Я жду тебя живым

Я молча скидываю рюкзак прямо на коробки с кафелем, рву с плечиков в служебном шкафу выданную три года назад фирменную жилетку. Дешевая синтетика трещит на груди, натягиваясь на ткань учительской блузки, но пуговицы все же выдерживают. Резинка для волос больно впивается в пальцы, пока я затягиваю их в максимально тугой, зализанный хвост — ничего не должно падать на глаза, когда придется лезть на верхние ярусы. — Давайте считать, — мой голос звучит ровно, перекрывая гул ламп. Я забираю из дрожащих Таниных рук планшет. — Начнем с дальних стеллажей, пойдем рядами, чтобы не двоиться. И вызовите грузчика Саню через рацию. Он вчера принимал последнюю машину, пусть вспомнит, куда поставил паллеты со смесями мимо маркера. Я пока открою таблицу возвратов за прошлый четверг. Там была жуткая пересортица с краской — могли просто вбить не тот артикул при списании.

Мы идем в гулкую темноту склада. Автоматический датчик движения ловит наше появление, и под потолком с задержкой в полсекунды вспыхивает мертвенно-белый свет, выхватывая из мрака штабеля гипсокартон. Холод бетона мгновенно обжигает подошвы тонких кожаных туфель, в которых я утром вела лекции. Спустя двенадцать часов непрерывного стояния на этом бетоне, когда база сошлась только после третьей пересортировки, я буквально вваливаюсь в прихожую, не чувствуя ног. Ключ проворачивается в замке со второго раза — пальцы мелко дрожат от усталости. Спина гудит тупой, ноющей болью где-то между лопаток, плечи свело так, что трудно сделать полный вдох.

Меня очень активно встречает Тея — она слышит щелчок замка еще на лестничной площадке. Двадцать пять килограммов безудержной радости врезаются мне в колени едва ли не раньше, чем я успеваю закрыть за собой дверь. Удар выбивает воздух из легких, но сил устоять хватает — лишь бы не придавить ее к обувнице. Мокрый нос настойчиво тычется в ладонь, требуя внимания, а хвост работает как промышленный вентилятор, сметая пыль с тумбочки и оставляя влажные следы на моих брюках. — Привет, моя хорошая, я тоже скучала, — шепчу я, зарываясь лицом в густую, чуть колючую шерсть на шее и вдыхая полной грудью. После недолгой прогулки мы возвращаемся домой.

В подъезде пахнет хлоркой и свежей выпечкой — кто-то из соседей снова пек булочки с корицей, этот запах всегда напоминает мне о детстве. Тея тяжело вздыхает на площадке перед лифтом: двадцать пять килограммов упрямства наконец-то устали бегать по лужам и теперь требуют заслуженной награды в виде дивана.

Квартира встречает нас тишиной, но это больше не звенящая пустота склепа. Теперь это просто тишина дома, где тебя ждут. Даня заходит следом, щелкает выключателем в коридоре. Теплый желтый свет заливает пространство, делая его живым.

Я с трудом разжимаю затекшие пальцы и отстегиваю карабин поводка. Тея тут же срывается с места, цокая когтями по ламинату, и летит к миске — проверять, не появилось ли там за время ее отсутствия чего-то поинтереснее сухого корма.

Я скидываю ненавистные туфли на каблуках прямо посреди коридора. Ноги отекли так, что ремешки оставили глубокие багровые борозды на распухших щиколотках; под ними кожа мертвенно-белая, а сами ступни кажутся чужими, отлитыми из воска. Хочется упасть прямо здесь, между разбросанными ботинками и мокрым собачьим носом, свернуться клубком на пыльном коврике и проспать следующие сутки без сновидений. Но телефон в заднем кармане джинсов вибрирует, обжигая бедро сквозь тонкую ткань. Резкий, пульсирующий сигнал тревоги — точно такой же, как гудение люминесцентных ламп на складе перед тем, как всё пошло не по плану. Я медленно тянусь к карману. На экране горит «Любимый». Руки снова начинают дрожать, но теперь уже от чистого, животного облегчения. Я хватаю трубку, прижимая ее к уху так сильно, будто боюсь, что сигнал исчезнет. — Алло! Привет… Что делаете? — Вышли подышать перед отбоем, — его голос звучит непривычно тихо, фоновый шум улицы почти полностью съеден какой-то военной связью. Остается только сухой треск и его дыхание. — Викусь, слушай меня внимательно.

Тревожность, которая держала меня за горло весь день ледяной рукой, отступает ровно на один удар сердца. Чтобы тут же вернуться с новой силой. — Вообщем, я завтра ухожу на задание, — говорит он ровным, командирским тоном, без которого я сейчас бы просто расплакалась. — Связи не будет неделю. Старлинги отключили, там ни у кого нет сети, вышки разбиты. Обещали провести скоро, но это «скоро» военным языком измеряется месяцами. Если что-то экстренное — тебе будет отписываться мой командир, Саня. Я дал ему твой номер. Так что не скучай. Записывай мне кружочки, буду смотреть, когда вернусь. Он делает паузу, переводя дыхание. Я слышу, как где-то рядом фыркает машина и скрипит гравий под тяжелыми берцами. — Сегодня ночью мы выдвигаемся.

Земля уходит из-под ног. Буквально. Я облокачиваюсь плечом о стену в коридоре, чтобы не сползти по ней на пол. Какое выдвижение? Куда? Где обещанный штаб? Теплое место с кофемашиной, рацией и графиком дежурств, куда я мысленно пересылала его каждое утро, пока сама мерзла на складе стройматериалов? Ночь. Лес или поле. Группа людей, которые уходят в неизвестность, откуда связь выдернута с корнем. — Андрюш… — голос сипит. — А… насколько серьезное? — Вика, — он смягчается, и в этой мягкости больше страха, чем во всех моих истериках. — Нормальное задание. Мы готовы. Все будет хорошо. Мне пора, построение через три минуты. Люблю тебя. Береги себя и собаку. — Подожди! — кричу я в пустоту, но короткие гудки уже бьют по барабанным перепонкам.

Тея подходит и кладет свою огромную голову мне на колено, заглядывая в глаза. Она чувствует мое состояние лучше любого психолога. Ее уши прижимаются назад, а хвост перестает вилять. Ладно. Соберись. Сцепить зубы. Слезы и истерики ничем не помогут. Они не вытащат его из леса, не починят эти чертовы старлинги и не отменят приказ. Истерика нужна была тогда, когда он подписывал контракт. Сейчас нужен холодный рассудок. У меня есть алгоритм выживания на эту неделю, спасибо педпрактике:

Дышать. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть.

Не звонить командиру каждые полчаса. Он там жизнью рискует, а не работает службой психологической поддержки для жен.

Написать девчонкам в универ, предупредить, что могу выпасть из жизни.

Купить запасной мешок корма. И успокоительного себе.

Записать этот дурацкий кружочек. Показать ему, что дома все стабильно. Что я жду.

Я опускаюсь на корточки, обнимаю Тею за мощную шею и глубоко вдыхаю запах ее шерсти. — Ну что, подруга, остаемся за старших? — говорю я ей в вислое ухо. — Неделя тишины. Справимся? Тея тяжело вздыхает в ответ и слизывает первую слезу, скатившуюся по моей щеке. На экране телефона открыт мессенджер. Я включаю камеру, пытаюсь улыбнуться, но получается кривой оскал загнанного зверя. Стереть. Еще раз. Включить. Сказать бодрым голосом: «Привет, родной! У нас тут дождь пошел, Тея впервые принесла мяч, а не сожрала его. Целую, люблю, возвращайся». Отправить. Пусть смотрит там, в своей темноте, зная, что здесь горит свет.

Глава 3

Вика

Сегодня у меня официальный выходной. Впервые за месяц на обеих работах — в школе отменили уроки из-за какой-то проверки пожарной сигнализации, а Александр сжалился и отпустил со склада без отработки.

Мы с нашим другом Даней собирались в церковь. Поставить свечку за Андрея. Я, конечно, не сказать чтобы сильно верующая — мой бог обычно выглядит как кнопка «Сохранить» в Excel-таблице ревизии или как удачно пойманный автобус по утрам. Но сейчас работает принцип «лучше перебздеть, чем недобздеть». Моя мама Наталья настояла заказать сорокоуст — специальную молитву, которая читается сорок дней подряд. Сама я в храм хожу редко, от случая к случаю, совсем не так часто, как моя мама. Та там почти ночует, кажется. Свечей она напокупала на годовую выручку местной лавки — всё тащит туда, ставит перед всеми иконами сразу. За Андрея переживает так, что свет белый ей не мил. Иронично: обычно ведь тёщи зятьёв недолюбливают, строят козни. А тут наоборот. Меня дома любят ровно вполовину меньше, чем его, но именно поэтому за него готовы продать душу кому угодно.

Моя мама всегда была такой: ей жизненно необходимо о ком-то заботиться, спасать, помогать. Она из тех женщин, которым обязательно нужно накормить весь мир, даже если мир об этом не просит. С Андреем у них были свои «особые» отношения. Стоило нам зайти к ним в гости, как она начинала суетиться: «Андрюша, ты худой совсем! Викуся тебя не кормит совсем?». Это при том, что он зарабатывал больше нас двоих вместе взятых. Она постоянно пыталась всучить ему деньги — тайком, будто я запрещаю ему тратить. А носки? Боже, эти бесконечные носки… Она пряла их сама, из собачьей шерсти, колючие, пахнущие псиной, потому что «ножки мерзнут, Андрюшенька, застудишь». Он морщился, ворчал, но надевал. Потому что это было её проявление любви — навязчивое, душное, но абсолютно искреннее.

Я выхожу на улицу. Поздняя осень окончательно сожрала остатки тепла. Воздух колючий, пахнет мокрой гарью и гнилыми листьями. Ветер пробирается под легкую куртку, ноги в моих любимых сапогах-стаканах начинают стремительно терять чувствительность. Каблук предательски скользит по первой тонкой наледи на асфальте. До храма идти десять минут через дворы, где фонари горят через один.

Мы живем в небольшом жилом комплексе. Дома маленькие, уютные, все друг друга знают. Город тоже небольшой — пятьдесят тысяч населения, зато недалеко от большого города, всего час езды до центра. Тут живут мои родители, и я решила поселиться рядышком, хотя мы с Андреем мечтали перебраться поближе к моей сестре Саше в город. Мы там жили когда-то, но пришлось обратно вернуться.

Даня уже ждет у подъезда. Он переминается с ноги на ногу, пуская пар изо рта, и нервно теребит мочку уха — старая привычка, когда он хочет рассказать что-то важное, но боится испортить момент. — Привет, Викусь-минус, — улыбается он, забирая мою руку, чтобы согреть ее в своих огромных ладонях. У нас еще со школы повелось: если Андрей — это Плюс (потому что всегда находил выход), то я — Минус (потому что вечно во что-то влипаю). — Ну что? Выходил твой партизан на связь? — Да, вчера созванивались, — горло снова перехватывает знакомым спазмом при упоминании вчерашнего разговора. — Он сегодня ушел на боевое задание. Неделя тишины. Улыбка сползает с Даниного лица. Он молча берет меня под локоть, разворачивая в сторону церкви. Мы идем медленно, обходя лужи, покрытые хрупким стеклом льда. — Переживаю жесть, — честно признаюсь я, глядя себе под ноги. Голос звучит глухо. — Там старлинги накрылись, связи вообще ноль. Сказал только, что командир будет писать, если что. Как в вакууме висишь. — Да ладно, брось ты киснуть, — Даня пытается бодриться, но получается плохо. Его обычная бравада трещит по швам. — Это же Андрюха. Не из такой жопы выбирался. Помнишь, как он на том эндуро в овраг улетел? Думали, позвоночник всмятку, а он встал, шлем об дерево разбил, матом покрыл всех медиков и пошел колесо менять. Или как мы на озере лед провалили весной? Он тебя на спине пер до самой трассы, сам синий, зуб на зуб не попадает, но даже не пикнул. Характер у него чугунный. Выдюжит. Главное, чтобы там командование адекватное было, а не бумажные герои.

Я киваю, хотя слова застревают комом. То, что Даня называет «жопой» — разбитый нос на гонках или промокшие кроссовки — это детский утренник по сравнению с тем, куда он ушел этой ночью. Там нет зрителей, которые аплодируют, когда ты встаешь после падения. Там просто пустота.

Мы сворачиваем в ворота небольшой церквушки. Внутри пахнет ладаном, плавленым воском и почему-то квашеной капустой — видимо, трапезная рядом. Тепло окутывает мгновенно, заставляя щеки загореться. Народу немного: пара бабушек в платочках, женщина с младенцем и мы. Покупаю две самые толстые свечи. Одну отдаю Дане. — Тебе зачем? Ты ж некрещеный вроде, — удивляюсь я. — Да какая разница, — фыркает он, протягивая купюру церковной работнице. — Ставлю за пацана. Всевышний, он в личных делах разбираться не должен, ему главное, чтобы человек был хороший. А Андрюха — свой. Золотой стандарт.

Мы ставим свечи. Огоньки чуть подрагивают от сквозняка, гуляющего под высокими сводами. Даня неуклюже крестится — явно повторяя движения за мной, но делает это очень серьезно, закусив губу. Я смотрю на трепещущее пламя и пытаюсь представить, где он сейчас. Сидит ли в тесном подвале, слушая гул генератора? Идет ли сквозь черноту леса, сливаясь с ней камуфляжем? Вспоминает ли обо мне хоть на секунду среди этого ада? — Пойдем кофе пить? — тихо спрашивает Даня, когда мы выходим обратно на холод. — У меня в машине термос есть. С чабрецом. Мозг тебе сейчас грузить сплетнями нельзя, вижу же, что бледная вся. Просто посидим, воздухом подышим. Дома одной сидеть — с ума сойдешь. — Пошли, — соглашаюсь я, плотнее запахивая куртку. Он заводит машину, и салон наполняется вибрацией старого мотора. Становится чуть теплее. По крайней мере, снаружи.

С Даней мы знакомы со школы. Он пришел к нам в девятом классе — новенький, немного потерянный в новом коллективе. Я тогда тоже была изгоем-одиночкой: вечно с книжкой, всегда где-то в стороне. Мы сошлись на биологии. У меня стояла твердая пятерка, а он никак не мог сдать зачет, грозивший двойкой в полугодии. — Викусь, выручай, — сказал он тогда, нависая над моей партой. А кто я такая, чтобы отказывать? В итоге вытянула его на четверку, а заодно обрела первого настоящего друга. Он всегда был таким — защитником. Помню того странного одноклассника, который решил, что влюбился в меня и начал преследовать после уроков. Стало реально жутко. Даня подошел к нему один раз, тихо поговорил «по-мужски» у забора, и больше того парня никто не видел рядом со школой. После выпуска жизнь разбросала нас по разным городам. Общение скатилось на нет, затерлось в ленте соцсетей лайками под фото. А потом, когда я уже начала встречаться с Андреем, выяснилось, что они работают вместе, в одной сфере. Мир тесен. Оказалось, они давние знакомые. Так мы и начали общаться снова.

Я открываю дверь своим ключом, мечтая только об одном: тишине. Вечер обещал быть идеальным — редким островком покоя в моей вечно бегущей жизни. Я хотела просто немного отдохнуть, завернуться в плед с головой и дочитать наконец ту книгу, которую начала еще месяц назад.

Но квартира встречает меня не уютной темнотой, а оглушительной пустотой. И запахом озона после дождя.

Я бросаю сумку на пол. Тея поднимает голову со своей лежанки, сонно щурится, но, услышав шорох пакета, тут же вскакивает и летит ко мне, виляя хвостом так, что кажется, сейчас взлетит. Её радостное «бух-бух» когтями по ламинату — единственный живой звук в этой квартире. — Привет, бандитка, — шепчу я, зарываясь лицом в её густую шерсть на шее. От неё пахнет улицей, пылью и абсолютным счастьем. Это запах реальности. Он выдергивает из липкой паутины мыслей лучше любого нашатыря.

Звонок от Ольги раздался вчера вечером. С Ольгой у нас всегда были относительно ровные, но прохладные отношения. Мы никогда не дружили по-настоящему — держали дистанцию вежливого нейтралитета, как это бывает между невесткой и свекровью, которые слишком разные. Она любит ламбрекены и порядок, я люблю бетонный лофт и минимализм. Но мы соблюдали приличия: поздравляли друг друга с праздниками, дежурно спрашивали «как дела». Поэтому её звонок вечером выбил меня из колеи. — Виктория? — голос в трубке звенел от напряжения. — Почему я узнаю всё последней? Андрей ушел на войну, а я узнаю об этом от посторонних? Я замерла, сжимая телефон вспотевшей рукой. Вот оно. Настал тот самый момент, которого я боялась больше всего. — Ольга Николаевна… он просил… — Что он просил?! — её голос сорвался на визг. — Он мой сын! Я его мать! Какое право ты имела скрывать?! Я сглотнула ком в горле. — Он сказал… он сам скажет. Когда уже будет там. Чтобы вы не мотали нервы ни ему, ни себе. Вы бы дорогу испортили, плакали бы каждый день… — Ах вот как! — перебила она. — Значит, чужим людям можно знать, а матери — нет? Ты кто такая вообще, чтобы решать за моего сына?! Трубка стала тяжелой, словно свинцовой. Я молча нажала «отбой» и положила её на стол. Руки тряслись так сильно, что пришлось сесть прямо на пол в коридоре. Через час приехала мама. Потом сестра Сашка. Мы сидели на кухне в гробовом молчании, пока закипал чайник. Никто не знал, что сказать. Моя мама смотрела на меня глазами, полными ужаса и жалости, Саша пыталась держать лицо, но было видно, как ей самой страшно. А потом приехала Ольга. Она вошла без стука. Прошла мимо меня к столу, бросила ключи на столешницу. Встала руки в боки. — Ну что, довольна? — начала она атаку сразу, даже не поздоровавшись. — Угробила парня. Из-за тебя он туда полез! Денег захотела побольше? Своего-то ничего нет! Меня затрясло. От несправедливости перехватило дыхание. Деньги. Конечно. Всё всегда сводится к этим чертовым деньгам, которые мы откладывали на свадьбу и дом. — Замолчите, — сказала я тихо, но твердо. — Это был его выбор. И его приказ. Я просто выполняла волю будущего мужа. — Мужа?! — взвилась она. — Мой сын взял тебя на содержание, а ты распоряжаешься нашими деньгами! Неблагодарная! Это стало последней каплей. — Хватит, — отрезала я, поднимаясь. — Я устала оправдываться. Если вам легче думать, что я ведьма, которая приворожила вашего сына ради ипотеки — думайте. Мне плевать. Я развернулась и ушла в спальню, закрыв дверь на замок. Прислонилась к ней спиной и сползла вниз. Тея подошла, ткнулась мокрым носом в ладонь, пытаясь утешить. А я сидела на полу, слушая, как на кухне две женщины ненавидят друг друга над телом еще живого человека, и понимала, что этот раскол уже ничем не склеить. На ужасной ноте все разъехались, оставив меня одну.