Принцесса Небесных гор: пророчество картины

— Так ты уже купил её? — Константин повертел билет. — Картину.

— Можно и так сказать, Константин, — Виктор говорил ровно, как о решённом. — Такими суммами, естественно, не переводят. Нужно будет тебе войти в банк: там возьмут у тебя мою карту, подтверждение личности — пикать они будут или что-то делать с ней, я не знаю и знать не хочу. Я договорился с банком, там мой лучший друг.

Виктор посмотрел на картину Александры снова, выдержал паузу в несколько секунд и продолжил говорить.

— Мне не нужно присутствовать, — сказал он, посмотрел на Константина. — Нужна только моя карта. Так что не переживай. Заберёшь картину и сразу в аэропорт. Она будет запакована: в чемодане, герметичном, чтоб никто не мог понять, что внутри. Там уже заранее таможенная смена проплачена, если даже заметят картину.

Экран за его спиной всё ещё светился. Принцесса в белом свадебном платье стояла на тропе, на полушаге к фонтану. И Константину вдруг показалось, что смотрит она не на камеру и не на сад.

На него.

Он моргнул. Кадр, разумеется, не изменился: это была всего лишь запись. Просто очень длинный день, подумал Константин. Просто усталость.

Виктор глянул на часы и хлопнул ладонью по колену — так он закрывал совещания двадцать лет подряд.

— Всё, отпускаю. Езжай домой, отдыхай. Самолёт рано утром: завтра к шести ноль-ноль быть в аэропорту. Тебе ещё на такси добираться, собраться. Поспи хоть немного, это приказ.

— Отосплюсь в самолёте, — пожал плечами Константин.

— В самолёте тоже отоспишься, — Виктор усмехнулся. — Первым классом, я сказал. Там кровати, а не кресла.

Они перекинулись ещё несколькими фразами — о московской погоде, о пробках на улицах, о том, что карту Виктор положил в тот же конверт, что и билет, вместе с запиской: банк, имя, адрес. «Спросишь Андрея Павловича, он будет ждать», — сказал Виктор и добавил уже тише: «И не свети конвертом перед людьми. Нигде, Костя».

У самой двери Константин обернулся.

— Не переживай, Виктор. Картину доставлю тебе в целости и сохранности. Слово эксперта.

— Слово эксперта я беру, — сказал Виктор серьёзно, без улыбки. — Но этого мало, Константин, ответственность вся на тебе.

Такси Константин вызвал сам, вызвал такси ещё в дверях актового зала: бизнес-класс, подача десять минут. Внизу, в приёмной, Яна молча вручила Константину бумажный стакан с кофе — уже дорожный, с крышкой.

— Это в дорогу, — сказала она. — И не смотри фильмы в самолёте. Я проверю.

— Яна, ты страшнее любого турбулентного фронта, — признался Константин и впервые за день улыбнулся по-настоящему.

Лимузина не было — было обычное такси с шашечками, и это после дня лимузинов ощущалось почти роскошью: никто не открывал дверь, никто не стерёг коллекцию. Город за окном жил своей полуденной жизнью, и Константин смотрел на него и ловил себя на том, что в голове у него всё ещё стоит тишина. Та самая, из актового зала. Первая в его жизни вещь без цены. Картина, на которую дар не дал ответа, — будто ответ был слишком большой, чтобы поместиться в число.

Константин почти простоял час в пробке.на Литейном, потом заехал за походным набором. В итоге домой он приехал к 14:00. Его дом стоял на окраине Удельного парка — маленький двухэтажный особнячок с мезонином, потерявшийся среди сосен: тот самый район, где когда-то всё началось с рынка и пяти икон.

Внутри пахло яблоками, старыми книгами и воском; в прихожей тикали дедовские часы, ровные, как сердце здорового человека. После развода дом стал тише: Виктория забрала вещи, но не забрала тишину — она осталась ему целиком.

Он собрался быстро, по-холостяцки: рубашки, бритва, зарядки. И — профессиональная привычка, с которой он ничего не мог поделать, — маленький походный набор: лупа и ультрафиолетовый фонарь. «Увидеть своими глазами при передаче», — сказал он вслух пустому дому, оправдываясь. Дом промолчал, часы тикали.

Конверт с билетом и картой он положил на кухонный стол, сверху — очки для чтения, чтобы не сдвинуть ночью. Лёг рано, в десятом часу: завтра вставать в половине пятого утра.

Сон пришёл сразу, как провал.

Ему снились горы. Зелёные луга волнами уходили к вершинам, и розовый свет лежал на камнях, как на ещё тёплой посуде. На вершине стоял золотой замок — он знал, что это тот самый, хотя никогда не видел его наяву. По тропе из белого камня спускалась женщина в белом свадебном платье: к фонтану, к саду, навстречу ему. Ветер пах травами и озоном — так пахнет перед грозой, только во сто раз чище.

На полушаге она остановилась. Повернула голову — и лицо её оказалось тем самым, с кадра: живое, усталое, очень внимательное.

— Спеши, Константин, — сказала она, и голос её дошёл до него сквозь ветер, сквозь сон, сквозь кожу. — Ты последний, кто успеет.

Он открыл глаза.

Часы показывали без десяти четыре; будильник собирался зазвонить через десять минут и уже не застал бы его спящим. В комнате стоял запах горных трав и озона — тот самый, из сна, — и Константин лежал не двигаясь, слушая, как тикают дедовские часы в прихожей. Нервы, сказал он себе. Виктор. Кофе. Стакан в дорогу.

Он встал и пошёл на кухню за конвертом Виктора.

Конверт лежал на столе, где и был положен: билет, карта, записка. Только сверху, поверх билета, лежал теперь цветок.

Серебристо-белая звёздочка с войлочными лепестками, будто её сорвали минуту назад и положили ему под очки, которых на столе уже не было. Константин взял цветок пальцами эксперта — бережно, за стебель — и почувствовал, как по позвоночнику идёт холодок узнавания: он видел такие только на картинках в старых альбомах из библиотеки его деда.

Эдельвейс. Цветок высокогорий.

Окна были закрыты. Двери — заперты. Дом стоял среди сосен Удельного парка, в городе на болоте, на уровне моря.

Константин Оболенский ни разу в жизни не был в горах.

Конец главы 1