я не знал… – выдохнул Джуд.

– А ты знаешь, за что на Линетт напали? – продолжал папа, словно не слышал Джуда. – За то, что ее парень был Крест. Твою сестру избили и бросили умирать, потому что она встречалась с Крестом. И она нам даже не говорила о нем. Она боялась, что мы будем против. Что удивительного, что теперь она не может считать себя одной из нас? Что удивительного, что теперь она не выходит из дома? Она с тех пор не в себе, потому что страдает. Не трогай ее. Ты слышал меня? ТЫ СЛЫШАЛ МЕНЯ?

Джуд кивнул. И я тоже кивнул, хотя папа обращался не ко мне. Повернулся посмотреть на Линетт. На Линетт, мою сестру.

– Папа, у нее кровь, – показал я.

Папа молнией метнулся к ней. Ладони у Линетт были в крови – она порезалась о треснутое зеркало. Она смотрела на багровые пятна на руках, словно впервые в жизни видела собственную кровь. Подняла голову и посмотрела на свое отражение в зеркале, будто и собственное лицо видела впервые в жизни.

– Папа, где Джед? – прошептала Линетт.

– Джед? – Папа был потрясен. – Солнышко, Джед давным-давно уехал. Дай я промою тебе порезы.

Линетт отдернула руки. Оглядела их со всех сторон, потом медленно подняла глаза и посмотрела на папу. От ее обычного мирного отстраненного выражения не осталось и следа.

– Где я?

– Дома. – Папина улыбка была фальшивая, словно пластмассовая. – У тебя все хорошо. Я здесь. Я буду ухаживать за тобой.

– Где Джед? – Линетт обвела комнату взглядом.

– Послушай, солнышко, Джед с семьей давным-давно переехал отсюда. Они уехали. Он уехал…

– Как это давно? Недавно, вчера, на той неделе… – прошептала Линетт еле слышно.

– Ласточка, прошло несколько лет, – не сдавался папа.

– Мне… мне семнадцать?

– Нет, милая. Тебе двадцать. Исполнилось двадцать в апреле. – Папа с трудом сглотнул. – Вот что, давай я…

– Я думала, мне семнадцать. Восемнадцать… – Линетт закрыла лицо руками, измазала щеки кровью. – Сама не знаю, что я думала…

– Линетт, прошу тебя…

– Линетт, я не знал! – Джуд протянул к Линетт руку.

Она оттолкнула ее.

– Не прикасайся ко мне, – с нажимом произнесла она.

Джуд уронил руку.

– В смысле, своими нулёвыми пальцами?

Молчание. Линетт снова посмотрела на свои руки.

– У тебя руки такие же, как у меня. Как у них. – Линетт развернулась и убежала наверх, в свою комнату, не успели мы и слова сказать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Медоувью – пригород Лондона, который существует и в нашей реальности. Буквально его название означает «вид на лужайку». – Прим. ред.