Венец или монастырЬ

Красные ушли из села к вечеру, оставив за собой вычищенные закрома и леденящий страх. Сафоновцы молча похоронили дурочку на краю кладбища. Иван Иванович, вернувшись в свой притихший лиственничный дом, долго сидел у окна, крепко обняв двоих маленьких Ванек. Смута не щадила ни богатых, ни бедных, ни праведных, ни безумных, и сибирской земле предстояло выпить еще много горькой чаши, прежде чем наступит долгожданный мир.

Глава 15 Новые всходы.

Лихие годы Гражданской войны постепенно отгремели, уступив место новой, непривычной советской жизни. Сафоново понемногу залечивало раны: опустевшие в смуту амбары за лиственничным забором вновь начали заполняться зерном, хотя прежнего купеческого размаха уже не было. Землю приходилось пахать под строгим присмотром волостных продотрядов. Но жизнь, вопреки всем историческим сломам, упрямо брала свое. Вслед за тяжелыми испытаниями в крепкий лиственничный дом Ивана Ивановича пришла новая, тихая радость. С разницей в несколько лет у Анны Максимовны родились еще двое детей — дочка Евдокия, названная в народе просто Дуняшей, и младший сын Костя.

С появлением младших дом окончательно превратился в шумное, живое гнездо. Подросшие тезки — купеческий сын Ванечка и сирота Ванюшка Воробьев, которым пошел уже одиннадцатый год — стали для малышей главной опорой. Они нянчили Дуняшу, катали ее на деревянной тележке, которую смастерил дядя Дмитрий, и строго следили, чтобы маленький Костя не лез к колодцу с березовым воротом. Мальчишки росли неразлейвода. Никто в селе уже и не вспоминал, что Ванюшка Воробьев — приемыш, сын бедного усятского батрака. Иван Иванович одинаково справлял обоим парням крепкие сапоги, а средний брат Дмитрий, у которого своих детей так и не появилось, всю нерастраченную отцовскую любовь отдавал этой четверке, терпеливо обучая мальчишек управляться со скотиной и ходить за плугом.

Анна Максимовна теперь редко сидела у окна со своим старым вышиванием — забот в большой семье прибавилось втрое. Печь приходилось топить с первыми петухами, чтобы напечь хлеба на шесть ртов, не считая мужчин. Но когда по вечерам вся семья собиралась в просторной горнице, Анна смотрела на своих четверых детей и чувствовала, как унимается старая усятская боль в ее сердце.

Дуняша росла точной копией матери — такие же упрямые, но добрые глаза, длинная русая коса, а маленький Костя унаследовал твердый, спокойный взгляд деда Максима. Глядя, как муж Иван Иванович бережно катает на плечах хохочущего Костю, а Ванюшка Воробьев помогает Дуняше распутывать нитки для вязания, Анна понимала: вековая лиственница, из которой братья когда-то срубили этот дом, пустила новые, глубокие и сильные всходы, способные пережить любую смуту.

Глава 16 Предупреждение.

На пороге тридцатых годов над Сафоновом сгустились черные тучи коллективизации. В сельсовете по ночам подолгу горела лампа: уполномоченные из округа вместе с местными активистами составляли расстрельные и ссыльные списки. Крепкие дома братьев, срубленные из вековой лиственницы, огромные амбары и спрятанные в тайге остатки скота не давали покоя новой власти. Семью Ивана Ивановича официально объявили кулацкой. Развязка была близка, и над родовым гнездом нависла тень Нарыма — далекого, гибельного таежного края, откуда мало кто возвращался живым.

Глухой осенней ночью, когда село погрузилось в глухую, тревожную темноту, в лиственничное подворье постучали. Постучали не в парадные ворота, а тихо, осторожно поцарапали в окно со стороны задов, где огороды уходили к лесному логу. Иван Иванович, спавший чутко со времен фронта, мгновенно поднялся, накинул армяк и, сжимая в кармане старый наган, бесшумно вышел на крыльцо. За амбаром, прячась в густой тени, стоял человек в кожаной кепке и длинном пальто — подросший Ванюшка Воробьев. На его груди тускло поблескивал значок комсомольца.

— Тятя Иван, это я, тише, — прерывающимся от волнения шепотом выдохнул парень, шагая навстречу названому отцу. — Уезжайте. Прямо сейчас, до рассвета уезжайте! Списки в сельсовете подписаны, завтра на рассвете придет конвой. Вас всех — тебя, дядю Дмитрия, дядю Степку с семьями — в Нарым сошлют, в болота на верную гибель.

Иван Иванович вгляделся в лицо приемного сына, и сердце его сжалось. Парень шел на смертельный риск, предавая инструкции отряда ради тех, кто его вырастил.

— Ванюшка… Как же ты? — глухо спросил купец. — Тебя же самого за такое под расстрел пустят.

— Не мог я иначе, тятя, — горячо зашептал комсомолец, хватая Ивана Ивановича за рукав. — Вы мне жизнь спасли, когда я голодный и замерзший на порог пришел. Мать мою похоронили, меня как родного сына в этих стенах воспитали. Дядя Дмитрий мне дом помог поставить, вы мне свадьбу справили, на ноги подняли! Я Воробьев по крови, но сын вам по делу! Бегите, ради бога. Лошадей берите и уходите в уезд, теряйтесь в городах на шахтах. Туда списки не сразу дойдут.

Иван Иванович тяжело вздохнул, крепко, до хруста обнял комсомольца и коротко бросил: «Спасибо, сынок. Век не забудем». Ванюшка так же бесшумно, задами огородов, растворился в ночной темноте, спеша вернуться в отряд, чтобы никто не заметил его отсутствия.

На подворье началась лихорадочная, безмолвная работа. Иван Иванович разбудил Дмитрия и Степана. Женщины — Анна Максимовна, Акулина и Дарья — не проронили ни слезинки, лишь молча и быстро собирали в узлы самое необходимое: теплую одежду, сухари, детские вещи. Подросшие Ванечка, Дуняша и маленький Костя помогали взрослым, понимая важность страшной минуты. Из тайги спешно привели спрятанных коней и запрягли три крепкие телеги.

До рассвета оставалось чуть больше часа, когда три телеги без лишнего шума выкатились за ворота усадьбы. Братья уезжали навсегда, оставляя пустые, обжитые дома из лиственницы, которые они строили на века. Анна Максимовна сидела на передней телеге рядом с мужем, прижимая к себе младших детей. Она обернулась назад, бросив последний взгляд на Сафоново, на темнеющие силуэты амбаров и колодец. Там, под прикрытием новой комсомольской власти, оставался их названый сын Иван Воробьев — мальчик, который своей верностью и добром вернул долг за спасенную когда-то жизнь и уберег всю большую семью от неминуемой гибели. Три телеги ходко ходили в предрассветный туман, увозя беглецов навстречу новой, неизвестной жизни.

Эпи