Нечистая

Айрин Байсар

Нечистая

Пролог

Я слышала шёпот.

Он шёл из глубины, где ветер уже не был ветром, а камень — камнем. Он полз по стенам забытых храмов, просачивался сквозь трещины, касался кожи холодными пальцами и возвращался обратно, будто не находил выхода.Я не сразу поняла, что это голоса.Их было слишком много.Одни приходили издалека, другие звучали у самого уха. В них слышались молитвы, проклятия, имена, последние слова тех, кто ещё надеялся быть услышанным. Некоторые плакали. Некоторые смеялись. Кто-то долго и терпеливо объяснял кому-то невидимому, что он ни в чём не виноват.

Никто не отвечал.Я стояла в темноте и слушала.Потом один голос произнёс имя.Не моё.Я всё равно обернулась.За моей спиной ничего не было.Только длинный коридор, уходящий вниз.На его стенах проступали лица.Сначала я приняла их за изображения — древние росписи, выцветшие от времени. Но одно лицо моргнуло.Я остановилась.Камень под ним дрогнул, словно кожа.Губы шевельнулись.Я подошла ближе.

— Ты помнишь?

Я не знала, что ответить.Лицо улыбнулось.И в этот момент я вспомнила воду.Холодную.Чёрную.Я вспомнила, как мои лёгкие наполнялись ею.Как смотрела вверх, туда, где сквозь мутную толщу ещё пробивался свет.Я вспомнила руку.Она могла меня вытащить.Но не вытащила.Я отшатнулась.Воспоминание исчезло.Я никогда не тонула.По крайней мере, не в этой жизни.Лицо в стене уже смотрело куда-то мимо меня.Я пошла дальше.

С каждым шагом лица становились многочисленнее. Они выступали из камня, будто кто-то пытался выбраться наружу и застрял между двумя сторонами. У некоторых не было глаз. У других — ртов. Некоторые были прекрасны настолько, что на них хотелось смотреть, несмотря на ужас.

И вдруг я узнала женщину.Не лицо.Её руки.Я знала эти руки.Они пахли мукой и дымом.Когда-то они гладили мои волосы.Когда-то я держала их, пока они становились холодными.Я не могла вспомнить, когда это было.Но боль от потери была настоящей.Я прижала ладонь к груди.

— Кто вы?

Женщина в стене посмотрела на меня.И ответила голосом, который был моим:

— А кто ты?

Я не смогла сказать.Впереди что-то зашевелилось.Коридор закончился.За ним открывалось огромное пространство, которого не могло существовать под землёй.Над ним не было неба.Только бесконечная чёрная глубина, усеянная редкими огнями.Они висели в ней, как звёзды.Но чем дольше я смотрела, тем яснее видела: это не звёзды.

Это были окна.За каждым горел свой мир.Где-то шёл снег.Где-то цвели деревья.Где-то ребёнок смеялся во дворе.Где-то женщина сидела у постели умирающего.Где-то мужчина просыпался и ещё не знал, что сегодня потеряет ту, которую любит.Я видела их одновременно.Тысячи.Миллионы.Миры, которых не должно было быть рядом.Жизни, которые никогда не встретятся.

И всё же между ними проходило одно и то же сияние.Оно не освещало их.Оно связывало их.Я смотрела на него, и мне становилось спокойно.Так спокойно, что я забыла о страхе.Свет был прекрасен.В нём не было ничего угрожающего.Он казался тем единственным, что оставалось неизменным, когда всё остальное рождалось и умирало.

Я протянула руку.Между окнами появился золотой поток.Он двинулся ко мне.И тогда я увидела, что каждый мир держится на нём.Не как лист на ветке.Как тело держится за жизнь.Свет входил в дома.В людей.В память.В рождённого ребёнка.В мёртвого, который ещё не успел забыть своё имя.

Он был везде.И впервые мне пришла мысль, от которой стало холодно:а если это и есть мир?Не то, что находится внутри света.Сам свет.Я не успела додумать.Где-то далеко закричали.Один мир погас.За ним второй.Затем третий.Они не разрушались.Просто переставали быть.И золотое сияние становилось тоньше.Я почувствовала, как во мне поднимается ужас.Не за себя.За них.Я должна была что-то сделать.Должна была удержать.

Я протянула обе руки.Свет лёг на ладони.Он был тёплым.Почти живым.И вместе с теплом пришли голоса.Тысячи.Они уже не кричали.Они просили.Я слышала мать, зовущую ребёнка.Слышала человека, умоляющего оставить ему ещё один день.Слышала того, кто не хотел умирать.Слышала того, кто хотел забыть.Все они были разными.Но рука каждого тянулась к одному и тому же.

Я сжала пальцы.Миры снова зажглись.Облегчение прошло сквозь меня такой волной, что я заплакала.Вот оно.Я спасла их.Я могла удержать их.Могла не дать им исчезнуть.И пока я держала свет, они продолжали жить.

Тогда я заметила кровь.Она стекала по моим пальцам.Сначала тонкой струйкой.Потом быстрее.Я посмотрела на ладони.Золотые нити проходили сквозь кожу.Я пыталась разжать пальцы.Не смогла.Свет держал меня.И я держала его.Мы были связаны.

Я посмотрела на миры.Теперь я видела то, чего не замечала раньше.За каждым окном кто-то плакал.Кто-то рождался.Кто-то убивал.Кто-то любил.Кто-то молил о смерти.Жизнь продолжалась.Потому что я не отпускала.

И вдруг мне стало страшно от собственной мысли.Если я отпущу — они исчезнут.Если не отпущу —я никогда не уйду.Я посмотрела вниз.Подо мной открылась пропасть.Не чёрная.Хуже.В ней не было ничего.Ни света.Ни голосов.Ни памяти.Она была настолько пустой, что даже тьма казалась в ней чем-то живым.Я знала её.Не разумом.Телом.Знала, что уже стояла здесь.Знала, что уже смотрела вниз.Знала, что уже делала этот выбор.

И тогда один из голосов прошептал:

— Снова.

Я закрыла глаза.Перед ними вспыхнули жизни.Одна за другой.Я видела себя ребёнком.Старухой.Воином.Матерью.Палачом.Жертвой.Святой.Той, кого проклинали.Той, кто проклинал.Я умирала в огне.В воде.От старости.От чужой руки.Умирала рядом с теми, кого любила.Умирала одна.И каждый раз, перед самой смертью, я держалась за что-то.За имя.За человека.За обещание.За надежду.За свет.И каждый раз думала, что если отпущу — потеряю всё.

Я открыла глаза.Передо мной снова был тот же свет.Я вдруг поняла, почему он казался мне таким знакомым.Я уже держала его.Не здесь.Не сейчас.В каждой из тех жизней.Я строила вокруг него дома.Давала ему имена.Называла его любовью.Называла судьбой.Называла Богом.Называла жизнью.И каждый раз, когда он начинал гаснуть, я создавала новый мир, чтобы ему было где остаться.

Я посмотрела на сияющие окна.И впервые увидела в них не спасение.Я увидела себя.В каждом.Я была той, кто держал.Той, кто боялся отпустить.Той, кто называл страх любовью, лишь бы не признать, что боится остаться один.Тогда я поняла, почему пропасть ждала меня снова.Она была не наказанием.Не дверью.Не смертью.Она просто была единственным местом, где нечего было удерживать.

Я разжала одну руку.Один из миров погас.Крик прошёл через меня.Я сжала пальцы обратно.Мир вернулся.Я заплакала.И тогда услышала смех.Очень тихий.Почти ласковый.Он доносился из глубины.Я посмотрела вниз.На самом дне пропасти горел маленький огонь.Не золотой.Не прекрасный.Почти чёрный.Но вокруг него не было ни одного мира.Он ничего не удерживал.Ничего не обещал.И всё же я не могла отвести от него взгляд.

Я стояла между ним и светом.Между тем, что знала, и тем, чего не могла назвать.Тысячи жизней тянули меня назад.Одна — вперёд.Я не знала, какая из них моя.Может быть, все.Может быть, ни одна.

Голоса снова начали шептать.Теперь я слышала их совсем близко.Так близко, что уже не могла отличить чужую мысль от своей.Они не говорили мне, что выбрать.Каждый просто рассказывал, почему именно его жизнь нельзя отпустить.И я вдруг поняла:у каждой жизни есть причина остаться.И ни одна из них не знает, что происходит с остальными.

Я посмотрела на свет.Он был прекрасен.Он был всем, что я любила.Он был всем, что я боялась потерять.Он был миром.И мир смотрел на меня тысячами лиц.Я почувствовала, как пальцы снова сжимаются.Не от страха.Будто тело само пыталось удержать то, что разум уже начал отпускать.

Тогда я услышала голос.Один.Тот, которого не было среди остальных.Он не звал.Не просил.Не обещал.Он просто произнёс слово, которое я почему-то знала всю жизнь.Я не знала, кому оно принадлежало.Мне?Им?Тому, кто ждал внизу?Или той, которой я ещё не стала?Шёпот коснулся самого сердца.И всё вокруг замерло.Свет.Миры.Лица.Память.Даже пропасть.На одно мгновение мне показалось, что я вижу всё сразу.

А потом услышала:«Проснись».

Я разжала пальцы.Сначала исчезло тепло.Потом свет.Потом лица.Мир погас не вокруг меня — он погас во мне.И я поняла, что больше нечему меня удерживать.Я падала.Не вниз.Сквозь.Сквозь тьму, сквозь память, сквозь те жизни, которые ещё не знала, что когда-то назову своими.Я падала так долго, что перестала понимать, была ли это смерть или рождение.

А потом падение закончилось.Слои времени сомкнулись, и бесконечная тишина вдруг упёрлась в стены.Она больше не висела в пустоте — стала плотной, почти осязаемой, будто в ней застыл последний выдох матери, такой тяжёлый, что его можно было почувствовать кожей, если бы у меня уже были пальцы, способные что-то чувствовать.

Проснулась я не от крика.От тишины.Той самой, что преследовала меня в падении — тяжёлой, глухой, похожей на воду над головой утопленницы. Но теперь она была другой. У неё появились границы. Она упиралась в стены, в потолок, в чьи-то неподвижные спины.

Я ещё не знала слов для этого.Не знала, что такое комната, изба, половцы.Но чувствовала границы.Чувствовала, что мир стал маленьким. Тесным.И пахло в нём уже не железом и пеплом, как там, внизу, — а потом, кислым молоком и страхом.

Я не буду молчать в этой тишине.Где-то там, в падении, я помнила: крик рождает миры.Крик — раскалённая игла, прошивающая ткань небытия.

Я помнила это всем телом — ещё до того, как у меня появились лёгкие.А потом начала забывать.

Но сначала —было.

Глава 1. Рождение

Я родилась в железном запахе.

Он ворвался в мои первые вдохи вместе с воздухом — резкий, металлический, будто кто-то занёс надо мной клинок. Пахло пеплом и чем-то сладким — тем, что остаётся от тела после костра. Этот запах был моим. Я узнала его раньше, чем свет.

Вокруг меня шевелились тени. Я слышала их — не ушами, нет. Уши уже были, они ловили звуки, но я ещё не знала, что это они. Я слышала всем телом — кожей, костями, тем местом, где ещё не сомкнулась пелена между мирами. Их голоса доходили до меня как дрожь. Как рябь на воде, которой не было.

— Господи, пронеси, — прошептала одна из соседок. — Чем это пахнет? Где-то горит?

— Не горит нигде, — ответила вторая. Голос её дрожал, будто она стояла на льду, который вот-вот треснет. — Это от неё. От дитя.

Я слышала их. Ушами — да, теперь я понимала, что это они, эти мягкие раковины по бокам головы, впускают звук. Но смысл приходил не через них. Он приходил прямо в сознание, минуя уши, минуя всё, что было телесным. Я ещё не приросла к этому телу. Я была в нём, но не полностью. Как рука в перчатке, которая ещё не надета до конца.

— Шевелится, — выдохнула первая. — Гляди, ручкой дёргает.

— Не надо было её брать, — вторая попятилась, прижимая руки к груди, будто защищаясь. — Марья ж говорила — не подходите к этой. Нечистое это дело.

Марья.

Имя упало в мой слух — и зацепилось. Я запомнила его. Оно было твёрдым, как камень, и таким же тяжёлым, а самое главное, что это имя как будто стало важным для меня. Якорем.

— А кто ж принимал бы? — первая всё ещё держала меня, но пальцы её дрожали так, что я чувствовала эту дрожь всем телом.

— Помирала она, бабы. Помирала. Дышать перестала. И тут это… шипит.

Они замолчали.А я услышала шипение.Оно шло не от них. Оно сочилось из угла, где на пропитанной влагой кровати лежала мать — будто сам воздух там был тяжелее, напоенный страхом, водой и солью чужой боли.Она ещё дышала. Едва-едва, почти не слышно. Но в этом дыхании что-то было не так — оно звучало как сломанная струна, как слова на языке, которого никто из них не знал. Она говорила что-то. Быстро, несвязно, будто диктовала заклинание, которое должна была передать, но не успевала.

— Матушка, молчи, — зашептала соседка, та, что держала меня. Она вдруг прижала меня к груди, будто ища защиты. — Молчи, не надо, тихо ты…

Мать не замолкала.Её губы шевелились, а из горла вырывались звуки — гортанные, шипящие, совсем не похожие на человеческую речь. Это был не бред умирающей. Это был язык. Тот самый, что звучал в моём падении.Я поняла это сразу.Я поняла, что она говорит со мной.

— Ма-ма, — прошептала я.Или не прошептала. Я не знала, как двигать губами, как заставлять воздух дрожать в горле. Я просто послала это слово — туда, в угол, где она лежала. Как бросают камень в колодец, чтобы услышать, глубоко ли дно. Я послала его не звуком, а тем, что было глубже звука. Тем, что осталось от меня настоящей.

Она замолчала.На секунду.А потом закричала.Это был не человеческий крик. Не женский. Не материнский. В нём было чтото звериное — такое, что соседка, державшая меня, отшатнулась и выронила из рук. Я упала на пол, на грубые влажные тряпки. Возможно, те самые, что обтирали меня или мать. Упала и замерла, чувствуя, как холод пробирается сквозь пелёнку.

— Сгинь! — заорал вдруг отец.

Он вломился, раскидав баб. Лицо перекошено, будто он уже проиграл битву, но всё ещё бьётся. В руках он держал рушник — вышитый, с красными узорами, которые когда-то были оберегом, а теперь казались ему проклятием. Он рвал его, дёргал, пытался накинуть на дверной проём, как занавес, чтобы отсечь то, что тянулось из угла, где лежала мать. Потом схватил край и стал чертить им в воздухе кресты — будто хотел перекроить сам воздух.

— Стой! — кричал он. — Не подходи! Не тяни её!

Рушник трещал, нитки рвались, красные нити падали на пол, как капли, которых никто не замечал.Я видела, как он пытается удержать границу тем, что знает: крестом, тканью, криком.Но ткань рвалась.И каждый его крик словно делал комнату меньше.Я чувствовала, как его страх бьёт по воздуху. Тяжёлый, кислый, густой — как гарь, в котором невозможно дышать.

И я вдруг поняла: он видит то же, что и я.Кого-то.Что-то.Не меня — то, что было до меня.Он думал, что нечисть — это я.

— Не дам! — закричал он. — Не дам тебе душу её! Убирайся!

Он подошёл ко мне.Навис.Его тень упала на моё лицо — я всё ещё не открыла глаза, но видела её.Чёрную.Плотную.И в этой тени я увидела жерло.Те самые лица, что смотрели на меня во сне.Они не приближались. Не звали. Только смотрели.Я хотела крикнуть ему:«Не бойся».Но не умела говорить.Только внутри меня, там, где не было ещё ни горла, ни языка, зазвучал шёпот.Мой собственный.Тот самый, что я слышала в падении.

— Остановись. Ты трясёшь ткань. Ты рвёшь её своим криком.Шёпот шёл не от губ.Он шёл из точки, где «я» решало: быть.— Ты мешаешь ей уйти. Отпусти. Просто отпусти.

Отец замер.На одно мгновение.Он повернул голову, будто услышал — но не понял, откуда.Посмотрел на меня.В его глазах мелькнуло что-то странное — не ужас, а узнавание.Будто сквозь страх на миг проступил человек, который ещё помнил, что любил.А потом страх снова захлестнул его.Он отшатнулся, ударился спиной о косяк, выронил рушник.Тот упал на пол с глухим шлёпком — тяжёлая ткань сложилась сама в себя, будто устала держать тяжесть всех тех слов, что он шептал над ней.

Вышитые красные узоры легли на половицы, перепутавшись, как сбившиеся с пути тропы.Он смотрел на рушник, будто ждал, что тот сам поднимется, снова станет щитом.Но ткань лежала неподвижно.И тогда я впервые увидела то, чего не понимала ещё словами: человек может держаться за вещь не потому, что верит в неё, а потому, что больше ему не за что держаться.

Он не менялся в лице — только в глазах мелькнуло то, что страшнее крика: понимание, что ни крестом, ни оберегом, ни собственным рёвом ему не отогнать то, что уже вцепилось в его жену.Он сжимал и разжимал пустые руки, будто всё ещё чувствовал в них эту ткань.Он хотел не меня защитить.Он хотел вернуть её. Спасти.Отодвинуть смерть хоть на шаг, хоть на вздох.Но теперь и этот лоскут правды, этот сшитый из веры и страха барьер лежал на полу — и ничего не заслонял.

— Вон! — закричал он на соседок. — Уйдите все! Вон отсюда!

Бабы вылетели, шурша юбками. Хлопнула дверь.Отец остался один.Я лежала на мокрых тряпках, там, куда упала. Отец стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Руки его дрожали. Он смотрел на мать, которая уже не кричала — только дышала, прерывисто, всё реже.А потом я почувствовала, как он подходит ко мне.Он поднимает меня. Медленно. Осторожно. Так, будто я — хрупкий сосуд, в котором держится последний свет, и одно резкое движение — и он разобьётся.Он держал меня не как дочь. Он держал то, что осталось от неё.Кладёт меня рядом с матерью. Под её бок, туда, где ещё держится слабое тепло, не успевшее раствориться в холоде избы.

— Она твоя, — говорит он, и голос звучит странно — не мне, а прямо в тишину, где лежит она. — Вот. Держи. Я не могу… — Он замолкает, будто сам боится досказать то, что рвётся изнутри.

А потом голос срывается — не в крик, а в хриплый, рваный звук, где смешаны и рыдания, и злость, и отчаяние, которому некуда деться:

— Забирай её! Без тебя она мне не нужна! Забирай и уходи! Уходи прочь!

Слова бьют по воздуху с яростью и с обреченностью, — и замирают, не встретив ответа.Мать не отвечала. Не могла.Отец опускается на колени, берёт её руку — пальцы уже не гнутся, не могут сжать его ладонь в ответ, но он всё равно сжимает их, будто надеется вернуть тепло одним только усилием воли. Голова его падает на грудь. Плечи вздрагивают, но тут же застывают, будто он запрещает себе плакать дальше.Он молчит долго. Так долго, что тишина становится тяжёлой, наливается свинцом. Я лежу, прижатая к боку матери, и чувствую, как время в этой комнате перестаёт течь.

И в этой неподвижности я начинаю забывать, как звучал его голос, когда он ещё был просто отцом, а не человеком, который стоит на краю и не знает, за что ухватиться.А потом она умерла.Я почувствовала это — как уходит её дыхание. Как сердце бьётся всё реже, всё тише, и наконец замолкает. Как холод поднимается от её тела к моему — медленно, верно, как вода заливает тонущий корабль.Я прижалась к ней. Не могла пошевелиться — только чувствовать, как она остывает. И внутри меня, там, где ещё не угас шёпот, звучало одно слово:

— Мама.

Она не ответила.В этой неподвижности я начинала понимать странное: жизнь — это не когда человек дышит. Жизнь — это когда он ещё может ответить. Когда в нём ещё есть чтото, что отзывается на твой голос.А здесь не было ответа. Ни звука, ни дрожи, ни даже намёка на то, что она ещё гдето есть.Тишина оказывается бывает разной. Та, что сейчас лежала в комнате, была не просто отсутствием звука. Это была тишина, в которой уже нельзя было ничего вернуть.

Когда её сердце остановилось, я почувствовала, как что-то тёплое коснулось моего лица. Не рука. Не губы. Что-то другое. Что-то, что пахло железом и пеплом — и светом.Мелькнула мысль, как вспышка, как озарение, что свет не всегда означает спасение. Иногда он остаётся только затем, чтобы ты увидела, что именно теряешь.Отец не ушёл сразу.Он стоял на коленях у постели, сжимая её руку. Часы. Или минуты. Я не знала времени — оно текло иначе, когда я была маленькой. Он молчал. Только иногда из его груди вырывался короткий, сухой всхлип.А потом он встал.Он поднялся медленно, будто суставы налились металлом, а каждый шаг отзывался болью в груди. Не глядя, перешагнул рушник, лежавший на половицах, — не поднял, не отряхнул, не положил на стол, словно тот перестал быть чемто важным, чемто, за что стоит держаться.Прошёлся по комнате тяжёлыми, неверными шагами — будто не по родной избе, а по чужой, враждебной земле. Остановился у окна, упёрся ладонью в косяк, будто только эта грубая древесина и не давала ему рухнуть.

За стеклом тянулась серая пустота — ни света, ни надежды, просто долгая, равнодушная зима, которая, казалось, никогда не кончится.Он стоял так долго, что рушник на полу будто растворился, стёрся из памяти комнаты. Как и вера, что когдато заставляла его креститься, шептать молитвы, пытаться заслонить любимых от тьмы. Теперь не было ни сил, ни слов. Только тяжесть, осевшая на плечи, и пустота, в которую проваливалось всё, что раньше имело смысл.— Что мне с тобой делать? — спросил он. Тихо. Без надежды.

Я не ответила.Но внутри меня шёпот сказал:— Ты знаешь. Ты всё знаешь. Ты просто боишься.Отец вздрогнул.Повертел головой. Прислушался.

— Кто здесь? — спросил он.

— Я, — сказал шёпот. — Я здесь. Я всегда буду здесь.

Отец долго смотрел на меня.И на одно короткое мгновение мне показалось, что он видит не чудовище, не дыру, не причину её смерти.Дочь.Но память о последних минутах была сильнее.Он отвернулся.

— Я не могу, — прошептал он.

И вышел.Хлопнула дверь.И я осталась одна.С ней.С холодом.С запахом, который всё ещё витал в воздухе — железо, пепел, сладкий привкус костра.Я лежала под её боком, чувствовала, как она остывает, и понимала: он не вернётся.Не сегодня.Не завтра.Может, никогда.

Время в избе текло иначе. Оно не шло — оно оседало, как сажа на половицах, плотным, серым слоем. Дни не отличались друг от друга, потому что в них не было ничего, кроме тишины, которая становилась всё тяжелее.Иногда мне казалось, что я слышу шаги за дверью. Сердце подпрыгивало, и я ждала, что сейчас скрипнет петля, и войдёт он. Но дверь не открывалась.А потом однажды скрип всё-таки раздался. Не такой, как у его сапог. Тяжёлый, уверенный, с другим ритмом.Он принадлежал не ему.