Свиньи – всегда свиньи и другие рассказы

А почему же не любить блох? – прервала его миссис Мелдун. – Раз ирландец любит свинью, если она достойна того, а голландец любит лошадь, то почему бы французу и не любить блох, мистер Фланнери?

– Я говорю то же самое о профессоре, миссис Мелдун, мадам! – ответил Фланнери. – Я говорю, что он учит блоху, может быть, вырастил ее и привез с своей родины, мадам, и привязался к ней. Да, миссис Мелдун! Но если пропадет ученая лошадь или ученая свинья, как вы думаете, будет легко разыскать ее, или нет, мадам? А если профессор привязался к блохе, которую он вынянчил и выкормил и считает в роде собственной дочери, и блоха убегает от него, легко ли будет ему найти эту ученую блоху? Лошади и свинье, миссис Мелдун, мадам, не так-то легко скрыться. Блоху же трудно отыскать, а если ее найдете, то еще труднее прибрать ее к ногтю. И вот я думаю, что профессор грустит потому, что потерял одну из своих любимых блох.

– Бедняга! – вздохнула миссис Мелдун.

– И знаете, почему я так думаю? – продолжал Майк шепотом, наклоняясь через стол к хозяйке. – Потому что, если я не ошибаюсь, миссис Мелдун, мадам, ученые блохи профессора провели эту ночь в постели Майка Фланнери.

Миссис Мелдун в удивлении всплеснула руками.

– Нет! Вы только послушайте! – воскликнула она. – Майк Фланнери, да неужели вы думаете, что у профессора две ученые блохи? Хотя, конечно, у него не менее двух ученых блох! Я сама прошлой ночью чувствовала, что меня кусает блоха, и не простая, а ученая. Я хотела поймать ее, прибавила она с досадой, – но она слишком проворна для меня.

– А я это чувствовал не один раз, а ровным счетом сорок семь раз, – заметил Фланнери, – но каждый раз, когда я хотел ее поймать, она прыгала. Но я все-таки ее поймаю этой ночью!

– Но, может быть, ее уже нет? – предположила миссис Мелдун.

– Не беспокойтесь, мадам, – сказал Фланнери. – Она не ушла, мадам, она… Я чувствую ее присутствие. Я мог бы ее поймать сейчас, если бы только она подождала, пока я ее ухвачу.

– Я нахожу, мистер Фланнери (тут миссис Мелдун, подергиваясь, встала из-за стола), что с вашей стороны неделикатно говорить о таких вещах в присутствии дамы. Если хотите знать, то я бы тоже могла поймать свою блоху тут же, на месте…

Ученые блохи – чудо природы. По крайней мере, так считают. Пусть Бобби Бернс в поэме пишет об этом крошечном, пугливо прячущемся создании. По правде говоря, блоха совсем не труслива. Блоха в добром здравии и в хорошем настроении очень смела. Она храбрее раз в десять, чем лев; в самом деле, одна-одинешенька беззащитная крошка-блоха нападает на льва и не хвалится своей смелостью. Наоборот, лев трус по сравнению с блохой, потому что он никогда не нападает, не надеясь убить свою жертву, тогда как маленькая, но отважная блоха смело атакует животное, которое она никак не может убить, и знает это. Давид все же надеялся убить Голиафа в единоборстве, но какой шанс может иметь блоха, нападающая на верблюда? Никаких, разве только, что верблюд решит покончить самоубийством. А собаки!.. Блоха храбро атакует самую свирепую собаку, совершенно не боясь ее ярости. Я сам это наблюдал. Это подлинная храбрость. И не только одна какая-нибудь исключительно храбрая блоха, а сотни блох способны атаковать собаку одновременно. И это еще более увеличивает блошиную храбрость. Я это сам наблюдал. Если она, блоха, атакующая собаку, – храбра, то сотни блох, атакующих ту же собаку сразу, во сто раз храбрее. Мы должны будем удалить собаку, – слишком уже много в ней засело блошиной храбрости.

Подумайте только дрессированное существо с объемом мозга не больше кончика самой тончайшей иголки. И профессор Джоколино занимался этим. Блоха такое чудо природы, как Ниагарский водопад, как Джоджо, человек с собачьей мордой, как Большой Каньон в Колорадо. Сила? Ученая блоха для своего объема обладает невероятной мощностью, примерно, в десять лошадиных сил. Прыжки? Опять-таки, при своей величине, блоха прыгает в сорок раз выше самого первоклассного прыгуна. Ее броня тверже, чем броня носорога. Представьте себе носорога, задумчиво стоящего на Мэдисон-Сквере, в самом центре Нью-Йорка, и вообразите, что вы до него добрались и хотите до него дотронуться, и протягиваете руку. Но прежде, чем вы прикоснулись к носорогу, он делает прыжок и прорезает воздух с такой бешеной быстротой, что ваш глаз не улавливает его полета, и прежде чем ваша рука дотронулась до того места, где стоял носорог, он уже преспокойно сидит на крыше муниципалитета Филадельфии. Этот пример даст вам некоторое понятие о замечательных способностях блохи. И если бы мы знали побольше таких фактов об обыденных вещах, мы больше бы интересовались окружающим.

За завтраком на следующее утро профессор Джоколино сидел на своем месте, молчаливый и угрюмый, уткнувшись в тарелку, а остальные девять человек подозрительно на него посматривали. Особенно миссис Мелдун. Теперь всем стало ясно, что профессор Джоколино потерял любимую ученую блоху. Несомненно, у профессора была не одна ученая блоха, и он их растерял. Кроме того, оказалось, что как ни были тренированы блохи, они не научились хорошим манерам и деликатному обращению с незнакомыми людьми. Животное, которое, найдя приют у незнакомого человека, потом начинает его кусать, вряд ли можно назвать вежливым, хотя бы оно и было отлично дрессировано. Жильцы пансиона смотрели на профессора Джоколино и хмурились. Профессор упорно смотрел в тарелку, быстро глотал и встал из-за стола раньше всех.

– Думается мне, – сказал Фланнери по уходе профессора, – что у профессора целый колледж этих ученых насекомых, и он распустил их на летние каникулы. А, может быть, они разошлись, выдержав выпускные экзамены. Этой ночью блохи точно устроили на мне матч в футбол или бейсбол.

– Ого! – мрачно заметил жилец Хоган. – Сегодня в постели у Хогана эти насекомые-спортсмены показывали свою удаль в прыжках в длину и высоту. И я буду одним из тех десяти свободных граждан Американских Соединенных Штатов, которые будут настойчиво требовать, чтобы профессор отозвал своих учеников обратно. Я необразованный человек, миссис Мелдун, и я совсем не хочу отзываться непочтительно о людях образованных, но самые изысканные научные разговоры французских ученых блох наконец надоедают неученому человеку, который хочет спать.

– Я поговорю с профессором, джентльмены, – сказала миссис Мелдун, – и поставлю это ему на вид. Мэри, дитя мое, обратилась она к служанке, – не почешешь ли ты у меня между лопатками? Я обязательно поговорю с ним, Джентльмены; я уверена, что стоит сказать профессору только слово – и его ученики соберутся к нему обратно.

Но профессор в этот день не вернулся. У него, вероятно, были важные дела в Нью-Йорке, потому что он провел там ночь и весь следующий день, и, не уплати он вперед за комнату, миссис Мелдун предположила бы, что он попросту сбежал. Но счет был оплачен, багаж стоял в комнате, и ученые блохи, или их многочисленное потомство, распоряжались в меблированных комнатах, как хотели. Не будь профессор в отъезде, он услышал бы настойчивые протесты жильцов. Наконец Фланнери решил действовать.

Это случилось поздно вечером в воскресенье. В темноте столовой появился без сапог, в носках, Фланнери. Он осторожно открыл дверь в комнату профессора. В комнате было почти темно. Фланнери проскользнул туда и закрыл за собой дверь, потом вытащил из кармана порошок от насекомых и стал пускать его во все стороны. Он держал в руке инструмент, похожий на пистолет, выбрасывающий длинную струю порошка, распылявшегося во все стороны. Порошок был легкий, желтый, и Фланнери засыпал всю комнату. Он посыпал занавески, постель, портрет покойного мистера Мелдуна и особенно пол. Наклонялся и прыскал под кровать и под умывальник, пока слой желтого порошка не покрыл всю комнату. Потом направился к платяному шкафу. Там висели костюмы профессора Джоколино; Фланнери поснимал их с крючков, перенес на постель и тщательно пересыпал желтым порошком.

В тот момент, когда он насыпал порцию порошка в карманы брюк, дверь отворилась и на пороге появился профессор Джоколино. Он решил, что его обкрадывают, выхватил из кармана револьвер и выстрелил. Пуля взвизгнула над головой присевшего Фланнери, но прежде чем профессор успел выстрелить вторично, Фланнери выпрямился и метко пустил в лицо профессора заряд порошка. Ядовитое желтое снадобье попало прямо в лицо профессору, и прежде чем он смог протереть глаза, Фланнери схватил его за шиворот и выбросил на лестницу. Совершенно верно: он спустил его с лестницы. Вовсе не с намерением убить или с иным злым чувством, но в состоянии некоторого психологического аффекта, как говорят адвокаты. Обстоятельства были исключительные, и оправдывали поступок Фланнери. Но профессор, как иностранец, мало смыслил в американских обычаях и потому рассердился.

Эту ночь профессор не был в Весткотте, но на следующий день он появился в меблированных комнатах миссис Мелдун в сопровождении мсье Жюля, известного ресторатора с Седьмой Авеню, и мсье Рено, занимающего важный пост гарсона в высоком учреждении мсье Жюля.

– Насчет пинка, – сказал профессор, – я ничего не имею против. Меня выталкивали не раз. Удар джентльмена я принимаю, я отмщаю. Не будем говорить об этом, мадам Мелдун! Я ничего не говорю про этот удар, но о блохах! Ах, мои бедные блохи! Простите мои слезы, мадам Мелдун!

Профессор вытер глаза платком. Его приятели смотрели серьезно и торжественно и похлопывали его по плечу: – Ах, мой бедный Альфонс, блохи! Бедные маленькие блошки! – восклицали они.

– За блох я требую возмещения! – сердито воскликнул профессор. – Как это у вас говорится? Я хочу награду. Награду я должен получить. Зачем тогда я привозил умных ученых блох в эти Соединенные Штаты? Для того, чтобы их здесь уничтожили? Для того, чтобы всякий Фланнери умерщвлял их порошковым пистолетом? Для того разве я учил, воспитывал, любил и лелеял этих блох? Для того я оставил жену, свою patrie, и эмигрировал себя и свои блохи из милой далекой Франции? Нет, мой Жюль! Нет, мой Жак! Нет, мадам! Ах, у меня сердце разбито!

– Успокойтесь, профессор, – сдержанно заметила миссис Мелдун, – не надо плакать. Какой толк убиваться над пролитым молоком? Если они сдохли, ничего не поделаешь. Я бы не заплакала даже при виде миллиона дохлых блох.

– Американских блох – нет! – горячо возразил профессор. Ирландских блох – нет! Блох en naturell – нет! Но ученых блох из la belle France? Блох, которых я любил и учил, считал, как своих сестер, своих дорогих возлюбленных невест? Блох, которые имели честь давать спектакль перед коронованными особами в Испании; которые переехали через океан; которые видели так много стран и государств? Ах, мадам Мелдун, это не обыкновенные простые блохи. Какое несчастье! Что я могу сказать? Ничего! Что я скажу о моем треснувшем сердце? Ничего! Но за этих блох, за этих бедных умерших блох, невинных, беспомощных, таких дорогих, за них должен меня вознаградить мсье Фланнери.

Миссис Мелдун удивленно уставилась на профессора.

–Что? Вы хотите заставить бедного Майка Фланнери заплатить уйму денег за этих негодных блох, которых он умертвил, когда у него колени вспухли, как от оспы. Я уже не говорю о других жильцах – воскликнула она.– Мне стыдно за вас, профессор! Привозить в Америку блох и выпускать их на свободу! Вы должны отказаться от этого, мистер профессор, если вы не хотите опозорить бедную вдову, которой теперь всякий сможет сказать: Зачем вы пустили к себе этого «даго» с блохами?

Профессор и его друзья молча выдержали эту атаку и встали.

– Будьте так любезны, вежливо сказал профессор, – передать мсье Фланнери ультиматум мсье профессора Джоколино. Я привез в Соединенные Штаты одну сотню ученых французских блох. Я не говорю об их потомстве. Сколько там его было один миллиард, два миллиарда я не знаю, оставим это. Я так добр, что дарю мсье Фланнери это потомство. Но за сотню дрессированных французских блох он должен уплатить. Один доллар за каждую блоху должен уплатить, этот Фланнери! Это мой ультиматум, да! Я приеду в воскресенье в час с половиной. Деньги этого Фланнери должны быть готовы или я буду преследовать его по закону. Довольно!

Трое французов раскланялись и удалились. Целых пять минут сидела миссис Мелдун неподвижно, потом встала и отправилась в кухню. В конце концов, дело касалось Фланнери, а не ее, но она предпочла бы, чтобы профессор переговорил с Фланнери сам, а не через нее.

– Жулье! – воскликнул Фланнери, когда миссис Мелдун передала ему требование профессора. – Разумеется, я их передушил, этих ученых гадин, миссис Мелдун, и готов уплатить за убытки. Но, разумеется, не сто долларов, мадам! Разве когда-нибудь хоть один ирландец платил за блох! Неделю тому назад Майк Фланнери не дал бы и доллара за всех блох в мире! Но долг – это такая лошадь, на которой человек должен ездить, хочет он этого или не хочет.

Чем больше Майк думал об уплате ста долларов за сто дохлых блох, тем меньше это ему нравилось и тем больше он задумывался. Нельзя отрицать, что один доллар – умеренная цена за блоху, прошедшую все тонкости дрессировки. Вряд ли человек сможет, взяв простую блоху, обучить ее всем наукам, внушить ей хорошие манеры, научить ее танцевать и так далее дешевле, чем за доллар. Но сто долларов-большие деньги. Если бы дело было в одной блохе, Фланнери не стал бы спорить, но выложить сотню долларов за блох – бессмыслица. Он не мог поверить, что блохи стоят таких денег, и решил узнать рыночную цену на дрессированных блок. Но оказалось, что на рынке их не продают. Он только узнал, что правительство Соединенных Штатов провело когда-то через конгресс закон о стоимости насекомых. Он прочел в таможенном уставе, что пошлина на насекомых (не в сыром виде) 1/4 цента за фунт и 10%, ад валорем [Ad valorem (лат.)– со стоимости].

Найдя эту строчку в книге, Майк Фланнери, сидевший за конторкой в своем помещении на станции, нахмурился; потом расправил морщины, ухмыльнулся, захлопнул книгу и сунул ее в карман. Он был готов ко встрече с профессором.

– Добрый день, – сказал он весело, входя в воскресенье в маленькую гостиную, где сидел профессор со своими земляками. – Я пришел уплатить вам сто долларов, о которых мне говорила миссис Мелдун.

Профессор поклонился и ничего не ответил. Два джентльмена с Седьмого Авеню тоже поклонились и ничего не ответили.

– Я рад, что вы об этом заговорили, – добродушно продолжал Фланнери, – потому что для Фланнери платить долги чести одно удовольствие, и я бы не вспомнил о долге, не напомни о нем вы. Я думал, что это простые невоспитанные блохи, профессор!

– О, нет! – воскликнул профессор. – Очень воспитанные блохи! Ученые, мудрые блохи!

– Вот как! – сказал Фланнери. – И все до единой прибыли из Франции, профессор? Не так ли?

– Настоящие французские блохи, – объяснил профессор, – из Парижа. Импортные блохи.

– И подумать только, что вы всю дорогу везли их при себе, профессор! Ведь вы везли их при себе?

– Разумеется! – воскликнули все трое.

– И подумать только, что одна блоха стоит целый доллар! Ведь не могут не быть сырые блохи по такой цене, профессор?

– Нет, конечно, нет! – хором ответили трое.

– Итак: значит, не сырые и импортированные профессором! Удивительно странно, профессор, что я вчера прочел кое-какие законы о таких вещах, профессор! Вот она, эта книжка!

Фланнери вытащил сборник таможенных тарифов, разложил его на коленях и стал перелистывать.

– «Рогатый скот моложе одного года – два доллара с головы. Всякий иной, стоимостью ниже четырнадцати долларов, три доллара семьдесят пять центов за голову; при стоимости свыше четырнадцати долларов – двадцать семь с половиной процентов», – читал Фланнери. – Конечно, блох нельзя отнести к рогатому скоту, профессор! Также не подходят они к свиньям, пошлины на которых один доллар пятьдесят центов за штуку. Я знаком с блохами и могу подтвердить, что их отличит всякий, даже не специалист. Также их нельзя отнести к «лошадям и мулам» и к «овцам». Некоторых можно было бы, пожалуй, отнести к статье: «Все другие живые существа, особо не поименованные, двадцать процентов стоимости», но здесь нет специальных указаний о блохах. «Рыбы», – читал Майк. – Тоже нет. Какие же блохи рыбы?

Он перевернул несколько страниц и продолжал чтение удивительнейшего списка предметов, охватывающих все, что может понадобиться человеку. Трое французов сидели на кончиках стульев, нетерпеливо слушая его монотонное чтение.

–Хо, хо! Наконец-то!– воскликнул Фланнери.– Вот оно! Насекомые (не в сыром виде) – четверть цента с фунта и десять процентов ад валорем. Что это значит «ад валорем», я не знаю, но это замечательный тариф. Кто бы мог знать десять лет тому назад, что профессор Джоколино приедет в Америку с сотней ученых блох (не сырых) в складках своего портпледа? Но конгресс – молодчина, он все предусмотрел. «Никаких даровых блох! – говорит он. – Посмотрите на бедных американских блох, сырых и неученых, и посмотрите, какую страшную борьбу ведут они, соперничая с европейскими, азиатскими и африканскими блохами! Долой дешевых привозных блох! – сказал конгресс. – Защитите бедное американское насекомое. Четверть цента с фунта, да еще десять процентов „ад валорем“ на европейских блох!»

Майк Фланнери потрясал книгой, а три джентльмена, слушавшие его горячую речь, вскочили в нетерпении.

– Вот что сказал конгресс! – объявил Фланнери, обращаясь к профессору. – Но тут поднялся сенатор от Калифорнии! «Стойте! – сказал он. – Погодите! Это хорошо для Востока, который может прожить без блох, но калифорнийцы обожают их, как родных братьев. Мы требуем беспошлинного ввоза блох!» Тогда поднялся сенатор от Нью-Йорка. «Я не возражаю против плана беспошлинного ввоза сырых блох, – сказал он, – раз в них существует потребность, как утверждает мой уважаемый коллега с Запада. Какое удовольствие имели бы наши национальные собаки, не будь блох? Но я подумал о семидесяти трех театрах, расположенных по Бродвею. Пострадают ли увеселительные заведения метрополии от привоза миллионов дрессированных блох из Европы? Неужели Шекспир, Веласкес и Моу лишатся заработка из-за нищих блошиных театров, приезжающих на Европы? Нет! Я настаиваю, чтобы тариф был снижен для насекомых до четверти цента с фунта и десять процентов ад валорем, – говорит сенатор, что даст возможность собакам получать сырых блох в любом количестве и уничтожить конкуренцию между дрессированными блохами с большей оперой и цирком Барнума». И так было постановлено, – закончил свою речь Майк Фланнери.

Мсье Жюль нервно взглянул на часы.

–Не беспокойтесь,– сказал Фланнери. Спешить некуда. Я поджидаю одного друга, который дока насчет тарифов. Его зовут О'Холлоран. Он второй помощник младшего следователя по расследованию дел о контрабанде, беспошлинном ввозе и взимании налогов в пользу Соединенных Штатов. Я счел за лучшее пригласить его разрешить мои сомнения насчет настоящей стоимости профессорских блох. Я сомневался, может быть, один доллар-недостаточная цена за привозную ученую блоху, так что я обратился к Холлорану. «Это легко установить,– ответил он,– потому что цена их занесена в таможенные книги Соединенных Штатов в то время, когда профессор уплатил за них ввозную пошлину! Я пороюсь, посмотрю, сколько он за них уплатил пошлины».– «Но, может быть, профессор совсем ничего за них не платил?» – говорю я. «Не может быть, – отвечает он, – потому что если он не совсем глупый человек, то заплатил в свое время, иначе ему не миновать штрафа и тюремного заключения». Я загляну к вам в воскресенье в четыре часа, – сказал О'Холлоран, и сообщу вам, что узнал; надеюсь, что пошлина уплачена сполна, потому что, если профессор утаил блох при досмотре, я вынужден буду по долгу службы арестовать профессора и…. Фланнери замолк и прислушался.

– Кажется, пришел поезд из города, – сказал он. – Наверное, О'Холлоран приехал. Профессор поднялся, а за ним двое друзей, которые пришли помочь ему донести до банка сто долларов. Профессор стал хлопать себя по карманам.

– Mon Dieu! – воскликнул он и все трое начали оживленно разговаривать, выпаливая не меньше трехсот слов в минуту. Потом профессор обратился к Фланнери:

– Я сейчас вернусь! – сказал он. – Я потерял одну очень ценную вещь: портрет моей дорогой матери. У меня его украли негодяи! Я иду в полицию. Скоро я вернусь.

И, не ожидая ответа, профессор выбежал из комнаты.

Больше его не видели ни миссис Мелдун, ни Майк Фланнери.

– И подумать только, что я до сих пор голосовал за свободный ввоз – сказал Майк вечером миссис Мелдун. – Но теперь я одумался. Я вижу, что покровительственные пошлины нам нужны, миссис Мелдун, мадам!

Триста слов

Председатель «Междугородной Железнодорожной Компании Экспрессов» прежде всего подавлял своим величием отчасти благодаря силе характера, отчасти же благодаря занимаемому им посту и уменью приказывать. В своей узкой сфере он был даже могущественнее президента Соединенных Штатов, потому что не только руководил операциями «Междугородной Железнодорожной Компании Экспрессов», но и издавал для нее законы. Он мог одним своим росчерком перевернуть всю систему операций по всей дороге так же легко, как совет министров, скажем, мог ввести сокращенные наименования для государственных департаментов. Он сидел в главной конторе Компании во Франклине и говорил: «это надо будет сделать». И во всех пригородах, где имелись отделения и конторы Компании, распоряжение его вводилось циркулярно под угрозой немедленного отстранения от службы. Даже Фланнери, по природе мало склонный к подчинению, в своем Весткотте почесывал свои рыжие волосы, ворчал, но приказы все же выполнял.

Однажды утром в кабинет председателя вошел старый Симон Гратц и уселся в свободное кресло; его ворчливое сопенье уже с давних пор действовало на нервы председателя, как скрежет пилы, и он немедленно приготовился противоречить Гратцу, невзирая на причину его недовольства.

Симон Гратц был недоволен упрощением правописания. Он протянул газету председателю и пожелал знать, что тот думает о таком обрезании хвостов у добрых старых английских слов тупым перочинным ножом официальных распоряжений, о разрушении и засорении языка, о превращении его в какой-то жаргон или в болтовню женщины без двух передних зубов.

Случалось, что председатель не знал заранее, в чем будет убеждать его Симон Гратц, попадал впросак и начинал возражать, а потом оказывалось, что Симон Гратц делал то самое предложение, о котором подумывал председатель, но отказываться от своих слов он уже не мог и должен был возражать сам себе. Об упрощенном правописании он был готов спорить с Гратцем, так как тоже прочел газету. Раз Гратц возражал против, председатель должен был защищать реформу правописания.

– Что я думаю? – сказал он. Я думаю, что это величайшая реформа, небывалый шаг вперед по пути прогресса. Вот что я думаю. Это революция. Вот что я думаю, мистер Гратц!

Он откинулся в кресло и стукнул кулаком по столу в подкрепление своих слов. Мистер Гратц засопел. Он придерживался консервативных взглядов, так как был крупным акционером Компании. Его сопенье было похоже на дыханье разъяренного быка. Однако, президент не смутился и сказал: «Ба».

– Я вам скажу, что это такое, – заговорил Гратц, наклоняясь к председателю через стол, – это идиотизм…

– Не говорите так! – воскликнул м-р Смаллей. – Я не хочу выслушивать таких слов. Что вы понимаете в английском языке? «Гратц»! Хорошенькая фамилия для человека, претендующего на звание эксперта по английскому правописанию! Разве я не знаю вашей биографии, мистер Гратц? Разве я не знаю, что вы сократили свою фамилию, а настоящая ваша фамилия Гратценшейнбургер? И вы еще имеете смелость осуждать нашего президента и передовых талантливых людей страны за то, что они собираются выбросить несколько бесполезных букв в трехстах словах! Я вам говорю, что эту реформу давно следовало бы провести. Да, давно! Теперь век деловых людей, мистер Гратц, и как вас там дальше! Да, сэр! И вы сами, как деловой человек, должны приветствовать эту реформу, придуманную лучшими учеными для облегчения работы деловых людей.

– Да вы посмотрите на них! – взвизгнул м-р Гратц, тыча пальцем в список трехсот урезанных слов и размахивая газетой перед носом мистера Смаллей. – Прогресс? Это анархия! Безобразие! Рубить хвосты у слов, как у собак.

Мистер Смаллей не настолько интересовался вопросом о сокращении слов, чтобы изучить его помимо краткой газетной заметки. Он даже не прочел всего списка из трехсот слов. Но теперь он заинтересовался. Сокращенное правописание стало теперь так близко его сердцу, что он вырвал газету из рук Гратца и пробежал список слов.

– Прогресс! Да, прогресс! Вот настоящее слово! – воскликнул он. – И это по мне! Здесь сказался дух Америки, реформу должен приветствовать каждый, если он только не ископаемое!

Это был деликатный комплимент мару Гратцу, но тот так привык получать комплименты от м-ра Смаллея, что не выразил признаков удовольствия, только еще больше покраснел и надулся.