Мёртвые говорят. Костяной престол

Всадник кивнул и растворился в тумане, откуда приехал.

Я перечитал письмо ещё раз, про себя. И поймал себя на мысли, что смотрю на него не как на весть от друга, а как на кусок пазла. Ещё один. В той картине, что складывалась у меня в голове уже три книги.

Рольт. Магистр. Регент. Костяк. Все они были частью чего-то, что началось сто лет назад. И я — тоже часть. Просто моя роль была не доиграна.

Оставалось выяснить, какая.

— Сто лет, — тихо сказала она, пробежав глазами. — Опять.

— Опять, — сказал я. — И теперь я понимаю, почему Рольт так боялся умереть. Не потому, что боялся смерти. А потому, что должен был дожить до конца замысла. До того момента, когда костяк соберётся.

— И если бы он не рассыпался, — подхватил Морт, — он бы дожил. И сделал бы то, что ему приказали.

— А он рассыпался, — сказала Мира. — Значит, замысел остался без исполнителя.

— Нет. — Я покачал головой. — Рольт был не единственным. Таких, как он, — по всем городам. Кайр. Вальден. Кто знает, сколько ещё. — Я посмотрел на север. — Все они — пальцы одной руки. А рука — в столице.

Тео, молчавший всё это время, подал голос:

— И рука эта — Регент.

— Регент, — подтвердил я. — Который правит сто лет. И ждёт, когда соберётся костяк. Чтобы наконец сделать то, чего ждёт уже сто лет.

— Но что? — спросила Рената. — Чего можно ждать сто лет?

Я не ответил. Потому что не знал.

Но где-то глубоко, под страхом и усталостью, я чувствовал: ответ на этот вопрос ждёт нас в Рёйне. И он будет страшнее, чем всё, что мы видели до сих пор.

Глава 7. Дознаватель

Тело нашли на седьмой день — у обочины, в двух лигах от последней деревни.

Туман в то утро стоял по пояс — густой, как молоко, и из него торчали только верхушки деревьев, как утопленники. Мы ехали шагом, почти на ощупь, и потому заметили тело не сразу — сначала услышали ворон.

Они сидели на ветках над дорогой, молчаливые, нахохленные. Вороны на севере не кричали. Они ждали.

Мужчина. Немолодой. Лежал на спине, раскинув руки, и лицо у него было спокойное, как у спящего. Если бы не выжженный знак на виске — никто бы и не подумал, что он мёртв от чего-то, кроме сна.

Мы остановились. И первым к телу пошёл Тео.

Не я. Тео.

Он присел, откинул плащ, осмотрел руки — уверенно, по порядку, как его учили в Карде. Потом поднял голову.

— Смерть часа четыре назад, — сказал он. — Может, пять. Ногти чистые, следов борьбы нет. Знак свежий, выжженный — но недавно, ещё края тёплые. — Он нахмурился. — Его убили там, где он стоял. И принесли сюда.

Я смотрел на него и молчал. Дай ему доработать.

— Или, — продолжал Тео, — он умер здесь. Но тогда почему нет следов борьбы? — Он оглядел землю. — Трава не примята. Если бы его тащили, остался бы след. — Он поднял на меня глаза, и в них была та самая лихорадка, что бывает у молодых, когда они впервые чувствуют: это их дело. — Значит, его убили не здесь. Его принесли. И положили, чтобы мы нашли.

— Хорошо, — сказал я. — А теперь посмотри на его обувь.

Тео нахмурился. Наклонился. Потом медленно выпрямился.

— Подошвы чистые, — сказал он. — Не в дорожной пыли. А мы в двух лигах от деревни. — Он сглотнул. — Если бы он шёл сюда сам, обувь была бы пыльной. Значит, он не шёл. Его несли. Или… он умер ещё до того, как его вынесли из дома.

— Вот теперь — верно. — Я кивнул. — Ты сам это увидел. Просто сначала не дочитал.

Тео покраснел.

— Я поспешил, — сказал он. — Сразу схватился за «убили там, где стоял».

— И это тоже ошибка. — Я смотрел на него. — Но не страшная. Страшная — когда не признаёшь. А ты признал.

Он выпрямился, и я увидел, как в нём — в этом мальчишке, который когда-то боялся войти в мертвецкую, — что-то окончательно встало на место.

— Значит, — сказал он, глядя на тело, — его убили не здесь. И принесли. Чтобы мы нашли. А это значит, что нас ждут. И знают, где мы идём.

Я переглянулся с Ренатой.

— Поздравляю, Тео, — сказал я. — Ты только что сделал первый вывод, который пугает.

Он не улыбнулся. Только смотрел на мёртвого, на его спокойное лицо, на свежий знак на виске.

И я понял: он больше не помощник. Он — дознаватель.

И это, наверное, и хорошо, и страшно одновременно.

Потом, когда мы уже тронулись, Тео поравнялся со мной.

— В Карде, — сказал он тихо, — я бы побоялся. Признаться, что ошибся. Думал, это стыдно. — Он помолчал. — А ты меня не ругал. Просто показал, где я не дочитал.