Голоса времени

Джеймс Баллард

Голоса времени

Полная коллекция рассказов. Том 1

J. G. Ballard

THE COMPLETE SHORT STORIES

volume I

Copyright © 2001 by J. G. Ballard.

All rights reserved

© С. Самуйлов, перевод на русский язык, 2026

© Г. Соловьева, перевод на русский язык, 2026

© О. Макеева, перевод на русский язык, 2026

© Г. Шокин, перевод на русский язык, 2026

© А. Бурцев, перевод на русский язык, 2026

© М. Пчелинцев, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Введение

Рассказы – мелочь в казне беллетристики, недостойная внимания при наличии такого богатства, как романы, переоцененная валюта, зачастую оборачивающаяся фальшивкой. В своих лучших проявлениях – у Борхеса, Рэя Брэдбери и Эдгара Аллана По – рассказ отчеканен из драгоценного, отливающего золотом металла, блеск которого навсегда останется в глубине кошелька вашего воображения.

Я всегда ценил и ценю рассказы. Мне нравится такое их свойство, как фотографичность, способность сфокусироваться на одном предмете, одной теме. Они полезны тем, что позволяют опробовать идеи, развиваемые затем в романах. Наметки почти всех моих романов появились вначале в рассказах – читатели «Хрустального мира», «Автокатастрофы» и «Империи Солнца» найдут в этом сборнике семена, из которых они выросли.

Во времена, когда я только начал писать, пятьдесят лет назад, рассказы пользовались огромной популярностью, и некоторые газеты каждый день публиковали новый рассказ. К сожалению, на мой взгляд, сегодня люди утратили умение читать рассказы, что, возможно, является реакцией на несуразные, затянутые телевизионные сериалы.

Молодые писатели, включая меня самого, всегда рассматривали свои первые романы как своего рода тест на зрелость, но многие публикуемые сегодня романы выглядели бы лучше, будь они переработаны в рассказы. Любопытно, что при наличии большого числа отличных рассказов отличных романов крайне мало.

Рассказ тем не менее выживает, особенно в научной фантастике, которая максимально использует свою близость к народной сказке и притче. Многие из рассказов в этом сборнике впервые печатались в научно-фантастических журналах, хотя тогдашние читатели громко жаловались, что они не имеют к научной фантастике никакого отношения.

Но меня больше интересовало реальное будущее, приближение которого я видел, и меньше – будущее изобретенное, которое предпочитает научная фантастика. Что и говорить, будущее – территория опасная и предельно заминированная, оно имеет склонность оборачиваться и кусать вас за лодыжки, когда вы просто делаете шаг вперед. Недавно один корреспондент указал мне на то, что сочиняющие поэзию компьютеры в «Алых Песках» работают на лампах, и спросил, почему в будущем у людей нет персональных компьютеров и пейджеров?

Я смог лишь ответить, что «Алые Пески» помещены вовсе не в будущее, а в некое воображаемое настоящее. Это относится ко всем рассказам в сборнике и почти ко всему прочему, что я написал. Что же касается парового компьютера и ветряного телевизора…

Это уже идея для рассказа.

Дж. Г. Баллард2001

Author’s Note. Первая публикация в авторском сборнике рассказов The Complete Stories of J. G. Ballard, 2001.

Перевод С. Самуйлова

Предисловие к сборнику «Алые Пески»

«Алые Пески» – мое представление о том, каким будет будущее. Странный парадокс: почти вся научная фантастика, какие бы далекие времена и места она ни описывала, на самом деле – о настоящем. Очень немногие пытались вообразить уникальное, замкнутое в себе будущее, в котором нет предостережений для нас. Быть может, именно из-за этого предостерегающего тона научная фантастика так часто рисует будущее неправдоподобно мрачным. Даже небеса его подобны аду обычных людей.

Алые Пески, напротив, представляют собой место, где я бы с удовольствием поселился. Когда-то я описал этот залитый светом пустынный курорт как экзотический пригород собственного сознания, и нечто в слове «пригород» – произнесенном тогда с пренебрежением – убеждает меня теперь, что я напал на верный след в погоне за послезавтрашним днем. Когда сельская местность скрывается под соусом химикатов, а города представляют собой не более чем изящное оформление дорожных развязок, пригороды, наконец, вступают в свои права. Их небеса шире, воздух щедрее, и часы там не так спешат.

Алым Пескам досталось больше законной доли снов и иллюзий, страхов и фантазий, но в этой рамке они не столь ограничены. Кроме того, мне нравится думать, что она делает честь таким полузабытым добродетелям, как лоск, пыл и своеобразие.

Где расположены Алые Пески? Полагаю, их духовный дом лежит где-то между Аризоной и пляжем Ипанема, но в последние годы я с радостью видел, как они прорываются и в других местах: прежде всего, на тех трех тысячах миль сплошного города, протянувшегося от Гибралтара до берега Глифады вдоль северного побережья Средиземноморья, где Европа каждое лето лежит ничком, подставляя спину солнцу. Эта позиция, разумеется, фирменный знак Алых Песков. Дело не только в том, что никому не приходится работать, но и в том, что работа, по большому счету, есть игра, а игра в конечном счете – работа.

Первый из этих рассказов – «Прима Белладонна» – был и первым из моих опубликованных рассказов, семнадцать лет назад. Образ пустынного курорта с тех пор оставался на удивление постоянным. Я с оптимизмом ожидаю, когда он материализуется вокруг меня.

Дж. Г. Баллард1975

Preface. Первая публикация в авторском сборнике рассказов Vermillion Sands, 1975.

Перевод Г. Соловьевой

Прима Белладонна

Из цикла «Алые Пески»

С Джейн Кирацилидис жизнь свела нас в пору Застоя, когда мир окатила волна лени, летаргии и блаженной апатии, свойственной жаркому лету, которое растянулось на целое незабвенное десятилетие. Полагаю, именно время во многом повлияло на то, что произошло между нами. Сейчас мне с трудом верится в то, что я некогда был способен вести себя настолько глупо и безрассудно – но, с другой стороны, возможно, всему виной влияние Джейн.

Говорили о ней разное, но все единодушно сходились в одном: она была красавицей, пускай и смешанных кровей. Сплетни Алых Песков быстро окрестили ее «мутанткой» из-за безупречной кожи, отливавшей червонным золотом, и глаз, формой походивших на скарабеев. Но эти мелочи не отпугивали ни меня, ни моих приятелей, Тони Майлза и Гарри Дивайна, – которые, к слову, с тех пор оценивают своих жен довольно критически.

Тем летом мы коротали время сидя в тени на просторном балконе моей квартиры, расположенной неподалеку от Бич-Драйв, потягивали пиво на первом этаже моего цветочно-музыкального магазина и развлекались игрой в японские шашки го под долгие пустопорожние разговоры. Кроме меня, никто из нас не имел серьезной работы. Гарри считался архитектором, Тони Майлз иногда продавал туристам керамику, а я обычно каждое утро проводил пару часов в магазине, оформляя иностранные заказы и попивая пиво.

В одно особенно жаркое утро, едва я упаковал нежную мимозу-сопрано, заказанную Гамбургским хоровым обществом, с балкона позвонили.

– Магазин музыкальной флоры Паркера? – спросил голос Гарри. – Ты там, похоже, совсем заработался. Иди наверх, мы с Тони хотим кое-что тебе показать.

Поднявшись, я увидел, что оба они скалятся, как псы на мозговую кость.

– Ну, где это ваше «кое-что»? – полюбопытствовал я.

Тони слегка приподнял голову.

– Вон… – Он едва заметно кивнул на гостиницу напротив и предупредил: – Только осторожнее, дырку не прогляди.

Я не спеша уселся в свое кресло и обвел дом взглядом.

– На пятом этаже, – процедил Гарри, почти не размыкая губ. – Прямо напротив, слева от балкона. Ну как, стоит посмотреть?

– Фантастика… – отвечал я, внимательно разглядывая ее. – Любопытно, на что она еще способна?

Гарри и Тони благодарно вздохнули в унисон.

– Как тебе? – спросил Тони.

– Явно не мой типаж, вам и карты в руки. Идите к ней оба, поставьте в известность, что она без вас жить не сможет.

Гарри издал тяжелый вздох.

– Разве тебе не очевидно, что она – поэтическая, роковая, точно вышедшая из древнего моря конца времен? Возможно, она – ангел…

По комнате, двигая стулья, прохаживалась женщина. За исключением огромной шляпы с металлическим отливом, на ней ничего не было. Даже в тени комнаты ее бедра, формой напоминающие лиру, отливали золотом. Она выглядела живым созвездием.

Никогда еще Алые Пески не видали ничего подобного.

– К ней нужен тонкий подход, – продолжал Гарри, разглядывая свою банку с пивом, – робкий, почти что мистический. Натиск и хватка тут не помогут.

Женщина нагнулась открыть чемодан, демонстрируя внутреннюю сторону бедер столь бесстыдно, что даже широкие поля шляпы словно бы смущенно затрепетали поверх ее лица. Потом она вышла на свой балкон – и, конечно, заметила, что мы за ней следим. Вернувшись к себе, она задернула шторы.

Мы откинулись на спинки стульев и задумчиво посмотрели друг на друга, словно триумвиры, решающие, как поделить империю, стараясь не говорить лишнего, одним глазком высматривающие возможность схитрить.

Пение послышалось пять минут спустя.

Поначалу я решил, что нарушился баланс щелочной среды у трио азалий, но частоты показались мне чересчур высокими. Звук, тонкое тремоло, идущее невесть откуда, напрочь выбивался за пороги восприятия и сверлил затылок.

Гарри с Тони мрачно воззрились на меня.

– Твой цветник всполошился, – заметил Тони. – Утихомирь сходи, что ли.

– Это не цветы, – ответил я. – Они так не могут.

Звук становился все громче, затылок отзывался на него явственным треском. Я уже собирался спуститься в магазин, но тут Гарри и Тони вдруг повскакивали с кресел и вжались в стену.

– Господи, Стив! Ты погляди! – завопил Тони, с ужасом тыча в сторону столика, в который я уперся рукой. Я и глазом не успел моргнуть, как он поднял кресло и обрушил его на стеклянную столешницу.

Поднявшись, я выгреб из волос осколки.

– Ты что, перегрелся, черт бы тебя взял?!

Тони внимательно изучал то, что минуту назад было столом. Гарри, приблизившись, осторожно взял меня за руку.

– Он был совсем рядом. Как ты, в порядке?

– Смылся, – мрачно сказал Тони. Столь же тщательно он изучил пол балкона, затем свесился через перила и посмотрел вниз.

– Так что же тебе примерещилось? – спросил я.

Гарри уставился на меня в упор.

– Ты что, не видел? Он был дюймах в трех от тебя… королевский скорпион величиной с омара. – Он утомленно опустился на ящик из-под пива. – Даже цветы испугались. Звук совсем прекратился – слышишь?

Когда они ушли, я прибрался и выпил еще пива. Я мог поклясться, что никакого скорпиона на столе не было.

С балкона напротив за мной наблюдала та женщина, теперь уже – не совсем нагая, в халатике из легкой, переливчато мерцающей ионизированной ткани.

На следующее утро я узнал, кто она. Тони и Гарри с женами направились на пляж, вероятно обсуждая вчерашнее происшествие со скорпионом, я же работал в магазине, настраивая с помощью увиолевой лампы огромную Паукообразную Орхидею. Это сложное растение с нормальным диапазоном в двадцать четыре октавы, как и любой певчий цветок, без должного ухода впадало в невротические широтные реверберации, а такое дьявольски непросто выправить. Как самый старый цветок в ассортименте, она, разумеется, оказывала отрицательное влияние на прочие растения. Когда я по утрам открывал магазин, там стоял гвалт, словно в палате для буйных, но стоило чуть подкормить Паукообразную Орхидею и разобраться с кислотностью, как все другие растения улавливали ее сигналы и постепенно утихомиривались. На два такта, на три четверти, многоголосие – все приходило к гармонии.

В неволе по всему свету жило не более десятка настоящих Паукообразных Орхидей, прочие, как правило, либо не пели, либо прививались от двудольных растений, так что мне, честно говоря, очень с ней повезло. Этот магазин я купил за пять лет до знакомства с Джейн у Сэйерса, наполовину оглохшего. За день до отъезда он вывалил все растения с признаками вырождения в мусорный контейнер на заднем дворе. Опустошая баки с отбросами, я наткнулся на Паукообразную Орхидею – она пышно разрослась на субстрате из морских водорослей и губок.

Я так и не узнал, с чего вдруг Сэйерс решил ее выкинуть. До переезда в Алые Пески он служил куратором старой консерватории в Кью, где впервые вывели поющие растения. Там он работал под руководством самого Менделя. Именно Мендель – тогда он был начинающим ботаником двадцати пяти лет от роду – обнаружил в лесах Гайаны первую Паукообразную Орхидею. Она получила свое название, собственно, из-за того, что ее цветки опыляет гигантский паук, одновременно откладывая яйца в их мясистые почки. Привлекают его при этом, или, по настойчивому утверждению Менделя, гипнотизируют, звуковые колебания, испускаемые чашечкой цветка в период опыления. Первоначально Паукообразные Орхидеи излучали лишь несколько случайных частот, но, скрещивая их, а также искусственно пролонгируя стадии опыления, Менделю удалось вывести гибрид на полные двадцать четыре октавы.

Но в самый разгар главного труда жизни Мендель, совсем как Бетховен в свое время, совершенно оглох, потеряв возможность слышать растения. Правда, он наловчился понимать музыку цветка, лишь только глядя на него. Но, как ни странно, потеряв способность хоть что-то различать из звуков, Мендель напрочь отказался смотреть на открытую им орхидею.

И в то утро мне показалось, что я понял причину этого.

Орхидея неистовствовала. Сначала она отвергала подкормку, так что мне понадобилось промыть ее струей фторальдегида. Затем она стала испускать ультразвуковые колебания, что неизменно влекло за собой бесчисленные жалобы всех окрестных собачников. А под конец она попробовала разрушить свой резервуар резонансным ударом.

Шум в магазине стоял невообразимый, так что я чуть было не решил усыпить все растения, а потом разбудить по одному – сущий кошмар, если учесть, что у меня было восемьдесят резервуаров, – когда вся эта какофония вдруг стихла до едва слышного шелеста.

Я оглянулся и увидел, что в магазин явилась вчерашняя женщина с золотистой кожей.

– Доброе утро, – сказал я. – Похоже, вы пришлись им по вкусу.

Комплимент ей явно польстил, и она засмеялась.

– Здравствуйте. А что, они вели себя дурно?

Черный пляжный халат придавал более нежный и мягкий тон ее коже, но я не мог оторвать взгляда от ее глаз. Их густо затеняли широкие поля шляпы, и все-таки – они буквально сияли!

Покачивая своими фантастическими бедрами, она направилась к вазону с гибридными папоротниками и остановилась, не отрывая от них взгляда. Папоротники потянулись к ней, их голоса завели страстную мелодию.

– Разве они не прелестны? – негромко сказала она, поглаживая листья пальцами. – Им так нужна любовь. – Низкий тембр голоса, хрипловатый, похожий на шорох разворошенного прохладным бризом песка, превращал ее речь в музыку.

– Я только что прибыла в Алые Пески, – продолжала она, – и в моем номере мертвая тишина. Возможно, если бы я приобрела цветок, пусть даже один, я бы не чувствовала себя так одиноко.

Я не мог оторвать от нее взгляда.

– Разумеется, – ответил я сухо, с сугубо деловым видом. – Любите что-нибудь яркое? К примеру, этот болотный самфир с Суматры? Высокородное меццо-сопрано, он того же стручка, что и Прима Белладонна с Вагнеровского фестиваля в Байройте[1].

– Нет, – сказала она, – у него слишком равнодушный ко мне вид.

– Может быть, подойдет вот эта лютневая лилия из Луизианы? При умеренной подаче сернистого газа она исполняет прелестные мадригалы. Сейчас я покажу, как это делается.

Она меня не слушала. Сложив ладони, словно на молитве, шагнула к прилавку с Паукообразной Орхидеей.

– Как она прекрасна… – произнесла женщина. Взгляд ее был прикован к пышным усикам, желто-пурпурным, свисающим из чашечки испещренного алыми полосками цветка.

Я тоже подошел к прилавку и включил усилитель. Орхидея тут же ожила. Листья стали яркими и упругими, чашечка цветка набухла, лепестки туго натянулись. Орхидея издала несколько резких отрывистых звуков.

– Она прекрасная, но недобрая, – сказал я.

– Недобрая? – повторила женщина. – Нет, всего лишь гордая.

Подойдя поближе, она заглянула в огромную чашку цветка, дрожавшего от гнева. Орхидея затряслась еще сильнее, шипы на стебле угрожающе изогнулись.

– Осторожно, – предупредил я. – Она ощущает даже самые слабые звуковые колебания.

– Тише! – Женщина подняла ладонь. – Похоже, она хочет петь.

– Это лишь тональные обрывки, – объяснил я. – Настоящую музыку она не исполняет. Я ее использую исключительно как камертон для…

– Послушайте! – она схватила меня за руку и крепко сжала.

И тут голоса всех моих растений слились в единый хор, однако один голос, самый сильный, перекрывал их. Поначалу он был тонок и пронзителен, как флейта-пикколо, потом звук запульсировал, приобрел глубину и, наконец, вырос до мощного баритона, поведшего за собой весь хор.

Никогда прежде я не слышал пения Паукообразной Орхидеи и вот теперь внимательно прислушивался к ней. Внезапно я ощутил что-то вроде легкого солнечного ожога и, оглянувшись, увидел, как пристально смотрит на растение женщина. Кожа ее буквально раскалилась, а глаза полыхали. Орхидея тянулась к ней, чашечка цветка была вскинута, листья напоминали окровавленные клинки.

Я быстро обошел резервуар и включил подачу аргона. Орхидея заскулила, и в магазине снова поднялся чудовищный гам: общий диссонанс оборванных нот и голосов, срывающихся с верхних «до» и «ля». Но вскоре все успокоилось, и тишину нарушал только едва слышный шелест листьев. Женщина оперлась на край емкости, перевела дыхание, кожа ее потускнела, глаза угасли. Все еще тяжело дыша, она спросила:

– Зачем вы ее выключили?

– Извините, – ответил я, – но у меня здесь товара на десять тысяч долларов, а такая буря эмоций на дюжину тональностей вполне способна погубить иные цветы. Большинство моих растений не предназначено для исполнения опер.

Она следила, как из чашечки цветка сочится газ, как один за другим обвисают листья, бледнея на глазах.

– Сколько она стоит? – спросила женщина, расстегивая сумочку.

– Орхидея не продается, – ответил я. – По правде сказать, я сам в толк не возьму, как это она сумела взять такие октавы…

– Тысячи долларов хватит? – спросила она, не сводя с меня глаз.

– Нет, – повторил я. – Без нее я не смогу настраивать другие растения. И потом, – добавил я, силясь выдавить улыбку, – орхидея погибнет спустя десять минут после того, как ее вытащат из оранжереи. Да и все эти баллоны с трубопроводами будут странно выглядеть в вашем номере.

– О да, – согласилась она и неожиданно улыбнулась в ответ. – Я повела себя глупо.

Бросив последний взгляд на орхидею, женщина не торопясь направилась к секции с произведениями Чайковского, весьма популярными у туристов. Прочитала первую попавшуюся этикетку:

– «Патетическая симфония». Я ее возьму.

Я упаковал скабию, уложил в коробку буклет с инструкцией, по-прежнему не сводя с покупательницы взгляда.

– Не переживайте вы так, – засмеялась она. – Я никогда не слышала ничего подобного.

Я не переживал. Тридцать лет жизни в Алых Песках поневоле сужают кругозор.

– Надолго вы сюда? – полюбопытствовал я.

– Сегодня у меня первое выступление в клубе «Казино», – ответила она, добавив, что ее зовут Джейн Кирацилидис и она певица оригинального жанра. – Почему бы вам не прийти на мой концерт? – предложила она, и в глазах зажглись шаловливые искры. – Начало – в одиннадцать часов. Возможно, вам понравится.

На концерт я пришел. На следующий день Алые Пески уже полнились слухами. Джейн прогремела на всю округу. После концерта триста зрителей клятвенно заверяли друг друга, будто слышали все что угодно: от ангельских хоров под музыку небесных сфер до вульгарного свинга. Сам я относился к этому гораздо спокойнее, возможно, потому что мне приходилось слышать слишком много поющих растений. Однако теперь я знал, откуда взялся скорпион на моем балконе.

Тони Майлз услышал на концерте «Сент-Луи-блюз» в исполнении Софи Такер, а Гарри – Си-минорную мессу Баха-отца. Оба они заявились в магазин и, пока я занимался цветами, изливали на меня свои впечатления.

– Восхитительно! – кричал Тони. – Как это у нее получается? Можешь сказать?

– Гейдельбергская партитура! – исходил на восторг Гарри. – Подлинная, грандиозная… – Он презрительно глянул на цветы: – Ты не мог бы их заткнуть? Они дьявольски галдят.

Шум и вправду был страшный, и я, немного поразмыслив, понял причину. Паукообразная Орхидея совершенно разбушевалась. К тому времени, когда я сумел утихомирить ее, подав к корням соляной раствор, эта бестия успела загубить растений на триста с лишним долларов.

– Вчерашний концерт в «Казино» – сущие пустяки в сравнении с тем, что она устроила тут, – поведал я. – «Кольцо Нибелунгов» в аранжировке Стэна Кентона – и то это слабо сказано. Орхидея моя просто свихнулась! Бьюсь об заклад, она хотела убить ее.

Гарри смотрел, как судорожно сотрясаются листья орхидеи.

– Похоже, она настроена весьма воинственно. Но зачем ей убивать Джейн?

– Не в буквальном, понятное дело, смысле. Голос Джейн, вероятно, обладает обертонами, раздражающими чашечку цветка орхидеи. Остальные растения реагировали по-другому. Когда она к ним прикасалась, они ворковали, словно голуби.

Вдруг Гарри радостно охнул.

На улице ослепительно вспыхнул свет.

Я протянул Тони метлу:

– Вот, ловелас, держись за нее крепче. Мисс Кирацилидис умирает от желания с тобой познакомиться.

В магазин вошла Джейн, одетая в огненно-желтую юбку для коктейльных вечеринок и еще одну из своих шляпок. Я представил ее Гарри и Тони.

– Сегодня цветы молчат, – заметила она. – Что с ними стряслось?

– Чищу резервуары, – пояснил я. – Между прочим, мы все хотели поблагодарить вас за вчерашний концерт. А как вам понравились Алые Пески?

На лице ее появилась смущенная улыбка, и Джейн начала медленно прохаживаться по магазину. Как я и ожидал, она остановилась подле орхидеи и смерила ее долгим взором.

Я ждал, что она скажет, однако Гарри с Тони заговорили ее и поспешно увели наверх, в мою квартиру, где они с утра маялись дурью, сокращая запасы виски.

– Не желаете ли сегодня после концерта присоединиться к нашему обществу? – предложил Тони. – Мы собираемся на танцы во «Фламинго».

– Вы же оба женаты, – смутилась Джейн. – Вас не волнует собственная репутация?

– Так мы и жен возьмем с собой, – беззаботно ответствовал Гарри. – А ваше манто подержит Стив.

Потом мы сыграли в японские шашки. Джейн заявила, что раньше никогда в эту игру не играла, однако правила усвоила без труда. Когда она начала нас обыгрывать, я понял, что она жульничает. Конечно, не каждый день доводится сыграть в го с женщиной с золотой кожей и глазами-скарабеями, и все-таки меня это злило. Но Гарри и Тони, похоже, ничего не имели против.

– Она милашка, – сказал Гарри, когда Джейн ушла. – А игра все равно дурацкая. Так что кому на это не наплевать?

– Мне, – ответил я. – Она жульничает.

В ходе следующих трех-четырех дней магазин лихорадило: каждое утро Джейн являлась поглядеть на Паукообразную Орхидею, а для растения ее присутствие было совершенно невыносимо. И я ничего не мог поделать – орхидея была мне нужна для ежедневной поверки других цветков. Однако взамен правильных гамм Паукообразная Орхидея выдавала теперь лишь вой и скрипы. Меня тревожил не шум как таковой – на него пожаловалось не больше двух десятков человек, – но вред, причиняемый растениям. Исполнители музыки барокко стойко переносили испытание. У тех же, что были предназначены для современных композиций, вообще оказался иммунитет, но у пары дюжин романтиков полопались цветочные чашечки. На третий день с приезда Джейн я лишился всех исполнителей Бетховена и огромного количества Мендельсона и Шуберта.

Однако Джейн, похоже, не было дела до моих забот.

– Что с ними такое стряслось? – спросила она, разглядывая газовые баллончики и капельницы, кучей сваленные на полу.

– Наверное, вы пришлись им не по вкусу, – ответил я. – Точнее, Паукообразной Орхидее. Может, у мужчин ваш голос и пробуждает необычайные и чудесные видения, но орхидею он доводит до черной меланхолии.

Джейн захихикала.

– Чепуха! Отдайте ее мне, и я вас научу, как с ней обращаться.