Судьбы Джона Сегерса

– Садись, – Марсель показал рукой на небольшой столик, возле которого стояли две табуретки, – обсудим наши дела.

На столике с мягким шуршанием развернулась карта. Джон, прежде чем взглянуть на нее, спросил: – Марсель, а насколько можно доверять Монике? Она тоже в вашей партии?

– Нет. Моника держит молочную ферму. Типичный мелкий производитель, предприниматель. Хотя называть ее капиталистом как-то даже смешно. Особенно после ее замечательных «конвертов». Но она дальняя родственница моего отца. Ей сейчас 25 лет. Она несколько раз выручала нас в трудных ситуациях, и сейчас я опять обратился к ней. Если ты сомневаешься, можно ли Монике доверять полностью, то я скажу откровенно – да, можно. Иначе я тебя сюда никогда бы не привел. И не пришел сам.

– А почему у деревни такое название – «Райское место»? – Джон улыбнулся и внимательно посмотрел на Марселя.

– А потому что до войны здесь было действительно обустроено райское место: от Роттердама всего десять километров, но вокруг деревни прекрасные пастбища с зеленой травой, практически все жители держат коров. Помимо молока, производят сыр, масло…

– И «конверты»! – радостно подсказал Джон.

– Да, и «конверты» тоже. Монике, еще раз повторю, можно полностью доверять.

– Хотя она и не состоит в вашей партии?

– Ты прав, Джон, она – не коммунист. Но Моника просто достойная подданная своей страны, истинный патриот Нидерландов. Немцев просто ненавидит.

Марсель показал на развернутую карту Роттердама, накрывшую географическими линиями небольшой столик:

– Видишь, что это?

Джон посмотрел на хорошо знакомое расположение домов и улиц Роттердама:

– Вижу. Карта довоенного Роттердама. Здесь, правда, не видно тех разрушений, которые немцы причинили нашему замечательному городу. Исторический центр города практически уничтожен после бомбежки. И до сих пор там еще продолжаются пожары. Насколько я знаю, нас бомбили немецкие тяжелые бомбардировщики «Хейнкель‐111».

– Обрати внимание, – Марсель ткнул в карту остро заточенным красным карандашом, – это наши явочные квартиры. Все они находятся в этих домах.

– А если дом разрушен после бомбежки? – Джон вопросительно посмотрел на Марселя.

– Значит, встреча будет проходить на другой квартире или даже в развалинах этого дома. Для каждой квартиры установлен свой пароль, который периодически будет меняться. Заметь, Джон, я посвящаю тебя сегодня в святые святых нашей партии – план нелегальной работы. Мы готовили его, опасаясь гонений на коммунистов со стороны властей Нидерландов, но применить его пришлось совершенно в другой обстановке.

Джон поудобнее устроился на табурете:

– А какая разница? Немцы коммунистов тоже не жалуют. Вчера на контрольно-пропускном пункте я неосторожно посмотрел на немецкого солдата…

– Неосторожно? Это как?

– Наверное, не сумел скрыть злость. Я абсолютно понимаю, что эмоции на нелегальной работе по большей части могут только навредить.

Марсель задумался и медленно произнес:

– Знаешь, Джон, это не совсем так. Любовь к Родине – одно из самых сильных человеческих чувств. Эта любовь и есть одна из сильнейших и важнейших эмоций. Понятно, что на нелегальной работе бездумно проявлять эмоции нельзя, но и без них все теряет смысл. Любовь к Родине – оазис счастья и духовной силы, а также духовного смысла. Скажу иначе: любовь к Родине – родник духовного счастья. Родник, из которого пьет чистую воду бытия наша душа, черпая из него все необходимое для Духа, для жизни, для Любви…

– То есть? – Джон смотрел на Марселя, ожидая ответа.

– А то и есть. Без любви к Родине и успешная нелегальная работа попросту невозможна. Как ты будешь выполнять разные поручения, рисковать своей собственной жизнью, а не только свободой, если у тебя не будет этой любви? Моральные стимулы (или, если выразиться точнее – духовные ценности) на нелегальной работе просто необходимы. Ни один человек не отдаст свою жизнь за деньги, даже за огромные деньги, только при условии наличия движения собственной души. И это очень справедливая оценка движущих сил нелегальной работы, особенно в нынешних условиях, когда гестапо будет нам активно противодействовать.

– Понимаю. – Джон кивнул. – Тогда с чего мы начнем?

Марсель накрыл часть карты ладонью, помолчал и неторопливо, размеренно произнес:

– Думаю, что начинать нам нужно с малого: сначала будем расклеивать листовки, которые печатает наша подпольная типография. Это очень ответственное и опасное дело.

* * *

На следующий день в дом Моники приехал отец Марселя – Эдвин Янсен – с несколькими тюками на большой тележке. Марсель и Джон быстро и сноровисто перетаскали тюки на чердак. Следом за ними поднялся и отец Марселя. Джон плюхнул последний тюк на пол и спросил:

– А что там?

Эдвин Янсен улыбнулся:

– А ты как думаешь? Что может оказаться в этих тюках в такой тяжелый для нашей многострадальной Родины час?

– Оружие? – осторожно предположил Джон.

Марсель с отцом рассмеялись:

– Джон, там действительно оружие. Но не такое, о котором ты думаешь.

Это – листовки. Вот, смотри…

Старший Янсен развязал один из тюков и, выложив находящиеся сверху детские вещи, достал плотную пачку листовок. Вытянув одну, он показал ее Джону:

– Смотри.

Джон прочел напечатанный жирным шрифтом заголовок: «Голландия не покорилась оккупантам. Она сражается». Сердце наполнилось гордостью и одновременно ненавистью.

Отец Марселя пояснил:

– Эти листовки направлены на подъем национального самосознания в нашей стране. И движение Сопротивления, которому мы должны отдать собственные силы, уже формируется. Расклейка этих листовок в Роттердаме – первое ваше задание.

Джон внимательно посмотрел на Эдвина:

– Я уверен, что мы справимся с этим заданием.

На чердак поднялась Моника с большим подносом. Поставила его на стол. На подносе стояли большой кувшин с молоком, сковородка с жареной свининой и луком, а также блюдо с «конвертами», начиненными ветчиной и сыром.

Моника улыбнулась:

– Поскольку завтрак вы почти пропустили, то предлагаю сразу перейти к обеду…

Трое мужчин благодарно посмотрели на Монику и стали накладывать еду в уже расставленные на столе тарелки. Джон положил себе сразу несколько «конвертов» и несколько аппетитных кусков жаренного мяса. Налил в кружку молоко и поднес ее ко рту – вкус молока оказался необыкновенным. Казалось, что война, бомбежки, листовки – все это находится где-то далеко, вне этого замечательного мира, где есть Моника, ее «конверты» и необыкновенное, но вполне осязаемое умиротворение.

Старший Янсен заметил:

– После обеда – отдых, потом поедем в Роттердам и будем расклеивать листовки.

Джон спросил:

– А вы их привезли из Роттердама? Что, повезем обратно?

– Откуда я их привез, – улыбнулся Эдвин, – особого значения не имеет. Но ты, Джон, все заметил правильно – если бы я их привез из Роттердама, то не следовало бы их везти для расклейки обратно. Мы должны распространять эти листовки любым доступным способом – расклеивать, бросать в уцелевшие почтовые ящики, разбрасывать. В данном случае хороши все имеющиеся способы. Главное – чтобы люди знали содержание листовок. И тогда с уверенностью можно сказать, что листовки – это настоящее оружие.

Джон закончил с «конвертами» и приступил к свинине с луком. И заметил:

– Вы уже не первый раз сравниваете листовки с оружием. Эдвин Янсен посмотрел на него уже несколько снисходительно:

– Листовки еще потому являются оружием, что заставляют людей брать в руки винтовки и автоматы. Листовки – это оружие идеологическое, они не только зажигают в людских сердцах ненависть и обостряют любовь к Родине, но и делают эти чувства осмысленными: кого и за что ненавидеть, почему любовь к Родине – святое и величайшее из всех человеческих чувств. Возможно, листовка не поднимет на борьбу всю страну, но если она побудит хотя бы одного голландца к действию, мы будем считать, что поработали не зря.

Джон налил из кувшина молоко в свою кружку и, отхлебнув большой, приятно освежающий глоток, сказал:

– Я последнее время много думал, зачем немцам понадобилось нападать на нашу страну и так варварски бомбить Роттердам? Тем более, что это произошло уже после фактической капитуляции Голландии? Все-таки немецкая нация должна представлять себе, какой город она почти стирает с лица земли?

Эдвин Янсен выпрямился на своей табуретке и помолчал. Потом достал из кармана трубку, повертел ее в руках. Из другого кармана извлек кисет с табаком и стал сосредоточенно, медленно набивать трубку. Через несколько минут трубка задымила, в помещении повисли ароматные клубы дыма. После очередной затяжки Эдвин вернулся к разговору:

– Немцы действительно обладают великой культурой – Вагнер, Гёте, Шиллер. Но сейчас немецкий народ впал почти в первобытное состояние. И это состояние разбудил в них фюрер. Он пообещал благоденствие каждому немцу за счет других народов. И немцы, увы, не смогли ничего противопоставить в своей душе этому первобытному желанию, животному инстинкту. Сейчас Голландия растерзана, но я верю, что придет время, когда немцам придется держать ответ перед всеми народами Европы.

– Но они сейчас побеждают, – осторожно возразил Джон. – Голландия погибла всего за пять майских дней…

– Голландия не погибла, – Эдвин словно уколол Джона взглядом. – До тех пор, пока мы не сдались, Голландия не погибла. Пока мы боремся, мы живем. И вместе с нами живет наша страна.

Джон слушал отца Марселя с юношеским восторгом.

– Марсель говорил мне, что именно коммунистическая партия организует движение Сопротивления. А почему другие политики не стали инициаторами этой идеи?

Эдвин Янсен опять сделал глубокую затяжку и выпустил огромное облако терпкого, с приятным ароматом дыма. Новые, приятно дурманящие облака повисли над столом.

– Просто некоторые заняли соглашательскую, приспособленческую позицию. Они продолжают верить, что с оккупантами можно договориться и прекрасно жить. Так сказать, душа в душу. Но как можно договариваться и жить душа в душу с грабителями, которые нагло, с оружием, ворвались в твой дом?

– Никак, – почти неосознанно проговорил Джон.

– Вот именно. Никак. Дело не ограничивается нашими личными предпочтениями. Возможно, другие политические силы и стремятся к сотрудничеству с Германией, к спокойной и благополучной жизни. Однако проблема в том, что немецкие власти не намерены обеспечивать такую жизнь для голландцев. Они хотят мира и процветания только для себя, на голландской земле. Поэтому долг каждого патриота – не допустить, чтобы оккупанты чувствовали себя здесь в безопасности. И пока существует коммунистическая партия, им этого не удастся! Сейчас давайте отдыхать, а вечером, до наступления комендантского часа, нам нужно попасть в город с листовками…

Джон поднялся из-за стола и отправился в свою комнату.

* * *

Ближе к вечеру Эдвин разбудил Джона:

– Поднимайся, нам пора.

Эдвин, Марсель и Джон старательно уложили поверх листовок детские вещи и другое тряпье, тюки тщательно завязали. Повод, который им следовало изложить на контрольно-пропускном пункте при входе в Роттердам, выглядел весьма незатейливо: беженцы возвращаются на родные пепелища в надежде отыскать дорогие сердцу вещи. Немцы смотрели на этих жалких людей с имперским высокомерием…

Трое – мужчина среднего роста и двое юношей – по очереди толкали перед собой тележку. Долгие десять километров тянулись, словно непосильная обязанность. Вот впереди показался контрольно-пропускной пункт. Дежурный солдат со «Шмайсером» небрежно, словно куда-то торопился, изучил выданные немецкой администрацией справки и, с превосходством глядя на несчастных голландцев, пропустил их.

Отъехав от КПП, Эдвин остановил тележку у обочины дороги и достал трубку. Неторопливо набил ее табаком и раскурил. Потом задумчиво произнес:

– Сейчас нам нужно договориться, как действовать. Листовки я предлагаю спрятать в подвале нашего разбитого дома.

Джон внимательно посмотрел на старшего Янсена:

– А их разве не из Роттердама привезли?

Эдвин улыбнулся:

– Нет. Я тебе уже об этом говорил. Иначе зачем нам возить эту тележку туда-сюда. Подпольная типография, где печатают листовки, находится не очень далеко от «Райского места».

– А где?

– Пока я не могу тебе этого сказать. Давайте продолжим обсуждать план наших действий. Повторю, листовки я предлагаю спрятать в подвале. Потом каждый берет свою часть, прячет их под одеждой и направляется расклеивать на своей улице. Если вас остановит патруль, придерживайтесь легенды: вы ищете родственников и собираете уцелевшие вещи.

– А сколько сейчас времени? – спросил Марсель. Эдвин Янсен достал из кармана крупные серебряные часы на цепочке и взглянул на циферблат:

– Половина седьмого вечера. Комендантский час начинается в десять. До этого времени мы должны все сделать и вернуться к месту сбора – наш разрушенный дом.

– А клей? – Джон вопросительно посмотрел на Эдвина.

– Клей уже прямо в баночках приготовлен в подвале. Там же есть и кисточки.

Разрушенный дом семьи Янсен показался уже скоро. Закопченная пожаром и изъеденная осколками бомб кирпичная громадина напоминала корабль, изломанный бурей, выброшенный огромной, безжалостной волной на берег. От уютного, приветливого здания остался черный, мрачный и по цвету и по восприятию остов. Крыша рухнула во время пожара, и в здании не осталось ни одного целого окна. Пустые проемы зияли словно пулевые отверстия в теле великана. Марсель с отцом прошли к потайному входу в подвал – путь сквозь развалины для Джона во второй раз оказался полегче…

* * *

Взяв часть листовок, Сегерс отправился на свою улицу – она находилась неподалеку от разрушенного дома Марселя. Старательно изображая несчастного беженца, тем не менее Джон внимательно следил за окружающей обстановкой. Он то садился отдохнуть, то останавливался и делал вид, что рассматривает развалины домов, то завязывал непослушный шнурок на ботинке. Через несколько минут на улице, на развалинах домов и руинах кафе появились белые пятна. Но, в отличие от белых флагов, они означали не капитуляцию, а продолжение сражения, борьбы за свободу. Джон еще раз тщательно завязал шнурки на ботинках и незаметно осмотрелся. На улице не было ничего подозрительного.

«Интересно, сколько людей прочтут листовки на руинах?» – внезапно появилась короткая мысль. И тут же Джон сформулировал для себя ответ: «Прочтут. Многие начнут ходить по родным пепелищам. И даже один, который прочтет, потом сможет рассказать об увиденных листовках своим знакомым».

И произнес вслух «Главное – не попасться в руки немцев!».

В подвале Джон никого не обнаружил. Но Марсель с отцом появились уже через несколько минут, избавив Джона от неизбежных переживаний.

Марсель выглядел очень взволнованным.

– Джон, как ты думаешь, кого я только что видел?

– Кого? Кстати, вы же должны были действовать на своей улице. А я, когда пришел сюда, вас не увидел. Уже почти начал беспокоиться.

Марсель улыбнулся:

– Мы прошли на соседние улицы. И на одной из них совершенно случайно… Джон ухмыльнулся:

– Почти как со мной? Марсель помотал головой:

– Нет. Здесь – точно случайно. Так вот, совершенно случайно увидели, что по улице идет немецкий патруль. На тот момент у нас уже не было листовок – мы их все расклеили на своей улице. Патруль проверил у нас документы на улице Вестерлаан.

– И что? – произнес Джон.

– Ничего. В составе патруля, помимо немцев, оказался наш общий знакомый – Джуст Виссер. Ты его помнишь?

Джон кивнул:

– Конечно, помню. В школе все о мире с Германией языком трепал!

– А сейчас, – продолжил Марсель, – он сотрудничает с нацистами. На рукаве у него была повязка добровольного помощника немецкой администрации.

– Вот подлец! – воскликнул Джон. – Я же помню, как он в школе не только языком о мире с Германией болтал, но и к директору регулярно бегал ябедничать!

На лице Марселя появилась тонко прорисованная улыбка:

– Руководство школы считало его активистом, этаким неравнодушным учеником.

– Честно говоря, я бы хотел поквитаться с этим «активистом»!

Эдвин Янсен посмотрел на Джона внимательно и одновременно испытующе:

– Джон, нам с тобой предстоит один серьезный разговор.

Джон усмехнулся:

– А разве наши предыдущие беседы не были серьезными?

– Предыдущие беседы, Джон, – Эдвин Янсен мягко улыбнулся, – были призваны подготовить тебя к нелегальной работе…

Джон осторожно и деликатно перебил старшего Янсена:

– А разве расклейка листовок – это не нелегальная работа? Эдвин ответил:

– Не вся нелегальная работа, которой нам предстоит заниматься. Но об этом поговорим позже – за ужином у Моники.

Трое беженцев, прихватив из разрушенного дома вещи, которые удалось найти – старинного вида будильник (конечно, который не ходит), неизвестно как уцелевший после пожара альбом с фотографиями, весь в пыли и саже, – и отправились в обратный путь – из Роттердама в «Райское место»…

Глава 3

Майское солнце пронзало дом Моники лучами, словно копьями, легко пробиваясь сквозь стекла и тонкие занавески. Джон, задремавший на первом этаже, сначала попытался уклониться от одного, особенно яркого луча. Но вскоре его накрыла целая волна солнечного света, сплетающаяся в причудливый золотой узор на его лице.

Джон открыл глаза и посмотрел на большие напольные часы – половина седьмого утра. «Встреча у нас будет в десять часов, значит, можно еще поспать», – Джон перевернулся на другой бок и накрылся пуховым одеялом с головой. Становилось немного жарко, но теперь острые стрелы берущего свои права майского солнца уже не могли к нему пробиться…

В десять утра Джон, умытый и позавтракавший, сидел в комнате на первом этаже. Через минуту в помещение вошел Эдвин Янсен и вместе с ним незнакомый человек. Он сел за стол и поздоровался с Джоном:

– Привет. Меня зовут Чарльз Остин.

– А меня Джон, – Сегерс отметил, что собеседник хорошо говорит на нидерландском, хоть и с небольшим акцентом.

Эдвин Янсен тоже сидел за столом, но пока молчал, не вступая в разговор.

Чарльз сказал:

– Приятно познакомиться с тобой, Джон. Наши друзья, – он кивнул в сторону Эдвина, – очень хорошо отзываются о тебе. И я пришел на встречу с тобой с небольшим предложением.

Джон внимательно слушал Чарльза.

– Так вот, я хочу предложить тебе работу в агентурно-боевой группе британского управления специальных операций…

Джон улыбнулся:

– Чарльз, а почему Вы говорите на нидерландском? Я хорошо владею английским языком – мои родители происходят из британского аристократического рода. В Голландию мы перебрались по делам бизнеса за несколько лет до войны.

Чарльз внимательно посмотрел на парня:

– А где они сейчас?

На глазах у Джона появились слезы:

– Мой отец успешно занимался международной торговлей и перед началом войны они уехали из Голландии в Египет по коммерческим делам. С тех пор от них нет никаких известий. В Египет они отправились на пароходе, и я боюсь…

Чарльз, видя состояние юноши, перебил его:

– Не нужно бояться, Джон. Не переживай раньше времени. Мы попробуем узнать что-нибудь о твоих родителях. Но давай вернемся к нашему разговору.

– Давайте, – согласился Джон.

– Как я уже сказал, тебе предлагается стать членом агентурно-боевой группы британского управления специальных операций, – Чарльз по-прежнему говорил на нидерландском. Джон не стал его поправлять и внимательно слушал.

– …Еще нас называют «министерством нечестной войны», – Чарльз улыбнулся, – но это просто глупо, потому что война не может быть честной по своей природе. Если обе стороны всеми способами вооруженной борьбы стремятся к победе, то в случае коллизии что ты выберешь – победу или честность?

– Конечно, победу, – почти неосознанно ответил Джон, – но и не хотелось бы при этом выглядеть подлецом!!!

– Желание у тебя правильное, война против нацистской Германии является весьма и весьма благородным делом, – Чарльз опять внимательно посмотрел на Джона. – Поэтому в нашем управлении и решили предложить тебе стать негласным сотрудником.

– Каким? – Джон с удивлением посмотрел на Чарльза.

– Негласным. Ты уже знаком с нелегальной работой?

Джон перевел взгляд на Эдвина Янсена. Тот едва заметно улыбнулся. Джон ответил:

– Да, знаком. Немного…

– Это хорошо. Наши негласные сотрудники привлекаются к партизанской войне. Германия сейчас очень сильна. Победить ее армию очень сложно. Но этот час, я уверен, настанет. И сейчас мы можем сделать только одно – своими действиями пытаться приблизить его…

– Я согласен, – Джон не раздумывал ни минуты. – Я полностью с Вами согласен. И готов сделать все, чтобы этот час наступил!

Чарльз опять смотрел на Джона очень внимательно:

– А теперь давай поговорим о том, чем тебе предстоит заниматься. Неожиданно Джон спросил Чарльза:

– А где работаете Вы?

Чарльз усмехнулся:

– Я сотрудник Secret Intelligence Service. Именно наша служба и курирует управление специальных операций. Как видишь, Джон, я говорю с тобой, практически ничего не скрывая. Так вот вернемся к тому, чем тебе придется заниматься. В первую очередь это физическое уничтожение нацистов и их пособников…

Джон опять спросил почти неосознанно:

– Физическое? Я должен буду убивать?

Чарльз и Эдвин обменялись короткими взглядами. После этого Чарльз сказал:

– Что ж, с окончательным решением, Джон, я тебя не тороплю. Эдвин сказал, что на тебя можно положиться в серьезных делах, поэтому давай встретимся через несколько дней…

* * *

Джон размышлял над предложением Чарльза. Он хорошо помнил, как застрелил немецкого десантника во время «Голландской операции» вермахта. Он никогда и никому еще не рассказывал об охвативших его ощущениях. Убийство – даже врага – оказалось делом ужасным и малоприятным. В отличие от многих других, – и Джон боялся признаться в этом даже самому себе, – самым точным названием ощущений, которые охватили Джона в тот момент, был самый обычный страх. Выросший в аристократической семье, получивший изысканное воспитание, юноша просто испугался. Но испугался не врага, нет. Джон с ужасом признавался себе, что в тот момент он испугался не немцев, чьи парашюты, словно белые цветы, распустились в чистом майском небе Голландии. Он испугался самого себя, а точнее – того, каким он стал после того боя. Этот страх, страх перед самим собой, а Джон просто боялся себя самого, терзал его, выворачивал душу и все нутро несколько дней. Он никому не рассказывал, что в тот момент бросил собственную винтовку и стал себя ненавидеть – за убийство…

Да, убийство! Пусть немца, пусть врага! Но он, человек, лишил жизни другого человека, и этот неоспоримый всей душой и каждой клеточкой тела осязаемый факт давил на все существо Джона, заполнял его мысли. Именно поэтому он бросил винтовку в придорожную канаву. Он ненавидел и войну, и эту винтовку, превратившуюся из символа мужественности в обыкновенное орудие убийства. И самое главное – Джон ненавидел самого себя, совершившего то, что еще недавно казалось ему невозможным, невообразимым, то, что находилось от него где-то на другой планете, а планета витала не вокруг Солнца, а вокруг звезды в далекой, даже неосязаемой галактике…

Именно поэтому он с таким отвращением и злостью бросил винтовку в канаву и туда же отправил оставшиеся патроны. И потом в подвале разрушенного немецкими бомбами дома он просто соврал Марселю про винтовку…

Джон лежал в одежде на застеленной кровати. Снял только ботинки. Он уже несколько раз поймал удивленный взгляд Моники, которая пыталась позвать его к столу. Но есть не хотелось. Сегерс чувствовал, ощущал где-то в глубине сердца, что в эти несколько майских дней он должен принять одно из самых главных решений в своей жизни. И это решение определит его судьбу на многие годы вперед…

Джон не мог объяснить, почему он так трепетно относился в душе к принятию этого решения, но он отчетливо чувствовал, что должен сделать выбор. И выбор должен оказаться правильным.

Дверь тихо открылась. В комнату вошла Моника с подносом. На большом серебряном поле подноса стояла тарелка с «конвертами», начиненными ветчиной, сыром и свежей зеленью и большой прозрачный кувшин парного молока. Моника поставила поднос на стол и молча исчезла…

На время обеда, который оказался совсем не по расписанию, Джон отвлекся от своих мыслей. «Конверты» оказались почти с волшебными свойствами: они отвлекали от тяжелых мыслей. Возможно, отвлекали именно благодаря своему вкусу…

Джон ощутил, что мысли становились легче и понятней. оев, он сам отнес поднос на кухню. Поблагодарив Монику, получив в ответ лучистый взгляд, он снова направился в комнату.

Джон лег на кровать и достал с полочки Библию. Сегерс считал себя верующим христианином и до войны довольно часто посещал церковь. Но сейчас древний собор в центре Роттердама превратился в руины…