Три года октября

– Вот тебе практическое задание. Хочу понять, чего ты стоишь на самом деле. Проведи вскрытие и поставь диагноз.

«А вот и испытание», – промелькнуло в голове. Ладони мгновенно стали влажными. Вытерев их о штаны, я натянул белый халат и медленно подошел к каталке. Безбородов, уже облачившийся в перчатки и марлевую повязку, небрежным жестом бросил мне второй комплект. Я поймал его на лету, стараясь выглядеть уверенно, хотя пальцы подрагивали.

Натянув латекс, я потянулся к папке с историей болезни, лежавшей на теле, но Безбородов перехватил мою руку и буквально вырвал документы.

– Хочешь стать настоящим патологоанатомом – приучайся не читать «филькину грамоту» местных эскулапов, – отрезал он, швыряя папку на стул. – Они там горазды понаписать всякого, лишь бы прикрыть свои огрехи. Ты здесь для того, чтобы поставить окончательный диагноз. Твоя задача – подтвердить или опровергнуть их выводы, глядя правде в глаза. В этом и заключается первая часть твоей работы.

– А какая вторая? – спросил я, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

– Всему свое время. Может, до второй ты и не дотянешь. Дашь деру из моего холодного королевства раньше, чем научишься держать секционный нож.

Старик бесцеремонно подкатил каталку к высокому металлическому столу и сорвал простыню. Под ней оказалась грузная пожилая женщина.

– Чего застыл? Хватай за плечи, помоги переложить.

Я мотнул головой, сбрасывая оцепенение, и вцепился в холодное тело. Оно было тяжелым, неподатливым. Глядя на то, как ловко Безбородов управляется со своей стороны, я не удержался:

– Как вы справляетесь здесь один?

– Это не только моя забота, – проворчал он, налегая всем весом. – По штату положен санитар. Толик… колит ему в «нолик»! Видно, пациентка преставилась поздно ночью, вот он и спустил её вниз на лифте, а сам смылся. Пока я не приду, он в прозекторскую и носа не кажет. То ли лентяй, то ли трус, то ли всё сразу. А ты у нас как – из робкого десятка?

Я заверил его, что нервы у меня крепкие, хотя сам в тот момент не дал бы за них и ломаного гроша. Старик накрыл бедра умершей полотенцем и отступил на шаг.

– Не будь тебя здесь, я бы дождался этого лоботряса. А так… Приступай. Вот стол, вот тело, вот инструменты. Покажи класс.

Я переместился к краю стола. Внутренний терапевт всё еще брал верх над патологоанатомом: я начал осмотр так, словно передо мной был живой человек, поступивший в приемный покой.

Мертвенная бледность в сочетании с одутловатостью лица сразу бросилась в глаза – и дело было явно не в лишнем весе, а в скрытых отеках. Синие губы, сеточка лопнувших сосудов на носу… Это могли быть как признаки застарелой болезни, так и посмертные явления. Нужно было заглянуть в ротовую полость, но я медлил.

– Ты чего над ней колдуешь? – рявкнул мой нетерпеливый Аид. – Работай давай!

Я проигнорировал его окрик. Моё внимание привлекли её руки. Осторожно, боясь нарушить это страшное безмолвие, я повернул ладонь женщины к свету. Ногти были характерной формы – выпуклые, как часовые стекла. Будь она жива, я бы первым делом спросил о болях в груди, об одышке, о страхе смерти и скачках давления. Я бы отправил её на ЭКГ и срочный анализ на тропонин, подозревая худшее.

Но моя нынешняя «пациентка» предпочитала хранить молчание, предоставив мне право самому вскрыть её тайны.

– Итак, Лёшка, что будем с тобой делать? – Безбородов зашел мне за спину и выдохнул эти слова почти в самое ухо издевательским тоном. – Ты напоминаешь мне тех студентиков, которые до беспамятства хотели быть врачами, но падали в обморок при виде крови, не говоря уже о потрохах. Они заканчивали вуз на «отлично», а на практике «сыпались» и бежали менять специальность. Возможно, из них вышли первоклассные педиатры. Возможно, их кабинеты побольше моего, а стены завешаны грамотами по самое не хочу. Наверняка их тошнит от цветов, конфет и коньяка. Но мне их судьба становилась неинтересна в ту самую секунду, когда содержимое их желудков выплескивалось на плитку экзаменационного зала. В тот миг они теряли мое уважение. Становились никем, серой массой, недостойной белых халатов… А ты, Лёшка, из какого теста? Ты пока не облевал мне пол, поэтому я всё еще с тобой разговариваю. И всё же я жду действий. А пока – тишина…

– Мне нужно открыть ей рот, – только и произнес я, игнорируя его тираду.

– Решил зубы посчитать?

Я провел ладонью над подносом с инструментами и выбрал элеватор – стальной крючок на длинной ручке. Молясь, чтобы трупное окоченение не превратило челюсти в монолит, я просунул металл между губ. Раздалось сухое звяканье об эмаль. Крючок с трудом, но вошел, я осторожно провернул его. Рот приоткрылся – этого хватило, чтобы разглядеть кончик языка. Ожидания оправдались: он был значительно темнее остальной поверхности. Я отложил инструмент и попытался закрыть рот покойной, но подбородок упрямо не желал возвращаться на место. После трех попыток я оставил всё как есть.

– У нашей усопшей налицо все признаки инфаркта миокарда. Готов поставить подпись под этим диагнозом.

Я обернулся к Безбородову, надеясь увидеть в его глазах хоть тень признания. Но вместо поражения там закипало негодование.

– Даже если и так! Ты решил, что работа патологоанатома ничем не отличается от терапии? По-твоему, все эти железки здесь для красоты или чтобы в зубах ковыряться? Хватай нож, пилу, что угодно – и вскрывай грудную клетку. Раз ты так уверен, доставай сердце. Я хочу видеть морфологические признаки болезни. И только тогда я позволю тебе расписаться.

Почти минуту мы молча сверлили друг друга взглядами. Старик ухитрялся даже не моргать. В конце концов я взял секционный нож.

Работал я в полном молчании. К счастью, Безбородов тоже прикусил язык. Я сделал классический У-образный надрез, разведя лоскуты кожи в стороны. Затем последовала торакотомия – я вскрыл грудную клетку, отложив грудину, по форме напоминавшую костяную бабочку. Спустя полчаса в моих окровавленных перчатках оказался плотный мышечный комок размером с крупное яблоко, который всё это время прятался испуганным зверьком за решеткой ребер.

В процессе я поймал себя на мысли, что Безбородову в его семьдесят приходится несладко. Вскрыть грудную клетку аккуратно – труд физический, почти как дрова колоть. Только здесь вместо щепок летят дурнопахнущие жидкости.

– На эпикарде видны три рубца, – произнес я подчеркнуто бесстрастным тоном. – А также обширные зоны некроза.

– Теперь бери нож и пластуй его. Я хочу, чтобы ты установил тип инфаркта, – так же холодно изрек патанатом.

Я подчинился, отчаянно борясь с рвотным рефлексом и черными мушками, пляшущими перед глазами. Наверняка я был бледен как полотно, но Безбородов, на удивление, воздержался от колкостей. Я нарезал сердце тонкими слоями, словно картофелину для чипсов, пока не нашел искомое.

– Покойная перенесла два субэндокардиальных инфаркта. Третий – интрамуральный – оказался фатальным. Этого достаточно? Или мне еще пожонглировать ими для вашей полной сатисфакции?

– Жонглировать не надо. Но и высший балл ты не заслужил.

– Разве диагноз неверен? – возмутился я.

– Вот тебе мой первый урок, Лёшка, – Безбородов, продолжая держать руки в карманах, принялся наматывать круги вокруг стола. В его голосе сквозила надменность. – Некропсия всегда начинается со вскрытия черепной коробки. Затем – грудная клетка и извлечение органокомплекса. Все органы изымаются в связке, единым блоком. Так легче проводить исследование. И только после этого ты будешь знать наверняка, от чего скончался пациент. Ты же зациклился на сердце. Да, она умерла от инфаркта, но где гарантия, что он был первопричиной? Может, у нее был сахарный диабет, который повлек осложнения? Мы этого не узнаем, а всё потому, что ты халатно отнесся к обязанностям.

– Выходит, я провалил проверку? – устало спросил я, борясь с диким желанием почесать нос под маской.

– Я сказал, что ты не заслужил высшего балла. Это не значит «неуд». Красный диплом тебе пока не светит, но в качестве награды я позволю тебе прочесть медкарту покойницы.

Старик поднял с пола папку и почти торжественно вручил её мне, дождавшись, пока я сниму перчатки и обработаю руки спиртом. Я быстро пробежал глазами лист: хирург в диагнозе не ошибся, но мое внимание привлек другой пункт.

– Здесь стоит подпись родственников… Они отказались от вскрытия по религиозным соображениям.

Мои слова не произвели на старого сумасброда никакого эффекта. Он только громко чихнул в марлевую повязку и сам себе пожелал здоровья.

– Мы ведь им ничего не расскажем. Пусть это останется нашим маленьким секретом.

Старик явно оттаял, в его глазах даже зажглись искорки уважения, но моему негодованию не было предела.

– Да разве так можно?! Вы понимаете, что они могут подать в суд?

– Не на нас, а на тебя, – парировал он. – Формально ты провел секцию, не изучив сопроводительные документы.

Злость вскипела во мне, я сделал шаг к старику, непроизвольно сжав кулаки.

– Притормози! – закричал он, выставив ладони вперед. – Пошутил я. Согласен, виноват. Виноват даже больше твоего. Но, поверь, родственники Галины Федоровны Савченко никогда не узнают правду. К счастью для новичка, ты довольно аккуратно обошелся с её грудной клеткой. Мы вернем телу первоначальный вид. И сейчас я покажу тебе другую сторону нашей работы – «косметическую», после которой Федоровна будет выглядеть как после дорогого салона. Можем даже волосы ей в фиолетовый выкрасить… Шучу, шучу!

Я ушел с работы в седьмом часу вечера. От усталости ноги были ватными, но прежде чем идти домой, я заглянул в магазин. За прилавком стояла уже другая женщина. Я купил пакет молока, стараясь даже не коситься в сторону мясного отдела – от одного вида свежих туш мне становилось дурно.

Тимофей ждал у двери. Во рту он сжимал очередную добычу, на этот раз поменьше. Его желто-зеленый глаз довольно поблескивал. Я откупорил пакет и налил ему молока в блюдце. Заслужил. Затем я достал вторую тарелочку, наполнил её и поставил на подоконник. На всякий случай.

Мне самому есть не хотелось совсем, хотя с момента завтрака прошло больше двенадцати часов. Я решил, что один день без еды не подорвет мое здоровье. Тогда я еще не подозревал, что пройдет три дня, прежде чем я смогу заставить себя проглотить хоть что-то, и этим «что-то» станут три соленых сухаря и зеленое яблоко.

Глава 2. Кошмар в поселке Старые Вязы

1.

День, когда пропала Марина Федосеева, я запомню на всю оставшуюся жизнь. И не только потому, что для пятнадцатилетней девочки всё закончилось ужасно, но и потому, что именно тогда я впервые услышал о «Вязовском душителе».

Утром я только пришел на работу, когда встретил в коридоре Анатолия Краснова – широкоплечего круглолицего санитара, который вез каталку в секционный зал. На ней под белой простыней угадывались контуры тела.

– О, здорова, Лёха! – воскликнул он, вытирая пот со лба рукавом халата.

Краснов потел постоянно, даже если в помещении было прохладно. Причиной была расшатанная нервная система. Он, как и я, познал все прелести развода, но, в отличие от меня, судился с бывшей женой вот уже два года. Делили они не детей, а совместно нажитое имущество. Не знаю, сколько они там успели накопить за пять лет брака, но ни один не хотел уступать ни копейки. На этом фоне у него случались приступы необоснованной агрессии, и в такие моменты ему лучше было не попадаться под руку. Кулаки у него были огромные, а запястья – стальные. Такими руками не составляло труда вскрывать черепные коробки, но в морге его работа сводилась к «подай-принеси».

Из-за буйного нрава врачи старались с ним не связываться. Однажды дело дошло до драки с другим санитаром, и главврач Селин был настроен уволить дебошира. Тогда Краснов пришел с повинной, выпросил испытательный срок и самую грязную работу. Так он и оказался в морге, где пребывал в должности помощника вот уже второй год. Безбородов был не в восторге от подчиненного, но терпел его – Краснов явно не метил на место врача, и дело было не в отсутствии амбиций, а в весьма среднем интеллектуальном развитии.

– Я вам с Бородой покушать принес! – Толик кивнул на каталку. Юмор у него был специфический: «черный» и не слишком остроумный.

Я взял историю болезни, лежавшую в ногах покойного. Мужчина, 51 год, третья группа крови. Причина смерти: почечная недостаточность, уремия.

– Нинка сказала, что провозилась с ним до трех ночи, – продолжал Краснов, завозя каталку в прозекторскую.

Нинкой звали сорокалетнюю медсестру из ночной смены. Мать-одиночка, растила двоих близнецов. По словам Безбородова, их роман с Красновым длился почти столько же, сколько его неудачный брак.

– Селин осмотрел его часов в девять вечера и ушел домой, велев ей присматривать за ним каждые полчаса. Она так и делала, но после часу ночи началось самое интересное. Пациент подозвал её, зажал своей ручонкой её запястье и давай анекдоты травить.

– Душевный подъем и веселость порой встречаются при уремической энцефалопатии, – заметил я.

– Уре… чего?

– Уремия. Это когда почки отказывают и продукты распада отравляют организм.

– А-а… Ну, не повезло мужику. Так вот, травит он анекдоты, Нина слушает: вроде и при деле, и время быстрее идет. Только, говорит, изо рта у него мочой несло страшно. Но это цветочки! Потом мужика рвать начало. Не успела Нинка тазик принести, как у него еще и диарея приключилась. Пришлось за второй тряпкой бежать.

Анатолий начал хохотать, довольный рассказом. Мне же смеяться совсем не хотелось, учитывая, что герой истории лежал прямо перед нами.

– Представляю надпись на его камне: «Он был Цезарем нашего времени. Мог делать три вещи сразу: шутить, блевать и…»

– Помоги переложить его на стол, – перебил я санитара, сбрасывая простыню.

Тело было иссохшим, с характерным землисто-желтым оттенком кожи. Труп оказался совсем легким – болезнь съела добрую половину веса. Краснов небрежно бросил тело на металл, словно разгружал картошку. Я же осторожно поправил ноги покойного.

– Слушай, Леха, тут такое дело… – Краснов почесал затылок. Я понял, к чему он клонит, еще до того, как он договорил. – Мне через час с адвокатом встречаться. Может, ты сам его после вскрытия заштопаешь и приберешься? Борода скоро подтянется, вдвоем справитесь, а?

За месяц моей работы в морге Краснов уже в третий раз просил «подмениться», всякий раз мотивируя это судами с бывшей женой. В первый раз я согласился, войдя в положение товарища по несчастью. Во второй – решил, что лишняя практика мне не повредит. Но в третий раз я настроился на решительный отказ: Краснов явно начал путать доброту со слабостью.

– Во-первых, мое имя не «Лёха», а Алексей Дмитриевич. Во-вторых, не «Борода», а Александр Викторович. И в-третьих: у нас сегодня завал. У него три гистологии, а у меня – гора журналов и отчет для главврача. Времени на сторонние обязанности нет. А потому, Анатолий Иванович, будьте добры подготовить инструменты, дезинфекцию и формалин.

Лицо санитара пошло пунцовыми пятнами. Брови сошлись на переносице, лоб прорезали три глубокие складки. Он сделал шаг в мою сторону. Я не шелохнулся, лихорадочно соображая: если начнется драка, бить придется первым. Быстро, точно, в солнечное сплетение. Иначе этот медведь просто переломает мне кости.

– Отлично сказано, Алексей Дмитриевич! – раздался за спиной Краснова голос Безбородова.

Лоб бугая слегка разгладился, он попятился. Напряжение в воздухе начало оседать, как пыль.

– За одним исключением: он не Анатолий Иванович, а просто Толик. Имени-отчества пока не выслужил.

Безбородов был гладко выбрит и трезв как стеклышко. С тех пор как мы начали работать в паре, я ни разу не видел его пьяным. У старого доктора обнаружилась феноменальная сила воли.

– Я бы попросил вас, Александр Викторович, вести себя уважительно, – пробурчал Краснов, словно обиженный ребенок. Он так и не рискнул поднять глаза на начальника. Было в его поведении что-то странное: здоровенный детина то ли искренне боялся старика, то ли глубоко его стыдился.

– Не дорос ты до таких просьб. И вряд ли дорастешь.

Патологоанатом встал между нами. Сегодня от него пахло терпким одеколоном «Саша». Он протянул руку и почти ласково погладил усопшего по голове.

– Привет, Дениска, – обратился он к трупу. – Год не виделись. Помню тебя еще малым: проносился мимо на велике с криками, в компании таких же сорванцов. И вот теперь ты здесь, на столе. А я, старая калоша, всё еще ковыляю. Помнишь Толика? – Безбородов кивнул в сторону понурого санитара. – И не говори, ничего путного из него не вышло. А ведь когда-то был главарем местной шпаны. В его оправдание скажу: никто из их банды в люди не выбился. Этот хоть не спился и не сел. Ну да ладно, много чести о нем судачить… А вот, познакомься – это Алексей Родионов.

Мы с Красновым стояли молча, хлопая глазами. За этот месяц я привык к эксцентричности Безбородова, но сейчас мне на миг показалось, что старик окончательно повредился в уме.

– Это мой новый помощник… Да, сам знаю, что преемник. Просто никак не свыкнусь с тем, что скоро стану безработным затворником в четырех стенах. Одна радость: человек он, вроде, порядочный и специалист выйдет отличный. Так что могу уходить со спокойным сердцем. Ну, отдыхай, Дениска. Отцу с мамкой привет передавай. Скажи, чтоб присмотрели мне местечко получше, если там такое найдется.

Безбородов еще раз коснулся лба мертвеца и взглянул на меня. В его глазах была печаль, глубокая и тихая. Ни капли безумия.

– Это сын моего старого друга, – пояснил он нам. – В такие минуты понимаешь, что время – сволочь, и ты ничего не можешь с этим поделать.

Я стоял как вкопанный. Краснов тоже замер, нависая над старовязовским Аидом, словно Цербер на задних лапах.

– Я опоздал немного, – продолжил доктор, пользуясь нашим оцепенением. – Встретил участкового. Говорит, Марина Федосеева пропала. Сутки дома нет. Она живет в том же общежитии, что и ты, Алексей.

Марина Федосеева. Та самая бойкая девчонка, что в мой первый день в Вязах подсказала направление к квартире Каринэ. Тогда её имя было для меня пустым звуком, но к вечеру я увижу её на фото, которое будет сжимать в дрожащих руках её мать перед поисковым отрядом.

2.

Я закончил работу к восьми часам вечера и был выжат как лимон. За день в морг поступило три тела – впервые столько за всё время моей практики в посёлке. Вдобавок пришлось закрывать месячные отчёты. К концу смены болело всё: спина, руки, ноги и даже глаза от бесконечных цифр и строк. Я мечтал только о душе, быстром ужине и кровати. Если повезёт – почитать перед сном, если нет – просто отключиться и проспать до десяти утра. Благо завтра был выходной, хотя из-за дикой усталости радость от этого факта была максимально притуплена.

К тому моменту я совершенно забыл слова Безбородова о пропавшей девушке, а потому с удивлением наблюдал за вереницей местных жителей, целенаправленно идущих в одном направлении. У входа в общежитие я встретил Пахомова. Он держал на руках Тимофея и, судя по всему, тоже собирался примкнуть к этому «походу леммингов».

– О, Алексей, добрый вечер. Не виделись сегодня.

– Куда это все направились? – спросил я, пропуская выходящих из подъезда соседей, которые тут же вливались в общий поток.

– В Дом культуры. Там у нас зал для собраний.

– И каков вопрос на повестке дня?

– Пропажа Марины Федосеевой, – Кот на руках Пахомова неожиданно заволновался и протяжно мяукнул, будто слова хозяина причинили ему физическую боль. – Тише-тише, Тимофей… Она пропала больше суток назад. Участковый собирает поисковую группу.

– Да, я слышал. Безбородов ещё утром говорил.

– Надеюсь, с девочкой не случилось ничего дурного, – вздохнул старик.

– Я могу пойти с вами? – осведомился я, хотя тело заныло ещё сильнее, выражая молчаливый протест.

– Конечно. Лишняя пара рук и глаз в таком деле не помешает.

Бросив взгляд на тёмное окно своей квартиры, я развернулся и вместе с Пахомовым зашагал в сторону ДК.

Зал собраний представлял собой небольшое квадратное помещение, застывшее в советской эпохе. Стены были расписаны сценами из классики: влюблённый Ромео карабкался по плющу к Джульетте, Руслан на коне взирал на огромную голову великана, старик у синего моря жалобно просил о чём-то Золотую рыбку, а чуть поодаль замерли три мушкетера с обнажёнными шпагами.

Из четырёх люстр на потолке горели только две. Их тусклого света хватало, чтобы осветить центр зала, но углы, где штукатурка опасно осыпалась, оставались в спасительной тени. Стулья, обитые когда-то мягким бордовым бархатом, давно лишились поролона и выглядели плачевно. Зал мог вместить человек двести, но в этот вечер он заполнился едва ли наполовину. Большинство пришедших составляли женщины средних лет и старухи. Молодёжи до двадцати пяти было совсем мало – их можно было пересчитать по пальцам одной руки.

На сцене возвышалась трибуна, которую занимал мужчина лет сорока пяти в форме участкового. Черные волосы, усы подковой, худощавый, высокий и крайне задумчивый. Он был вылитым милиционером из тех, что крутили по старому телевизору «Горизонт». Слева от трибуны стоял стол, за которым сидели трое: председатель поссовета со стопкой бумаг и двое моих соседей. Женщина, Валентина Васильевна, сжимала в руках портрет дочери. С нашего предпоследнего ряда рассмотреть лицо на фото было сложно – люди постоянно сновали туда-сюда, загораживая обзор.

Когда же толпа наконец уселась и я разглядел фотографию, по спине пробежал холодок. Я коротко взглянул на Пахомова. Тот понимающе и печально кивнул. Пять минут в зале стоял гул, пока участковый не кашлянул в кулак, призывая к порядку.

– Уважаемые односельчане, мы собрались здесь с одной целью: отыскать Марину Федосееву. Все вы её знаете, но я распорядился размножить фото на копире и раздать всем присутствующим.

Участковый кивнул на стопку листков, а мать Марины в этот момент приподняла цветной снимок над головой, словно боясь, что собравшиеся забудут лицо её дочери.

– В последний раз её видели поздно вечером в четверг. Она была одета в желтую болоньевую куртку, синие джинсы, высокие коричневые сапожки и тонкий серый свитер с надписью… кхм… «How bad can a good girl get».

Фраза на английском далась участковому с трудом, и, закончив чтение, он тут же приложился к стакану с водой.

– На шее у неё был шнурок с металлическим колечком, – добавила мать звонким, вибрирующим от слез голосом. – Она очень любила это украшение.

– У неё ведь парень был! – выкрикнули из глубины зала. – Трясите его, он наверняка знает больше нашего!

– С ним уже говорили! – снова подала голос мать. – Он ничего не знает, хотя я…

– Валентина Васильевна, – мягко, но строго перебил участковый. – Поверьте, я не сидел сложа руки. Опрошены десятки людей, осмотрены все места, где Марина бывала чаще всего. К сожалению, результатов ноль. Поэтому мы создаем поисковую группу. Я получил четкий инструктаж из управления, действовать будем по трем направлениям. Первое: формирование десяти-двенадцати групп по два-три человека. Мужчины, теплая одежда, резиновые сапоги. Обследуем поля, лесополосы, реку и заброшки. У одного в группе – рюкзак с пледом, аптечкой и термосом, у второго – фонарь и крепкий посох. Оружие брать категорически запрещено. Ни огнестрельного, ни холодного.

– А если её «Фёдор Крюков» прибрал? – раздался резкий голос. – У него-то наверняка и нож, и обрез найдутся!

Зал мгновенно замер. Сотни глаз обернулись к говорившему. Отец Марины побелел, а мать, не выдержав, зашлась в рыданиях. Тревожный гул накрыл помещение.

– Кто такой Фёдор Крюков? – шепотом спросил я у Пахомова.

Старик лишь покачал головой и одними губами произнес: «Потом». Тимофей на его руках выпустил и спрятал когти, пристально глядя на меня своим единственным глазом.

– Граждане, тишину! – гаркнул участковый, чувствуя, что контроль над толпой ускользает. – Прошу не нагнетать. В зале родители девушки, не добивайте их своими домыслами!

Валентина Васильевна выпила воды по настоянию председателя и немного затихла.

– Мы придерживаемся версии, что Марина жива, но не может вернуться домой. Травма, падение в яму, потеря памяти – что угодно. И она ждет нашей помощи.

Верил ли сам участковый в то, что девочка просто упала в яму? Не знаю, но в голос его вернулась твердость. Я же на мгновение погрузился в свои мысли, перебирая в голове имя того, кто мог быть причастен к исчезновению Марины. Фёдор Крюков? Почему это имя казалось знакомым и одновременно ни о чем не говорило?

Мой сосед Фёдор Пахомов достал из-за пазухи пластиковый флакон, отвинтил крышку и привычным движением сунул под язык белую капсулу. Он смотрел на сцену и не заметил моего профессионального интереса. Мне удалось прочесть название препарата на этикетке: «Нитро-Мак». Это был препарат на основе нитроглицерина, предназначенный для купирования и профилактики приступов стенокардии у людей с ишемической болезнью сердца.