Остаться человеком. Книга первая

      Их поселили в хорошем доме, где прежде жил учитель местной школы, уехавший с семьей в Германию после Февральской революции. Там было все необходимое: мебель, кое-какая утварь, подпол, где можно было хранить продукты, большая кухня с хорошей плитой, которую топили дровами. Плита хорошо согревала кухню, и там можно было помыться в большом жестяном корыте.

      Во дворе был сарай для свиней, коровник и курятник. Первой живностью, которой они обзавелись, были куры. Сначала приобрели цыплят, которых откармливали всей семьей. Детям очень нравилось кормить цыплят, правда, цыплята иногда погибали, и это было настоящее горе, особенно для девочек, которые не могли сдержать слез.

      Но в целом они были рады, что приехали сюда и очень благодарны пастору Тилле, который надоумил их сделать столь решительный шаг.

***

      Пастор незадолго до их приезда обвенчался с Ольгой. Штраухи познакомились с ней только после приезда. Ольга – очень молоденькая, ей тогда не исполнилось еще и девятнадцати, очень худенькая, хрупкая, изящная, красотой отнюдь не блистала, была, что называется, невидной, но у нее был легкий, веселый характер, и она всегда стремилась всем помочь. В деревне вскоре привыкли, что Ольга – жена пастора, и относились к ней соответственно. Всякие досужие домыслы утихли сами собой.

      Ольга очень подружилась с Женни и помогала ей освоиться на новом месте. Несмотря на то, что она теперь была женой пастора, ее отношения с мужем все еще напоминали их прежние отношения, когда она была его воспитанницей. Ольга огорчалась, что у нее пока нет детей, ведь муж так хотел бы их иметь. Она делилась своими опасениями с Женни:

      «Ну, неужели Бог нам не поможет в этом?» – говорила она, глядя на Женни прозрачными голубыми глазами. «Ведь это будет несправедливо. Михаэль с Минной так хотели ребенка, и ничего не получилось… и Минна умерла… Неужели я тоже не смогу подарить ему сына или дочь?»

      «Ты говоришь глупости», – возражала практичная Женни. «Ты просто очень молоденькая, и еще недостаточно крепкая, чтобы родить ребенка. Бог просто дает тебе время набраться сил. Все у вас будет хорошо. Вот увидишь».

      Ольга благодарно улыбалась в ответ на такие слова и возилась с детьми Штраухов, особенно с малышкой Лизой, которая была к ней очень привязана.

      Летом в деревню приехали Анна Васильевна и Сережа Сикорские. После гибели мужа Анна Васильевна решила переехать жить в Петербург к своей давней подруге по Смольному институту, но она не могла уехать, не повидав Штраухов, и думала провести у них все лето. Однако обстановка в стране была настолько сложной и опасной, что ее уговорили пожить в деревне, пока не кончится война.

      Густав Карлович преподавал в школе, куда ходили мальчики, Густав, Отто и Сережа Сикорский. Грету родители решили в школу не посылать. Отец занимался с ней сам, а так как девочка была старательная и организованная, то она могла двигаться даже быстрее, чем в школе.

Густав младший и Грета были главными помощниками в доме: Лиза была еще слишком мала, а Отто слишком энергичен и непоседлив, и всегда норовил удрать из дома, чтобы поиграть с мальчишками. Густав, как мог, его покрывал. Он любил младшего брата и привык опекать его с самого раннего детства.

Женни не поощряла такого, как она выражалась, разгильдяйства со стороны младшего сына, и вполне могла отвесить ему хорошую затрещину, если обнаруживала, что он, вместо того, чтобы пропалывать грядки на огороде, опять удрал на речку с другими мальчишками. Отто бурно выражал свой протест, но быстро отходил, долго сердиться он не умел.

      Женни с некоторой тревогой поглядывала на младшую дочь, понимая, что еще немного, и Лиза превратится в такого же маленького чертенка, как и Отто. Если Густав и Грета внешне, и характером пошли в отца, то Отто и Лиза унаследовали ее буйную натуру, так что только теперь она могла понять, насколько трудно было ее родителям, особенно маме, справляться с ней и ее братом Отто. Но у нее с братом, по крайней мере, был отец, одного взгляда которого бывало достаточно, чтобы привести их к порядку. А у нее в семье муж обожает детей, и готов прощать им, что угодно, а она всего только слабая женщина (тут Женни явно лукавила сама с собой), и не может справиться с этими очаровательными, но весьма своенравными существами.

      Райхенбах

      Деревня Райхенбах, где они теперь жили, представляла собой немецкую колонию, из тех, которые создавались на Руси, начиная с времен Петра, и получившие особый размах при Екатерине П.

      Строились такие поселения по принципу немецких сел: в центре села – кирха и школа с преподаванием на немецком языке. Общались жители деревни тоже по-немецки, хотя многие знали русский, либо украинский, но они изо всех сил стремились сохранить свой родной язык, обычаи и культуру.

      Это поселение можно было назвать сельскохозяйственным кооперативом: у каждой семьи был дом и большой участок земли под огород, все держали скот и птицу, но были и большие поля, где выращивали зерновые и бобовые культуры. Поля обрабатывали совместно, для чего приобреталась необходимая сельскохозяйственная техника. Эту технику можно было использовать и на частных огородах за определенную плату.

      В кооперативе были также фермы племенного скота. Немцы стремились приобретать элитный скот: коров обычно завозили из Голландии, а свиней – из Германии. На этих фермах сельчане и приобретали молодняк скота и свиней в личную собственность. Эти хозяйства очень выделялись на фоне русских и украинских сел, что, естественно, вызывало зависть у коренных жителей этих мест, так что немцам приходилось обеспечивать защиту своих поселений.

      В этом отношении деревне Райхенбах очень повезло. Во главе кооператива был сельский совет, куда входили самые уважаемые жители деревни, а старостой был некий Пауль Лернер, о котором стоит рассказать подробнее. Это был довольно высокий, крепкий человек, лет шестидесяти, обладавший недюжинной физической силой (подковы он гнул руками без видимых усилий). Но не это было его главной отличительной чертой.

      Пауль был, что называется, народным дипломатом, и прекрасно умел договариваться с крестьянами из окрестных украинских и русских сел, которые время от времени совершали, или, вернее сказать, пытались совершать, набеги на Райхенбах. В таких случаях Пауль выходил на встречу с ними не во главе толпы колонистов, а лишь в сопровождении двух своих сыновей, которые, правда, статью пошли в отца. Но на самом деле это было не так уж важно, потому что до драки дело не доходило никогда.

Пауль умел договариваться с людьми, которые дошли до отчаяния, предлагал им помощь техникой, давал им поросят или телят с оплатой в будущем, когда крестьяне получат от этой скотины какой-то доход. Нет, это не было даром или взяткой. Все, что он отдавал, записывалось в специальный гроссбух, и крестьяне, как правило, впоследствии расплачивались с сельским советом Райхенбаха. Таким образом, у деревни Райхенбах не было особо напряженных отношений с близлежащими селами.

      Во время гражданской войны деревня регулярно подвергалась набегам то белых, то красных, то петлюровцев, то махновцев. Особой разницы между этими отрядами сельчане не замечали. Пожалуй, красных боялись больше, их ненависть к немцам ощущалась как-то острее. Остальные же скорее видели в них союзников, а не врагов. Как бы то ни было, тотального разграбления удалось избежать, и деревня как-то выжила, хотя и пришлось после гражданской войны многое начинать сначала.

      Но все когда-нибудь заканчивается. Подошла к концу и кровопролитная гражданская война, так что жители деревни Райхенбах смогли вздохнуть с некоторым облегчением. Хотя хозяйство было очень сильно подорвано, но, по крайней мере, прекратились набеги воинств разных мастей. Сельчане так и не научились определять, кто был лучше, а кто хуже: грабили все, а им хотелось просто привести свои хозяйства в относительный порядок и жить более менее спокойно, как они это делали в течение многих лет.

      Как только закончилась война, Анна Васильевна и Сережа уехали в Петербург. Прощание было тягостным, как будто они чувствовали, что расстаются надолго.

***

      Когда в марте 1921 года был принят декрет о замене продразверстки продналогом, крестьяне ликовали. Появилось желание развивать как общественное, так и личное хозяйство, ведь теперь они получили право продавать излишки производимой ими сельскохозяйственной продукции на рынке, и наконец-то получать деньги, чтобы покупать промышленные товары.

      За работу взялись с жаром, работали от рассвета до темноты и радовались, что есть такая возможность. Штраухи тоже радовались и трудились, как все остальные жители Райхенбаха. Занятия в школе теперь проводились регулярно, так что Густав Карлович был очень занят, но все свободное время он проводил на огороде. Подросшие дети тоже должны были много работать. Даже младшая, Лиза, принимала в этом посильное участие.

      В марте 1921 года ей исполнилось семь лет. Она была очень хорошенькой девочкой, темноволосой и темноглазой, с роскошными волосами, всегда аккуратно заплетенными в очень приличную косу. Женни понимала, что Лиза унаследовала такие прекрасные волосы у своей бабушки Гертруды, которая, увы, никогда не видела своих внуков. У самой Женни волосы были вьющиеся, пышные, но не очень густые, а Лизина коса в будущем станет гордостью семьи, в этом она была уверена.

      Лиза доставляла ей довольно много беспокойства, упрямая, своенравная, но, тем не менее, прелестная девчушка, очень способная, она все схватывала на лету, с удовольствием помогала по дому и умела уже довольно много, но, увы, не была такой покладистой и организованной, как Грета, или Густав, которых достаточно было просто попросить что-то сделать, и можно было не сомневаться, что все будет исполнено в лучшем виде.

      Другое дело Отто и Лиза. Любую просьбу они встречали бурным протестом, который Женни стремилась немедленно пресечь, так как упрямства ей тоже было не занимать. Из-за этого возникали конфликты, иногда довольно серьезные, когда дети несколько часов дулись на маму, и она тоже не скрывала своего недовольства.

Разрешались конфликты, как правило, после возвращения из школы Густава Карловича, который конфликтов не терпел в принципе, и при нем они как-то и не возникали. Увидев издали отца, возвращающегося из школы, Лиза летела ему навстречу и взахлеб выкладывала, что она поссорилась с мамой. Густав Карлович внимательно выслушивал девочку, а потом объяснял, что она сделала не так, и как надо поступить, чтобы мама больше не сердилась.

Он не принимал ничью сторону, ни за кого не заступался, но конфликт как-то сам собой улаживался. С Отто он разговаривал более строго, пытаясь внушить ему, что он – мужчина, а мужчине не подобает ссориться с женщиной, тем более, если эта женщина – твоя мама.

      Оставшись наедине с женой, он мягко внушал ей, что не следует так настаивать на своем. Отто и Лиза так же упрямы по натуре, как и она сама, и у них потребность всегда поступать по-своему. Отсюда такая реакция на любую просьбу, а уж тем более на приказ.

      «Но не могу же я допустить, чтобы они делали только то, что хотят», – возражала Женни. Они должны понимать слова «надо», «должен» и «нельзя».

      «Безусловно», – соглашался с ней муж. «Ты просто дай им время переварить твою просьбу. Ты сказала им что-то. Они возражают, а ты не настаивай, просто займись каким-то другим делом, как будто ничего не произошло. Вот увидишь, они тут же успокоятся, обдумают твою просьбу и выполнят ее. Вот тут ты не прозевай, и похвали, даже если что-то сделано не совсем так, как тебе бы хотелось.

      А уж если ты вечером, за чаем, расскажешь об их подвигах на хозяйственном фронте всем, причем, преподнесешь это, как их собственную инициативу, вот тогда увидишь, что очень скоро даже просьбы твоей не понадобится, они сами будут делать все, что нужно, рассчитывая на нашу похвалу».

      Женни тоже очень хотелось бы что-то возразить, но уподобляться своим упрямым детям ей было неловко. Надо было обдумать предложение мужа. Она знала, что обращаться с детьми он умеет, как никто другой. Это дано ему от Бога, думала Женни, к его советам стоит прислушаться, потому что он знает… Что именно «знает» Густав Карлович, она не могла бы объяснить, но втайне радовалась, что у ее детей такой замечательный отец.

      После отъезда Анны Васильевны и Сережи в Петроград, Женни снова очень сблизилась с Ольгой Тилле. Не то, чтобы они не поддерживали отношений в присутствии Анны Васильевны, просто, от природы тактичная, Ольга старалась излишне не злоупотреблять их гостеприимством, понимая, что им хочется побыть вместе и поговорить о самом сокровенном, а в такие минуты даже самые доброжелательные, но не имеющие к этому сокровенному никакого отношения люди, будут лишними.

      Ольга с удовольствием возилась с детьми, ходила с ними на речку, в рощу, которая была неподалеку, приглашала их к себе домой и поила молоком. У пастора была своя корова, а Штраухи пока могли себе позволить только коз. Их было две, за ними очень ухаживали, но доить их было трудно, и молока они давали не очень много.

      Но все-таки жить стало гораздо легче. Появились деньги: Густав Карлович регулярно получал зарплату. В деревне организовали торговый кооператив, который скупал у сельчан излишки продуктов, а потом вывозил их на рынок в Житомир. Это было очень удобно: не надо было тратить время, доставать подводу с лошадью, стоять на рынке. Поэтому услугами кооператива пользовались почти все.

Женщины стали лучше одеваться, мужчины, конечно, тоже, но по женщинам это было больше заметно. К Женни часто обращались с просьбой сшить какую-нибудь обновку, а это тоже были деньги. Женни очень старалась научить Ольгу одеваться со вкусом и сшила ей несколько платьев, хотя Ольга и говорила, что ей так много не надо, но Женни сумела ее убедить, что жена пастора должна выглядеть прилично.

      Петер Земанн

      В конце 1921 года в деревне появился помощник пастора, Петер Земанн, и это было очень кстати, так как пастору Тилле было трудно справляться с многочисленными обязанностями. Петер Земанн, еще совсем молодой человек, двадцати пяти лет, высокий, симпатичный, с очень красивым голосом сразу привлек внимание всех девиц на выданье. Но он почему-то не торопился сделать выбор, оставаясь вежливым, благожелательным, но каким-то недоступным.       Некоторое время он жил в доме пастора Тилле, и его опекали Ольга и тетушка Альма, но потом он поселился в доме пожилой вдовы, фрау Мюллер, которая относилась к нему, как к сыну. Ее сын погиб в сражениях мировой войны, а дочери были замужем, и жили далеко от нее, так что все тепло своего сердца она отдавала Петеру.

      Однажды Ольга, смущаясь, обратилась к Женни:

      «Я хочу тебе сказать кое-что. Только ты не смейся, ладно? Мне почему-то кажется, что Петер к тебе неравнодушен».

      «Ну, что ты выдумываешь?» – искренне удивилась Женни. «Я же минимум на десять лет старше его, у меня четверо детей… Да и с чего ты это взяла?»

      «Может быть, я ошибаюсь, но когда он у нас жил, а ты к нам приходила в гости, я иногда видела, как он тайком на тебя смотрит, а в глазах такая тоска…»

      «Я думаю, ты ошибаешься, я ничего такого не замечала. Он всегда вежлив со мной, но и только. Он, по-моему, больше привязан к моему мужу. Петер иногда приходит к нам в гости, но, в основном, общается с Густавом и с детьми. Лиза его просто обожает. Вот она, пожалуй, немножко влюблена в него, слава Богу, что она еще маленькая».

      Этому разговору Женни не придала никакого значения, и он постепенно стерся из ее памяти. У нее была масса всяких проблем, но ни одна из них не имела никакого отношения к Петеру Земанну.

***

      В конце 1922 года, вскоре после Рождества, Ольга прибежала к Женни утром, как только Густав Карлович ушел в школу. Женни сразу поняла: что-то случилось. Ольга была необычайно взволнована, скорее даже возбуждена, лицо ее просто пылало, а рот сам собой расползался в широчайшей улыбке:

      «Женни!» – прямо с порога выпалила она. Это случилось!»

      «Что случилось?» – спросила Женни скорее для проформы, так как сразу поняла, в чем дело.       «Я беременна!», – с энтузиазмом сообщила Ольга, в ее глазах появились слезы.       «Так это же замечательно, а плакать зачем? Радоваться надо. Ты уверена?»

      «Думаю, что да. Я в первый месяц ничего, никому не говорила, боялась сглазить, ну, не сглазить…» – смутилась она, а просто боялась, что, может быть, это случайность. А теперь я почти поверила. Меня тошнит по утрам».

      «Ну, раз тошнит, значит все в порядке. Ты мужу-то сказала?»

      «Пока нет, хотела с тобой сначала поговорить, но сегодня скажу».

      «Скажи, скажи. Он с ума сойдет от радости».

      Радости Михаэля Тилле, действительно, не было предела, но по мере приближения родов, росла и его тревога: как-то все обойдется на этот раз?

***

      Но, слава Богу, обошлось. В августе Ольга благополучно родила сына. Даже Женни удивилась, что маленькая, хрупкая женщина так быстро справилась с этим нелегким делом. Мальчик родился крепеньким и довольно горластым, но пастор и его юная жена были безумно счастливы, что Бог наконец услышал их молитвы и послал им такое сокровище. Назвали его Виктором.

      Следующий, 1924 год, почти весь прошел спокойно, без каких-либо серьезных потрясений. Жизнь стабилизировалась, и казалось, что теперь так будет всегда.

      Однако конец года оказался для Штраухов настолько трагичным, что еще в течение многих лет они старались поменьше вспоминать о том, что произошло с ними тогда, в их тихой деревне, хотя не вспоминать тоже было невозможно.

      Началось все с того, что Густав Карлович собрался в Житомир. Нужно было закупить кое-какие книги и учебные пособия для школы. Как это часто бывало, пастор Тилле тоже поехал с ним. У него были какие-то дела в церкви. Они оба любили эти поездки. Их связывала уже многолетняя дружба, и поездка давала возможность побыть несколько дней вместе и поговорить всласть.

***

      В ближайшую после их отъезда субботу Женни пошла в церковь послушать проповедь, которую, в отсутствие пастора, читал Петер Земанн. Женни не была очень набожной, но любила послушать проповедь по субботам. Это напоминало ей те дни, когда она девочкой посещала лютеранскую церковь в Риге с мамой, папой и братьями. Где-то они теперь? Живы ли? После 10 ужасных лет войны, революции, гражданской войны, разрушивших тысячи, а то и миллионы семей, она уже не рассчитывала узнать хоть что-нибудь о своих родных.

Она не особенно вслушивалась в слова проповеди, но голос священника звучал приятно и вносил успокоение в ее душу. Людей в церкви было немного: человек 10-12. Обычно бывало гораздо больше, но погода была мерзкая, начало ноября.

      Женни тоже не думала никуда идти, но без Густава дома было как-то скучно. Дети уже достаточно большие и не требовали так много внимания, как раньше. Ее младшенькой, Лизе, уже 10 лет. Подумать только!

      Как бежит время! Старшему сыну – шестнадцать. Он уже больше года живет в Житомире, учится в школе-десятилетке. Жилье ему охотно предоставила Анюта, а вернее, Михаил Иванович, который живет в бывшем доме Сикорских. Старик охотно согласился немного потесниться, чтобы у мальчика была крыша над головой.

Он очень скучал по Сереже и был рад, что у него появился молодой друг. Михаил Иванович и Густав прекрасно ладили. Но через год Густав закончит школу, и ему надо будет продолжать образование. Они еще не решили, куда он поедет. Она не сомневалась, что сын выберет достойный путь в жизни. Он такой серьезный, надежный человек. Полная противоположность Отто, который напоминал ей ее брата. Веселый, общительный, очень красивый мальчик уже обращал внимание на девочек, и те явно платили ему взаимностью. Совсем как его дядя. Она улыбнулась, вспомнив любимого брата и их детские проделки…

***

      Вдруг она заметила, что проповедь закончилась, и почти все вышли из церкви. Она поблагодарила Петера, кивнула ему на прощанье и направилась к двери. Но он остановил ее:

      «Одну минуту, фрау Штраух. Можно мне с вами поговорить?»

      «Да, конечно. Я вас слушаю».

      Она подошла ближе и посмотрела на него снизу вверх. Интересно, о чем он хочет с ней говорить? Он выглядит таким взволнованным.

      «Женни», вдруг произнес он срывающимся голосом. Она вздрогнула, он никогда не называл ее по имени. Он заметил это и быстро заговорил:

      «Я не могу сейчас назвать вас «фрау Штраух», это слишком официально. Пожалуйста, выслушайте меня. Я завтра уеду навсегда, меня назначили пастором в другой приход. Далеко отсюда. Я собираюсь скоро жениться…»

      «Я желаю вам счастья и всего хорошего», – вежливо произнесла она, все еще недоумевая.

      «Пожалуйста, не перебивайте меня. Я очень волнуюсь. Я должен сказать вам, Женни, что я люблю вас, уже давно. Когда я впервые вас увидел, я понял, что вы – моя женщина. Я понимаю, что мы не можем быть вместе. Вы счастливы с вашим мужем, и я очень уважаю герра Штрауха. Я прошу вас только об одном: подарите мне ночь, только одну ночь. Я больше никогда не напомню вам о себе. Но я не прощу себе, если не использую эту последнюю возможность быть с вами».

      Женни понимала, что надо просто повернуться и уйти, но не сделала этого. Почему? Этого она объяснить не могла. Какая-то сила удерживала ее возле него. Она посмотрела ему прямо в глаза. Он не отвел взгляд. Он был очень бледен, но держался достойно. Он не унижался перед ней, он просто просил ее понять его. Она еще пыталась сопротивляться, понимая, что уже сдалась.

«Петер», – мягко произнесла она, и вдруг осознала, что, назвав его по имени, уже сказала «да». Больше ничего и не надо было говорить. Все же она спросила:

      «Ну, и как вы себе это представляете?»

      «Вы выйдете из дома, когда будет уже темно, и дойдете до конца улицы, там я вас встречу и провожу к себе. Там никого не будет, уверяю вас. Вас никто не увидит. Я совсем не хочу испортить вашу безупречную репутацию». Он улыбнулся, но улыбка была грустной.

      «А как же фрау Мюллер?» – она еще пыталась ухватиться за его квартирную хозяйку, как за соломинку.

      «Это моя забота. Не беспокойтесь ни о чем. Вам надо только выйти из дома, ну, скажем, часов в девять, остальное я беру на себя. Так вы придете?».

      «Вы не оставили мне выбора», – грустно улыбнулась она.

      Когда он взял ее руку, чтобы поцеловать, она вздрогнула, как от удара электрического тока. Ей показалось, что его рука была необычайно горячей и сухой.

      Она чувствовала этот жар весь день. Все валилось у нее из рук, и она долго не могла придумать, под каким предлогом уйти из дома.

Наконец она решила, что скажет, будто идет к Ольге Тилле и останется у нее ночевать. Никто особенно не удивился. Ольга тоже иногда оставалась ночевать у них в доме, когда пастор бывал в отъезде. Она отчетливо осознавала, что это дикая авантюра, но мысль, что можно не пойти на это странное свидание, даже не приходила ей в голову. Ее воля была парализована, она была в его власти, не осознавая этого.

      В девять часов она вышла из дома и пошла в конец улицы. Шел дождь, но было не очень холодно. Она надела теплое пальто, а сверху накинула плащ с капюшоном. В таком виде ее будет трудно узнать, даже если кто-нибудь попадется навстречу. Еще можно было вернуться, но какая-то сила вела ее все дальше и дальше от дома.

      Она не увидела его до того момента, когда он неслышно подошел сзади и обнял ее. Она тихонько вскрикнула от неожиданности, но он уже повернул ее к себе лицом и жадно поцеловал. Так ее не целовал еще никто. У нее закружилась голова, весь мир куда-то поплыл, и она с неожиданной для себя страстностью ответила на его поцелуй.

      Потом они пришли в его дом. Она не заметила и не запомнила там ничего, кроме того, что в доме было очень тепло. Не было никаких прелюдий, никаких разговоров и чаепитий. Они просто бросились друг к другу, как жаждущие путники к свежему и прохладному источнику. Нужно ли говорить, что в ту ночь они не спали ни одной минуты. Вот теперь она поняла, что имела в виду Анна Васильевна, когда однажды в порыве откровенности сказала ей, что у них с мужем все всегда происходило, как в последний раз. У них с Петером тоже не будет второго раза. Никогда? Никогда! Но думать об этом не хотелось…

      Они распрощались утром, когда было еще совсем темно. Он долго целовал ее, благодарил, она тоже что-то говорила и целовала его. В нем было что-то трогательное, и в то же время она впервые в жизни ощутила настоящую мужскую страсть и волю. Да, теперь она понимала свою мать.

***

      А через несколько дней приехал муж. Никогда раньше Женни так не радовалась его приезду. Он был такой свой, такой родной, такой надежный. Это была не игра. Она действительно радовалась его возвращению, радовалась тому, что все опять встало на свои места, и их семейному покою больше ничто не угрожает. Она даже представить себе не могла, как заблуждалась…