Жокеи лошадям за проезд не платят

К шести вечера всё на кухне было готово к ужину. По совету майора она выставила небольшой графинчик с водкой. Назавтра у Алексея намечался выходной, и Ирина сгорала от желания дать ему возможность немного расслабиться. Она считала своим долгом помочь ему почувствовать заботу и отдохнуть после тяжёлой службы.

Глава 3

Строгий, почти безжалостный взгляд пилота попеременно въедался в индикаторы и дисплеи приборной доски. Глаза жадно ухватывали различные показания, оперативно сопоставляя и анализируя данные. Всё шло отлаженно в такт стремительному движению управляемой им стальной птицы — легко ли управляться с летательным аппаратом на скорости тысяча сто километров в час, особенно когда под тобой дерзко и беспокойно маячит кромка земли на фоне безграничного неба?!

Там, высоко в голубой бездне, скорость гораздо выше, но ощущается совсем не так, как при приземлении. Боковым зрением обнимаешь леса, поля и луга, небольшие поселения и большие города и понимаешь, что динамика техники временна и посему меркнет перед безграничным движением твоей планеты, ценность и значимость которой придают люди со своими заботами и чаяниями, тревогами и радостями. Постепенно сбрасываешь скорость и ощущаешь, как с каждой секундой приближаешься к ним, и радуешься сопричастности к замечательному роду человеческому. И, наконец, она — небольшая бетонная полоска твоего мира, словно манящая к себе распростёртая ласковая рука заботливой матери, стремящаяся из всех сил принять тебя в тёплые объятия.

— Курс сто десять, — дал команду строгий голос в наушниках пилота «Беркута».

— Есть курс сто десять, — громко и чётко подтвердил в микрофон старший лейтенант Алексей Соболевский и уже через восемь секунд сделал запрос диспетчеру: — Тагил, я семьсот тридцать пятый, разрешите посадку.

— Семьсот тридцать пятый, посадку разрешаю, — ответили по рации.

— Семьсот тридцать пятый, шасси выпустил.

Всего через десять секунд, когда машина со свистящим звуком, похожим на «металлический вой», сцепилась с покрытием посадочной полосы, издав неистовый грохот от удара шасси о бетон и произведя отчаянный «хлопок» и шуршание раскрывающегося купола парашюта, лётчик продолжил комментировать:

— Семьсот тридцать пятый на пробеге, парашют вышел.

А ещё через пятнадцать секунд всё тем же серьёзным голосом пилот подвёл черту под отчётом:

— Семьсот тридцать пятый полосу освободил.

Самолёт, плавно отпуская затихающий гул двигателей, замер на отведённой для него стоянке. Сидя в машине и анализируя завершённый полёт, Алексей, одновременно уставший и радующийся возвращению в родную воздушную гавань, поспешно щёлкнул тумблерами, обесточивая боевые системы, и фонарь с шипением пополз вверх и назад, беспощадно размывая привычную окружающую действительность в смеси запахов керосина, горячего металла и свежего воздуха. Старлей расстегнул привязные ремни, приподнялся, освободил себя от кислородной маски, аккуратно повесил её на шлемофон и сделал глубокий вдох. Вылеты завершены, и день состоялся.

Спрыгнув на бетон, пилот после 9G-манёвров, прижавших его к креслу, почувствовал себя не в своей тарелке — непривычным делом оказалось не то, что ходить, — стоять на ногах. Постепенно приходя в себя после резкой смены обстановки — из замкнутого пространства цифровой кабины в открытое пространство аэродрома, — Алексей снял шлем и поправил волосы, не переставая с трепетом рассматривать футуристично выглядящего «чёрного хищника», которого пытался каждый раз укротить в небе.

Момент любования «Беркутом» быстро подошёл к концу, аккурат когда из-за хвоста стальной птахи вынырнул полковник. Тот быстрым шагом маршировал по направлению к лётчику и всем своим видом внушал ему не столь поэтическое вдохновение, отчего подчинённый быстро пришёл в себя и, дабы создать хоть сколько-нибудь внешней защиты от грозного начальства, запустил правую руку в волосы и стал их энергично взъерошивать, как бы осушая голову от выступившего под шлемом пота.

Затем, переведя дыхание, он выпрямился по стойке «смирно», всё как по уставу, чтобы принять удар и выслушать «мнение» командира эскадрильи.

— Товарищ полковник, старший лейтенант Соболевский задание выполнил, — по форме отчитался пилот.

— Отличная работа, — начал полковник издалека и едко добавил, — в целом. Благодарю вас, старший лейтенант Соболевский!

«Сейчас начнётся», — молнией мелькнуло где-то глубоко в сознании у Алексея, и он в выводе не ошибся. Полковник, жадно заглотив изрядную массу воздуха, наконец не на шутку разошёлся.

— Ручонкой по своему ёжику на балде елозит, понимаешь ли, — взревел командир.

Соболевский опустил голову, как провинившийся пастух, потерявший всю отару овечек, отчего полковник ещё больше вошёл в раж и продолжил выкрикивать, но уже по существу дела:

— Пилотаж на грани хулиганства! В штопор мог сорваться. Удивить хотел своей лихостью? Интересно, кого больше — меня или судьбу?

Услыхав, что, в принципе, вся ругань старшего по званию была от переживаний за его жизнь, старлей поднял голову и готов был с достоинством выслушивать справедливую критику очень опытного профессионала — непревзойденного небесного аса. Видя это, начальник перевёл дух и продолжил уже спокойным тоном.

— В общем, молодец — вот так и надо действовать в настоящем бою… Сам таким горячим был в свои двадцать пять.

— Товарищ полковник, я всего…, — начал Алексей, но комполка его прервал, не дав договорить.

— Отставить разговоры, старший лейтенант. Знаю, что ты хочешь сказать. Я ж насквозь тебя вижу.

Алексей заулыбался, принимая слова командира как высшую похвалу и самое откровенное признание. Ему было по-настоящему приятно, что его понимают, и не нужно распыляться словами для объяснений.

— Пойдём в кафе и посидим после нелёгкого дня, — неожиданно предложил полковник, — завтра у тебя выходной, так надо его достойным образом встретить.

Подчинённый немного опешил, но отказываться не собирался. Побыть в компании с человеком, которого безмерно уважал и у которого многому учился и профессионально, и в человеческом плане, было для него огромной честью. Начальник нутром всё чувствовал и разумом понимал, что происходило на душе у его лучшего молодого ученика.

Одноэтажное здание офицерского кафе в самом центре городка своей современной архитектурой, по сэвовской дружбе навязанной советскому обывателю чехословацкими строителями в конце восьмидесятых, привлекало разного рода посетителей — от штатного военного персонала до гражданских лиц, проживающих и работающих в гарнизоне.

Нередко сюда наведывались гости, посещавшие родственников из числа местных, а также гастрономические экскурсанты из районного центра. Всех манило скорее не конструкция постройки чешской национальности, а целых три вида вкуснейшего пива, гордящегося тем же самым происхождением, и, что немаловажно, знаменитые на весь здешний край блюда, приготовленные мастерами кулинарного искусства. Роскошные белорусские драники, украинский борщ, полтавские галушки и венский шницель удачно короновались краковским пирожным. Вместе с не менее изысканными закусками к пенящемуся жидкому хлебу подавались немецкие флипсы, турецкие фисташки и балтийские рыбные соления и копчения. Всё вместе они напрочь разбивали мононациональное предпочтение чешским традициям.

Из всех уголков бывшего Союза сюда стекались ручейки родных и близких, чтобы за радушными дубовыми столами поучаствовать в оживлённых семейных или товарищеских беседах, отгулять весёлые свадьбы, оплакать усопших родственников, друзей или знакомых, ну и как следует проводить на пенсию достойных людей. В отличие от подобных заведений на гражданке, здесь не практиковали кулачное вольнодумие, и не мерялись ножевой или огнестрельной силой новоиспечённые гангстеры.

Здесь не было продажи дополнительных услуг для состоятельных мужчин — в меню любовь никак не входила. Гарнизон всё ещё сохранял верность благородным традициям офицерства и отторгал всяческие позывы окружения превратить это замечательное чувство в обычную материальную ценность. Утехи и удовольствия были здесь совершенно бескорыстными, и если кто-то с кем-то и рассчитывался, так это отражалось не на кошельке, а на теле: подбитый глаз, вывих руки, ну и совсем редко — порезанный живот. Ревность сподвигала на такие поступки, отнюдь не жажда наживы. И потом, наживёшься на увечье товарища или подруги?! Радовало только то, что такие «расплаты» случались крайне редко, выносились на обсуждение в штабе полка и порицались местной общественностью. Шила в мешке было не утаить, а посему в городке действовала этическая и моральная саморегуляция. За «провинившимся» или «провинившейся» прочно закреплялось клеймо для шельмования и, не предавая традиций Средневековья, передавалось из уст в уста и из поколения в поколение.

За любой огрех добрая людская молва поносила себе подобных особей с особым пристрастием — и неспроста. Многочисленные турецкие, бразильские и американские сериалы по телевидению в условиях замкнутого пространства городка делали своё недоброе дело: его жители устраивали чуть ли не танцы с бубнами, успешно инсценируя «Санта-Барбару» и «Секреты тропиканки» в своей среде. По стечению обстоятельств одной из главных сцен драм и прочих действ по праву выступало кафе.