Мёртвые говорят. Вскрытие покажет

Тео побледнел ещё сильнее. Потом, неожиданно, расправил плечи.

— Я помогу, — сказал он. — Каспер был мне как брат. Я не оставлю это так.

Я посмотрел на него. Мальчишка, сын кузнеца, впервые в жизни решивший пойти против целой гильдии. Страшно ему было до чёртиков — я видел. Но он стоял.

— Тогда для начала, — сказал я, — верни меня в камеру. Пока твой дежурный не проснулся и не решил, что мертвец опять гуляет.

И где-то в городе, над крышами, над туманом и шпилем, впервые за сто лет ударил колокол Храма Смерти.

Труп заговорил.

Глава 4. Колокол, который не звонил сто лет

До рассвета Тео довёл меня обратно в камеру. Шёл, не поднимая глаз, и всё время оглядывался, будто за нами по пятам кралась сама ночь. Я его понимал: после того, что он видел в мертвецкой, любая тень казалась свидетелем.

— Ты никому не скажешь? — спросил я, когда он запирал дверь.

— А кому я такое скажу? — прошептал он. — «Господин капитан, мертвец разговаривает, я сам видел». Меня до утра сожгут как еретика.

— Разумно. Тогда молчи. Я тоже.

Он кивнул и исчез в темноте коридора. Шаги его затихли, и я остался один с соломой, ведром и колоколом, что всё ещё, казалось, звенел у меня в ушах.

Я лёг на солому и уставился в потолок. Сон не шёл. Перед глазами стояло прозрачное лицо над каменным столом и чужая мысль, вспыхнувшая в голове: «Он был в мантии гильдии. Я узнал его голос».

Значит, убийца — из гильдии лекарей. Кто-то, кого Каспер знал. Кто-то, кто носил ту же мантию, ходил по тем же коридорам, улыбался тем же людям. И кто-то, кто сейчас, наверное, спит спокойно, не подозревая, что его жертва только что открыла рот.

А я — в камере, в чужом теле, под подозрением. Ну и денёк.

Проснулся я от того, что кто-то открыл дверь.

Рената. Она стояла в проёме, и свет из коридора рисовал её силуэт — прямой, собранный, как клинок в ножнах. Лица не разглядеть, но я и так знал, какое оно: холодное, настороженное, с прищуром человека, который не выспался и винит в этом тебя.

— Вставай, Ветров.

— Доброе утро, — сказал я, поднимаясь и разминая затёкшую шею. — Или у вас тут ночью случилось что-то интересное?

Она помолчала. Потом вошла и прикрыла за собой дверь — не до конца, но достаточно, чтобы разговор остался между нами.

— Вчера ночью звонил колокол Храма Смерти.

— Да? Я не слышал. В камере глухие стены.

— Рада за твой комфорт, — отрезала она. — Хочешь, верну?

— Он не звонил сто лет. — Она шагнула ближе. — И зазвонил ровно тогда, когда ты, по словам одного очень бледного стражника, «разговаривал с мертвецом».

Значит, Тео всё-таки не смолчал. Хотя бы частично. Я мысленно поставил ему галочку за честность и минус за язык.

— И что говорит по этому поводу ваш стражник?

— Что ты сошёл с ума. Или что мы все сошли с ума. — Она скрестила руки. — Что ты видел в мертвецкой?

Я посмотрел ей в глаза.

— Правду, госпожа Ларс. Я прочитал смерть Каспера — по его телу, которое теперь ношу. И он заговорил.

Она не рассмеялась. Это уже было хорошим знаком. Люди, которые верят только в факты, не смеются, когда факт приходит с той стороны, откуда его не ждали. Они замирают. Как она сейчас.

— И что он сказал?

— Что его убили. Что убийца — из гильдии лекарей. Что он узнал его голос.

Рената долго молчала. Потом вздохнула — тяжело, устало — и потёрла переносицу. Я впервые увидел, как сильно она устала. Не за эту ночь. За все семь лет.

— Ветров, я дознаватель. Я не верю в говорящих мертвецов. Я верю в улики, в свидетелей, в логику. — Она подняла глаза. — Но я не могу объяснить колокол. И не могу объяснить, откуда ты знаешь про следы на шее, которые я видела своими глазами и о которых ты не мог слышать.

— Поэтому?…

— Поэтому у тебя есть шанс. Один. — Она развернулась к двери. — Пойдём. Тебя хочет видеть один человек.

— Кто?

— Отец Кас. Архидьякон Храма Смерти.

Храм Смерти оказался неожиданно светлым. Я представлял себе мрачное подземелье с чадящими свечами, а это было высокое здание из белого камня, с арками и тонкими колоннами, что тянулись вверх, как рёбра какого-то огромного, спокойного зверя. Внутри пахло воском и ладаном, и сквозь цветные окна лился утренний свет — синий, зелёный, золотой, — ложился на пол узорами, как вода.

— Красиво, — сказал я невольно.

— Здесь не боятся смерти, — ответила Рената. — Здесь с ней разговаривают.

По залу скользили послушники в серых рясах, бесшумные, как тени. Никто на нас не смотрел. Но я чувствовал: нас ждали.

Отец Кас ждал в маленькой боковой комнате, заставленной книгами до самого потолка. Старик в серой рясе, с лицом, похожим на старую карту: всё в морщинах-дорогах, по которым можно было читать чужие судьбы. Глаза светлые, почти бесцветные, и смотрели так, будто видят чуть дальше, чем положено человеку.

— Садись, — сказал он. Голос тихий, как шелест страниц.

Я сел. Рената встала у стены, скрестив руки.

— Ты тот, кто услышал мёртвого? — спросил он.

— Если вы про колокол, то, похоже, да.

— Как ты это сделал?

Я пожал плечами.

— Вскрытие. Осмотр. Улики. — Помолчал. — Я не читал заклинаний. Я просто делал свою работу.

Отец Кас наклонил голову. В этом движении было что-то от птицы, что разглядывает незнакомую вещь.

— Сто лет назад мы закрыли последнюю школу некромантии. Потому что некроманты умели поднимать мёртвых, но не умели их слушать. Они брали. Приказывали. А ты — отдаёшь. Слушаешь и отпускаешь. — Он прищурился. — Это не некромантия, Григорий Ветров. Это то, чего мы не видели очень давно. Возможно, никогда.

Я хотел пошутить, что я просто хороший врач, но сдержался. Что-то в его голосе — не страх, а осторожная, выверенная надежда — не располагало к шуткам.

— И что это значит для меня?

— Что теперь за тобой будут охотиться. — Он сказал это просто, как говорят о погоде. — Те, кому выгодно, чтобы мёртвые молчали. А таких в этом городе много. Больше, чем ты думаешь.

Рената у стены шевельнулась.

— Архидьякон, вы говорите загадками.

— Я говорю правду, дознавательница. Просто у правды в этом городе дурная привычка быть неудобной. — Он поднялся, подошёл к полке и снял с неё маленький мешочек. Протянул мне. — Здесь соль, воск и ветка рябины. Не магия. Просто защита для тех, кто идёт против тех, кто заставляет мёртвых молчать.

Я взял мешочек. Он был лёгкий, тёплый от его ладони, и пах травами.

— Спасибо. Но я больше верю в скальпель.

— И это правильно. — Он впервые улыбнулся, одними уголками глаз. — Скальпель тебе ещё пригодится. И не раз.

На улице, у подножия широких ступеней, Рената остановила меня у самого порога.

— Значит так, Ветров. — Она посмотрела в упор. — Я всё ещё не знаю, кто ты. Возможно, никогда не узнаю. Но если убийца Каспера действительно из гильдии лекарей, я хочу его найти. А ты, похоже, единственный, кто может его опознать.

— Так мы теперь напарники?

— Мы — временное соглашение. — Она шагнула вниз по ступеням. — И не называй меня напарницей.

— Договорились. — Я догнал её. — А как насчёт завтрака? Я в этом теле, кажется, не ел уже два дня.

Она фыркнула. И, может, мне показалось, уголок её губ дрогнул.

— Есть лавка у восточных ворот. Кормят скверно, зато дёшево. И у стены место, откуда видно обоих выходящих.

— Ты и завтракать умеешь как на засаде, — заметил я.

— Есть будешь молча, — отрезала она. — Или добавлю в похлёбку такого, что вскрывать будешь самого себя.

— А ты как думал. — Она поправила перевязь. — Дознаватель всегда на службе.

Мы пошли через площадь, и утреннее солнце наконец пробилось сквозь туман, расчертив мостовую длинными тенями. Город просыпался — скрипели ставни, звенели бубенцы, где-то закричал торговец рыбой. Обычное утро. Как будто и не было ночью колокола, которого этот город не слышал сто лет.

Но я знал: этот колокол только начал звонить.

Глава 5. Гильдия лекарей

Дом лекарей стоял на площади, где торговали травами и амулетами. Высокое здание с зелёными ставнями и вывеской — змея, обвивающая чашу, — что покачивалась на ветру с тихим, жалобным скрипом. Внутри пахло лекарствами, уксусом и мятой, и запах этот был таким густым, что, казалось, оседал на языке.

— Держись за мной, — тихо сказала Рената. — И помни: ты Каспер Ванн. Не задавай вопросов, на которые он знал бы ответ.

— А если спросят, почему я воскрес? — прошептал я.

— Скажешь, что выжил. Чудом. Люди любят чудеса.

— В этом городе чудо — это когда труп не говорит, — буркнул я.

Она бросила на меня быстрый взгляд, но промолчала.

В приёмной было людно. На лавках вдоль стен сидели больные — бледные, терпеливые, с той особой покорностью, с какой люди ждут у дверей смерти. Подмастерья в серых фартуках сновали между ними с мисками и бинтами. Никто не обратил на нас внимания. Никто, кроме одного — худого паренька, что мелькнул в глубине коридора и тут же исчез, как будто узнал меня и испугался.

Нас встретил главный лекарь — сухой человек с руками, пахнущими настойкой, и лицом человека, который не высыпается уже лет десять. Звали его, как он представился, господин Отт. Он вышел к нам, вытирая руки о фартук, и, увидев меня, остановился как вкопанный.

— Каспер? — Он побледнел так, что стал одного цвета со своим фартуком. — Но тебя… мы же…

— Похоронили? — подсказал я. — Почти. Но, как видите, я встал. Тело оказалось крепче, чем заключение гильдии.

Лекарь отступил на шаг. Губы у него задрожали.

— Это… это невозможно.

— Возможно, — сказал я. — Как и то, что меня кто-то отравил. А потом задушил.

Тишина. Даже муха, жужжавшая у окна, замолчала, будто тоже прислушалась.

— Ветров, — процедила Рената сквозь зубы.

— Что? — Я развёл руками. — Мы же пришли за правдой.

Лекарь оглянулся, как загнанный зверь, потом схватил меня за рукав и утянул вглубь, в пустой кабинет, заставленный банками с чем-то плавающим. Пахло здесь спиртом и сушёной мятой. Он закрыл дверь и прижался к ней спиной.

— Слушайте, — зашептал он. — Я не знаю, кто вы и как это возможно. Но если вы Каспер, вам надо уходить. Из города. Сейчас же.

— Почему?

— Потому что Каспера не просто убили. — Он сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Его смерть подписали сверху. Магистр Рольт лично. А магистру не возражают.

Рената выступила вперёд.

— Магистр Рольт не дознаватель. Почему он подписывал заключение о смерти подмастерья?

— Потому что смерть была особенная. — Лекарь понизил голос до еле слышного. — В тот день Каспер вернулся из лаборатории сам не свой. Сказал, что видел то, чего видеть не должен. Что кто-то в гильдии делает что-то с телами. А через два дня он был мёртв.

У меня внутри всё встало на место. Привычно, без паники. Так бывает, когда из разрозненных фактов вдруг складывается картинка.

— Кто? — спросил я. — Кто в гильдии делает что-то с телами?

— Не знаю. Клянусь. — Он всплеснул руками. — Но аптекарь на углу, старик Морт, тот всё видит и всё слышит. Поговорите с ним. Только осторожно. И, ради всех богов, — он понизил голос до шёпота, — не говорите, что я вас послал.

Аптекарь Морт. Запомнил.

Лавка Морта нашлась там, где и обещали: на углу, у самой площади, впритык к лечебнице. Низкая дверь, пыльные окна, за которыми не разглядеть ни прилавка, ни хозяина, и колокольчик, который звякнул, когда мы вошли, — коротко, как будто испуганно.

Внутри пахло всем сразу. Травами, серой, чем-то сладким и чем-то резко кислым. Вдоль стен — полки, уставленные банками, бутылками и мешочками, с потолка свисали пучки сушёных трав, и в этом полумраке всё это напоминало не лавку, а чрево какого-то огромного, любопытного зверя. Некоторые банки, кажется, сами на меня смотрели.

Из-за прилавка, заваленного весами и ступками, выглянул старик.

Точнее, выпрыгнул. С неожиданной для его возраста прытью.

— Клиенты! — объявил он так, будто увидел привидение. — Настоящие! Живые! — Прищурился, оглядел меня с ног до головы, и в глазах его зажглось что-то озорное. — Ну, почти. Ты, приятель, смахиваешь на человека, который вчера лежал на столе в мертвецкой.

Я переглянулся с Ренатой.

— Вы Морт? — спросила она.

— Морт Грим, алхимик, аптекарь и лучший диагност этого города! — Он отвесил шутовской поклон, едва не смахнув с прилавка банку. — И, в отличие от гильдии, я никогда не путаю «умер» и «притворяется, что умер». В моей лавке есть всё. Даже то, чего не должно быть.

— Вот именно это нас и интересует. — Я шагнул к прилавку. — Яд. Горьковатый, с лёгким металлическим привкусом. Травили медленно, днями. Что это?

Морт замер. Веселье слетело с него, как маска, и на секунду под ним проглянуло что-то другое — собранное, умное, настороженное.

— Металлический привкус, говоришь? — Он перегнулся через прилавок. — Синева на дёснах? Точки? — Я кивнул. Он поцокал языком. — Это не яд для бедняков, приятель. Это «слёзы серебра». Настойка на серебряной пыли и ночном корне. Дорогая. Редкая. И, что самое смешное, её можно купить только в одном месте во всём городе.

— В каком?

— В гильдии лекарей. — Он понизил голос. — У них монополия. И каждая капля этой дряни на учёте.

Рената шагнула вперёд.

— Значит, отравитель из гильдии.

— Или тот, у кого есть доступ к их запасам. — Морт поднял палец. — А доступ есть у всех лекарей, у всех подмастерьев и у их дорогих гостей из Синклита.

Я вспомнил прозрачное лицо и чужую мысль: «Он был в мантии гильдии. Я узнал его голос».

Всё сходилось. Нить за нитью.

— Мне нужен журнал учёта, — сказал я. — Кто брал «слёзы серебра» в последние недели.

Морт присвистнул.

— Ты хочешь сунуть нос в журнал гильдии? Приятель, это верный способ занять соседнюю полку в мертвецкой.

— Уже пробовал, — сказал я. — Мне понравилось.

Рената не выдержала и закатила глаза.

— Ладно, — Морт почесал подбородок, заросший седой щетиной. — Может, и помогу. За небольшую плату.

— Какую?

— Ответь на один вопрос. — Он подался вперёд, и глаза его блеснули, как две капли ртути. — Как ты встал? С научной точки зрения. Я алхимик, я должен знать. Такое не каждый день случается, знаешь ли.

Я улыбнулся.

— С научной точки зрения, Морт, тело само всё рассказывает. Нужно просто уметь его слушать.