Незначительные отклонения, или Дар свыше

— Это несложно: необходимо нажимать нужные клавиши в нужное время.

— И всё? Так просто!? — искренне удивляется Оля, широко открывая красивые глаза, в глубине которых искрится свет далёких галактик.

— Попробуйте, — с внезапно возникшим интересом предлагает маэстро, приглашающим жестом указывая на инструмент.

Оля осторожно подходит к роялю, боязливо касается клавиш. Звучит непонятный аккорд. Крамер дружески смеётся.

— Не так, а вот так, — маэстро с невероятным подъёмом играет фрагмент Cantina Band из фильма «Звёздные войны».

Девушка снова хлопает в ладоши, посылая особые сигналы в мозг музыканта. Он, не отрываясь, смотрит в глаза гостьи, лицо его меняется, сердце бьётся учащённо. Маэстро становится серьёзным, собранным и начинает торопливо рассказывать о технических тонкостях музыкального мастерства. Журналистка с большим интересом внимает ответам, старается проникнуть в самую суть, увлечённо наблюдает за бегающими по клавиатуре подвижными пальцами, запоминает любое движение, улавливает, считывает каждую мысль. Она не слушает ушами, а воспринимает информацию напрямую.

Крамер играет левой рукой аккорд до мажор, правой — простую мелодию и просит мнимую журналистку повторить.

Его интеллигентная манера говорить, вежливый тон определённо нравятся девушке. Она также отмечает необычный аромат мужского парфюма «Пока не начался джаз», в котором сразу распознаёт нотки сибирской розы, папируса и синей астраханской ромашки. Собравшись, Оля берёт аккорд и ритмично повторяет: до, ре, ми, до, ре, до…

— Довольно неплохо для первого раза, — отмечает изумлённый композитор и, словно околдованный, смотрит на корреспондентку. С каждой минутой он погружается в изменённое состояние сознания, управляемое со стороны. Кажется, его большие застывшие глаза живут своей, отдельной от этого мира жизнью.

Девушка без труда проникает в глубины начертанных знаков, графических символов, странных обозначений, именуемых в музыкальной среде нотами. Отчётливо видит за ними не только звуки и вибрации, но и отработанные схемы, сложные циклические алгоритмы. Каждую минуту она скачивает огромный массив нейронной информации, мгновенно впитывает музыкальные знания, умело подбирает верные ключики к душе Крамера, получая взамен сжатый курс, вмещающий в себя консерваторские годы обучения. Интеллектуальная защита сознания лопается, как мыльный пузырь, мозг пианиста гудит, нейроны пляшут. Оля сортирует гармонические навыки, раскладывает их по «папкам» в своём сознании и требовательно просит усложнить урок.

— Хорошо, — покорно соглашается Крамер, находясь в высшей степени напряжённости, и устанавливает на пюпитр ноты.

Сыграв небольшой фрагмент, он предлагает повторить сложную партию.

— Теперь я, — с нетерпением просит Оля, садясь на длинную банкетку и негромко напевая, в точности повторяет музыкальную тему.

«Что это за феномен? Розыгрыш?» — смутно думает изумлённый маэстро.

Спонтанный дуэт начинает слаженно играть в четыре руки, импровизировать на тему великого композитора А. Новикова и петь:

— Город древний, город длинный,

Имярек Екатерины…

Это не просто экспромт. Это идеальный, математически выверенный симбиоз, где Оля мгновенно предугадывает и опережает каждое его движение, каждую гармоническую идею. Совершенно выстраивает несколько вариантов и мгновенно выдаёт блестящие импровизации, используя удивительные приёмы, не существующие в истории джаза — да и, возможно, музыки вообще.

Слаженно и чётко звучит финальный аккорд.

— Кто вы? Почему я вас не знаю? — отрешённо спрашивает музыкант, не узнавая свой голос.

— Я живу очень далеко, — уклончиво отвечает журналистка, придумывая на ходу интересную биографию.

Крамер хорошо знает всех выдающихся джазовых исполнителей, со многими он неоднократно выступал. Обычно во время игры музыкант с лёгкостью улавливает тональность партнера, возможные отклонения, и безошибочно отвечает, но обойти по выразительности настойчивую журналистку не может.

Оля играет свободно, совершенно, используя незнакомые приёмы, сложные обороты, яркие гармонические решения. С каждой секундой у девушки раскрывается неповторимая исполнительская манера, свой изысканный стиль, особый музыкальный почерк. Крамер чувствует себя солидным наставником молодых, мечтающим отдать многолетний опыт. Радуется, такая мысль приводит его в будоражащий восторг, отчего тонко настроенный организм испытывает значительные перегрузки. Ситуация становится критической: глаза артиста краснеют, мозг сильно нагревается и может в любой момент закипеть, взорваться. Девушка удерживает ситуацию под контролем, понимает, что уже неплохо получается, а значит, цель достигнута.

«Совершенству нет предела», — думает она, поднимается с намерением уйти.

И тут происходит странное, непредвиденное событие. Маэстро вскакивает, опрокидывая банкетку, дрожит, закатывает глаза, на ровном лбу появляются волнообразные морщины, зубы грозно скрипят, скулы выпирают от сильного напряжения неестественно, как у голодного вампира. Мужчина хаотично прыгает, рычит и с хищной улыбкой жёстко хватает журналистку за шею, начинает душить. Это не ярость, не злоба — данное событие является непредвиденным сбоем, побочным эффектом, финальным всплеском отрицательной энергии.

Девушка сопротивляется, извивается как рептилия, старается вырваться. Ничего не получается. Она с силой размахивается, но, терпя невыносимую боль, останавливает руку, понимая, что может убить человека, а этого делать нельзя. Они кружат в смертельном вальсе, сбивая колонки, раскидывая ноты, с характерным грохотом роняя музыкальные инструменты. Счёт идёт на секунды. Лицо Оли белеет, приобретает холодный оттенок февральского снега. Ей кажется, что пространство вокруг темнеет, в угасающем сознании плывут и гаснут радужные круги.

Силой мысли и лёгким прикосновением к биологически активной точке на голове маэстро девушка останавливает взбесившегося артиста и успокаивает, параллельно стирая нежелательную информацию. Воцаряется тишина, и только тихий стон контрабаса плавно стихает в диванных пружинах. Морщинистый лоб музыканта потихоньку разглаживается, пышные усы расправляются, напряжение слабеет. Тёплые капли пота равнодушно скользят по сухим щекам, руки пассивно опускаются, виснут, как бессильные плети, голова безвольно ложится на грудь, глаза тупо смотрят в пол.

— Отлично, — нервно шепчет перепуганная Оля. — Мне удалось стабилизировать период распада, взять под контроль нервную систему музыканта.

Эта простая, невинная на первый взгляд затея Джонни могла обернуться большой трагедией. Девушка с облегчением садится. Свежие царапины на её лице затягиваются, тёмные пурпурные вмятины на шее выравниваются, посиневшая кожа приобретает здоровый естественный румянец. Стоящий перед инструментом маэстро выглядит, как старый, рассохшийся от времени фагот, но через семь минут восемнадцать секунд мужчина полностью придёт в себя, почувствует силу, бодрость тела, желанный прилив творческих сил. Лишние негативные воспоминания растворятся, уступят дорогу новым идеям — тем самым, что только что в знак благодарности были загружены в сознание музыканта.

В голове маэстро творится непонятное: ему кажется, что он возвращается сквозь узкий тёмный тоннель из какого-то другого мира и, попадая в привычную реальность, пытается осознать происходящее. Невольно содрогается, бодро потягивается, разминая тело балетными движениями. Совершив тройное фуэте с переворотом, в страстном порыве садится за инструмент, играет и поёт голосом популярного исполнителя Фредди Меркьюри:

— Mama, oooh…

Life had just begun…

(Мама, жизнь только началась…)

Журналистка неожиданно поднимается, звучно хлопает в ладоши.

— Извините, маэстро, срочно нужно идти. У меня в духовке цыплёнок с яблоками томится.

— Что? Куда? Какие яблоки? Оставьте ваши координаты! — кричит Крамер вдогонку, продолжая виртуозный пассаж, но странная журналистка быстро выходит, решительно закрывая дверь.

Маэстро провожает Олю растерянным, непонимающим взглядом, невольно опускает пальцы на клавиши, извлекая уменьшенный септаккорд, и начинает бегло импровизировать. Вскоре понимает, что фантазирует на две известные темы — «Цыплёнок жареный» и «Яблоки на снегу», — стараясь соединить эти незатейливые мелодии. Затем быстро, словно спохватившись, встаёт, бежит, пересекая комнату, широко распахивает окно в ожидании увидеть необыкновенную девушку. Озадаченная муха покидает кабинет, садится под лавочкой у входа, превращается в кошку.

Размеренно и широко течёт жизнь славного города. Сидящие на скамейке бабушки кормят голубей. Молодые люди, стоящие в тени высокого дерева, громко смеются, пьют пиво, с аппетитом уплетая в меру подгоревшую мойву. В воздухе пахнет цветами, жареной рыбой, арбузом и выхлопными газами. Маэстро жадно разглядывает движение машин, прохожих, но видит теперь не просто перемещение и лица — ему открывается упорядоченная структура хаоса, скрытая полифония улиц.

Глава 4

Мяч с автографами

Джонни с надеждой и тихим скрипом открывает дверь спортивного комплекса и сразу замечает крепкого пожилого мужчину-вахтёра, источающего острый аромат, сочетающий в себе запах солёного чесночного сала, квашеной капусты, недорогого одеколона и свеженанесённого на обувь гуталина. Грозный страж увлечённо смотрит кино, смачно жуёт, пристально рассматривая выпуклыми, как мячики для пинг-понга, глазами двух поющих красавиц из музыкального фильма «АББА». «Можно незаметно проскользнуть», — думает Джонни, но замечает в узком коридоре роторный турникет, перекрывающий путь.

— Добрый день, не подскажете, уважаемый, как найти знаменитого футболиста Рональдо? — голос юноши звучит глухо, частично поглощаясь стенами.

— Стадион закрыт, — сухо отвечает дежурный и, шурша, накрывает газетой тарелку с едой. — Это приказ для всех!

— Поймите, это очень важно, статья горит, — умоляюще просит Джонни.

— Говорят нельзя, значит, нельзя! Вы, что, человеческого языка не понимаете?! Сам ФИФА приехал, — многозначительно бубнит вахтёр, таинственно понижая голос на два пиано. В этом шёпоте есть нечто большее, чем важность визита. В небольшом наклоне охранника вперёд присутствует осторожный намёк, официальное предостережение. Он бережно почесывает облысевший затылок; облачко перхоти, переливаясь, зависает в луче грязного света. Стряхнув шелуху с покатых плеч, дежурный ненадолго отворачивается, ища причину для нового отказа. Повернувшись, не видит молодого человека и восклицает:

— Ну, блин, дела, куда же он подевался?

В это время Джонни обходит стадион, быстро перепрыгивает через трехметровый забор в безлюдном месте, не оставляя вмятин на траве, и замечает открытое окно на седьмом этаже. Перебегая по зелёной лужайке с ловкостью циркового артиста поднимается по пожарной лестнице, но неожиданно срывается и падает рядом с газонокосилкой на тяжёлый блочный тренажёр. Сознание не отключается, оно сужается до холодной, кристальной точки внутри черепа, а через мгновение приходит в норму. Никакой паники. Спешно осматриваясь, юноша сканирует тело, находит пять значительных повреждений. Силой сознания он воздействует на рваные ткани. Повреждённые органы моментально принимают прежнюю форму, переломы срастаются, молниеносно регенерируются межклеточные связи, полностью восстанавливая организм. Молодой человек крепко сжимает зубы, морщится и резким движением с неприятным хрустом вынимает торчащий из плеча металлический прут. Сломанный тренажёр с лёгким звяканьем собирается в прежнюю форму от его мягкого прикосновения. Озираясь, вновь бежит к зданию и на этот раз успешно поднимается на седьмой этаж, влезая в раскрытое окно.

Попав в длинный тёмный коридор, внимательно осматривается; в его голове возникает полный план здания (лестницы, этажи, расположение комнат, залов, аварийные выходы и служебные помещения). Благодаря быстрому перемещению камеры не фиксируют проникновение, иногда на мониторах мелькает непонятная, размытая тень, воспринимаемая как несерьёзные технические помехи.

Убедившись в отсутствии преследователей, спокойно идёт по пустому коридору, увешанному картинами выдающихся спортсменов и спортсменок. В данный момент молодой человек выглядит как озадаченный репортёр из фильма «АББА» в старом костюме, остроносых туфлях прошлых лет, и больше похож на призрак, забредший не в ту эпоху.

— Так, так… с какой аудитории начать поиск? — в предвкушении встречи Джонни запальчиво потирает руки. — Пожалуй, начну с раздевалки, — решает спортивный фанат и лёгким спринтерским бегом направляется к цели.

Предусмотрительно выглянув из-за угла, он замечает двух здоровых телохранителей, стоящих в холле, и запускает к ним необычную птицу. Крупный белоклювый дятел садится на деревянную скульптуру Аполлона с мечом и громко долбит кудрявую голову красавца, высекая щепки. Пока охранники отвлекаются, юноша вскрывает универсальным ключом дверь раздевалки. Осторожно входит в залитое солнцем помещение, где грохочет музыка, и прячется за массивной вешалкой с одеждой, приглядываясь. Из широких чистых окон открывается прекрасный вид на зелёное поле стадиона. Над головой мерцают точечные светильники, напоминающие звёздное небо, активно пульсируют мощные динамики. Солнечный свет режет широкими полосами, выхватывая длинные скамейки, индивидуальные шкафы с фотографиями. Напротив полки с мячами, вратарскими перчатками и сверкающие ряды кубков обрамляют огромный пятиметровый экран, где поют Монсеррат Кабалье и Фредди Меркьюри. В центре зала, подражая великим музыкантам, находится тот самый Рональдо, спортсмен с большой буквы. Человек-символ скользяще двигается в такт музыке по беговой дорожке. Его мышцы предельно напряжены, лицо сияет в страстном экстазе; спортсмен эмоционально выбрасывает вверх правую руку с раскрытой ладонью и громко подпевает: