Украденное детство. Парентификация: откуда берется, чем вредит и что с этим делать

Философ Дэвид Кайл Джонсон выступает против сознательного поддержания буквальной веры, рассматривая её как форму родительского обмана, потенциально способную поставить под вопрос доверие ребёнка к родительским свидетельствам. Однако это преимущественно философский аргумент, а имеющиеся психологические исследования не подтверждают устойчивого разрушения доверия: некоторые дети испытывают после раскрытия правды разочарование, гнев или чувство предательства, но такие реакции обычно оказываются кратковременными и у большинства не приводят к долговременному снижению доверия к родителям.

Более информативным, чем сам факт спора между исследователями, оказывается разбор механики того, что именно даёт психике вера в волшебство, — потому что это позволяет развести вопрос надвое.

Здесь можно выделить как минимум два процесса.

Первый — тренировка контрфактического, гипотетического мышления: способности удерживать в сознании сценарий, заведомо не соответствующий физической реальности, и рассуждать по его внутренней логике.

Психолог Пол Харрис экспериментально показал ещё в конце 1980-х: дети 4–6 лет заметно точнее решают логические задачи, если условие подано в фантазийной рамке («на другой планете все кошки лают»), чем если то же условие касается реального мира — фантазийный контекст позволяет ребёнку временно отделить заведомо ложную предпосылку от накопленного знания о реальности и рассуждать по чистой логике задачи.

Более поздние работы[7] подтвердили связь между сюжетно-ролевой игрой и способностью к контрфактическому причинному рассуждению даже с учётом возраста и общего когнитивного развития.

Но есть и альтернативное мнение: статья Лиллард с коллегами[8] указывает, что связь может быть не прямой причинной, а одним из нескольких равноценных путей к тому же результату («эквифинальность») — то есть дети, которые мало играют в сюжетные игры, но получают похожий опыт другим способом, тоже могут развить контрфактическое мышление.

Второй — эмоциональная регуляция через символическую игру: способность проживать и упорядочивать пугающие или сложные чувства в безопасной, управляемой самим ребёнком форме.

Если говорить проще: игра для ребёнка — это не отдых от «настоящей» жизни, а черновик, на котором он тренируется проживать то, что пока не может проживать в реальности. Испугался чего-то — проиграл это с игрушками, и страх стал немного меньше и понятнее. Разозлился на родителя — разыграл сценарий с чудовищем, которое кричит и топает, и злость получила выход, не разрушив реальные отношения. Ребёнок, у которого на это нет времени, не перестаёт испытывать эти чувства — он просто лишается одного из естественных доступных ему способов их обработать, и они остаются внутри непрожитыми.

Из этого разбора следует вывод, который важен для всей книги: сам по себе выбор — поддерживать миф о Деде Морозе или говорить о нём как о красивой традиции без утверждения буквальной правды — не является определяющим фактором развития ребёнка и не имеет прямого отношения к экстренному взрослению. Значение имеет не конкретный ритуал, а то, есть ли у ребёнка в принципе регулярное, никем не контролируемое пространство для игры, фантазии и историй — вне зависимости от того, разыгрывается ли оно вокруг персонажа с мешком подарков или вокруг любой другой формы сюжетной, ролевой, воображаемой деятельности.

По моим наблюдениям, решение сознательно не поддерживать в ребёнке веру в чудо принимают, как правило, взрослые, у которых самих в детстве было и то и другое — и полноценное детство, и вера в волшебство в каком-то виде. Обоснование такого решения редко строится на данных о вреде самой веры — куда чаще оно подаётся как часть более широкой установки на раннюю рациональность и самостоятельность ребёнка, которая уже разбиралась выше: отказ от «сюсюканья», ожидание, что ребёнок будет видеть мир «как он есть» раньше, чем психологически к этому готов.

В этом контексте отказ от конкретного новогоднего мифа стоит оценивать не изолированно, а по тому, является ли он единичным осознанным выбором в семье, где в остальном достаточно игры и фантазии, — или же он служит одним из первых видимых симптомов более широкого дефицита пространства для детства как такового.

Вакансия, занявшая чужое время

Всё сказанное в этой главе возвращает к механике, описанной ранее в книге. Вакансия взрослого, которую закрывает ребёнок при экстренном взрослении, не образуется в психологическом вакууме — она вытесняет то время и то психическое пространство, которое в норме уходит на прохождение возрастных стадий: на магическое мышление, символическую игру, свободную, никем не контролируемую фантазию.

Дефицит этого времени, как показывают и стадийная модель Пиаже, и клинические данные о роли игры, и статистика Грея, не компенсируется автоматически на более позднем этапе развития, а исчезает из доступного психике опыта в момент, когда должен был быть прожит. Именно это и составляет тот механизм, из-за которого требование ранней взрослости не ускоряет психологическое созревание ребёнка, а замещает собой процессы, для которых психика ребёнка ещё не готова найти замену.

Глава 3. Два лица парентификации

Клинический психолог Грегори Юркович, автор книги «Утраченное детство: тяжёлая участь парентифицированного ребёнка» [9]и один из ключевых исследователей темы, в 1997 году систематизировал разделение парентификации: инструментальную и эмоциональную формы. Это разделение — не просто описательное удобство, оно определяет, какую именно нагрузку несёт ребёнок и какими путями эта нагрузка сказывается на его развитии.

Инструментальная парентификация — это выполнение ребёнком практических, функциональных задач по дому и в семье: готовка, уборка, покупки, оплата счетов, уход за младшими братьями/сестрами, а в некоторых случаях — перевод для родителей, не владеющих языком страны проживания, или сопровождение их в бюрократических инстанциях. Это видимая, осязаемая работа: её можно перечислить, показать, измерить временем.

Эмоциональная парентификация возникает, когда ребёнок берёт на себя эмоциональные или психологические функции — становится наперсником родителя, эмоциональным регулятором, посредником в конфликтах, выслушивает то, что не предназначено для детских ушей: одиночество родителя, супружеские проблемы, тревоги о деньгах. Ребёнок в этой роли, по сути, исполняет функцию психотерапевта или партнёра для взрослого — без права на это не соглашаться.

Сам Юркович и последующие исследователи подчёркивают, что граница между двумя формами не всегда чёткая и на практике они часто сосуществуют: инструментальные задачи могут сопровождаться эмоциональной нагрузкой и наоборот.

Почему эмоциональная форма более разрушительна

Исследования Макмэн и Лутар[10], Бинг-Холл[11] — сходятся в одном выводе: эмоциональная парентификация в среднем имеет более тяжёлые последствия для развития ребёнка, чем инструментальная.

Онтруп с коллегами[12] предлагает такое объяснение этой разницы: эмоциональная форма менее заметна и более трудно распознаваема — как окружающими, так и самим ребёнком, — именно потому, что не оставляет внешних следов в виде конкретных выполненных задач.

Уборку дома или готовку легко увидеть и назвать; то, что ребёнок годами служит эмоциональным контейнером для тревог родителя, не имеет внешнего эквивалента и почти никогда не формулируется вслух — ни родителем, ни самим ребёнком, до тех пор, пока во взрослом возрасте это не станет предметом терапии.

Качественное исследование Шорр и Голднер[13], построенное на ретроспективных интервью со взрослыми, пережившими парентификацию в детстве, показывает: субъективное осознание собственной роли как парентификации формируется не в момент проживания, а значительно позже — и требует внешнего пространства для рефлексии, которое чаще всего появляется впервые именно в терапии. До этого момента взрослый, как правило, располагает лишь разрозненными ощущениями («со мной было что-то не так», «я слишком рано повзрослел», «я никогда не был ребёнком»), но не связной интерпретацией, объясняющей происхождение этих ощущений.

Более позднее исследование[14] уточняет эту картину: то, насколько поздно происходит такое узнавание, — не нейтральный факт, а фактор, который сам по себе влияет на то, как человек в итоге относится к пережитому — как к травме, как к норме или как к источнику неожиданной устойчивости. Иными словами, ребёнок, чья эмоциональная парентификация никогда не была названа вслух, вырастает не просто с грузом непризнанного опыта, но и с задержанной способностью этот груз вообще опознать — а без опознания невозможна и работа с ним.

Инструментальная форма: не всегда вред

Исследования показывают, что инструментальная парентификация — в отличие от эмоциональной — не является автоматически вредной.

Прежде чем разбирать это подробнее, стоит уточнить: речь не идёт о том, что признанность задачи и её соразмерность возрасту превращают парентификацию в обычную бытовую обязанность. Заправить свою постель или собрать свой рюкзак — это самообслуживание, забота ребёнка о себе самом, и оно в принципе не подпадает под определение парентификации.

Парентификацией это становится тогда, когда ребёнок принимает на себя родительскую или взрослую ответственность за функционирование семьи и благополучие её членов: готовит на всю семью, регулярно забирает младшего из школы, отвечает за то, чтобы у младшего были сделаны уроки. Замещение родительской функции остаётся замещением родительской функции независимо от того, признана она семьёй или нет.

Признание и возрастная соразмерность не выводят ситуацию из категории парентификации — они определяют, окажется ли она внутри этой категории преимущественно конструктивной или деструктивной.

Юркович (1997) описывает несколько условий, от которых зависит характер последствий такой нагрузки. Среди них — соответствие задач возрастным возможностям ребёнка, степень возложенной ответственности и то, получает ли его вклад признание и сохраняется ли справедливость в распределении семейных обязанностей. В таких условиях инструментальная забота может быть связана с развитием компетентности и чувства собственной значимости, тогда как чрезмерная, возрастно несоразмерная и несправедливо распределённая нагрузка приобретает деструктивный характер.

Иными словами, граница здесь проходит не по типу задачи, а по её соразмерности возрасту ребёнка и по тому, признаёт ли семья эту работу трудом.

Юркович проводит принципиальное различие между конструктивной и деструктивной парентификацией. Граница между ними определяется не самим фактом детской заботы о семье, а её контекстом: возрастной адекватностью требований, масштабом ответственности, соблюдением поколенческих границ, признанием вклада ребёнка, взаимностью и воспринимаемой справедливостью. Чем раньше ребёнок получает чрезмерную и несоразмерную развитию ответственность и чем меньше его собственные потребности учитываются в семейной системе, тем выше риск деструктивных последствий.

Это разграничение существенно для книги в целом: оно не отменяет тезис о вреде экстренного взросления, но уточняет его. Не любое участие ребёнка в заботе о семье — деструктивно, и книга не ставит целью убедить читателя, что любая ответственность, возложенная на ребёнка, разрушительна. Риск определяется не самим наличием ответственности, а её масштабом и длительностью, соответствием возрасту ребёнка, соблюдением поколенческих границ, взаимностью и тем, получает ли его вклад признание, и, что особенно важно применительно к эмоциональной форме, — систематическое использование ребёнка в роли, которая по своей природе принадлежит взрослому: партнёра, терапевта, второго родителя для собственного родителя.

Общий знаменатель двух форм

При всех различиях между инструментальной и эмоциональной парентификацией, между конструктивным и деструктивным её вариантом, у явления в целом остаётся общий структурный признак: ребёнок в этой роли действует не в вакууме собственных мотивов, а внутри системы обязательств. Он не решает в моменте, готовить ли сегодня ужин или утешать ли мать после тяжёлого дня, — он действует исходя из более общего, часто неосознаваемого ощущения долга перед семьёй, которое сформировалось задолго до конкретной ситуации и не обсуждалось напрямую ни с кем.

Это ощущение долга передаётся между поколениями по вполне устойчивым психологическим механизмам, которые подробно описаны в семейной терапии и которые книга рассмотрит далее: почему ребёнок чувствует себя обязанным закрыть вакансию, даже когда его прямо об этом не просят, и почему это чувство долга может двигать человеком спустя десятилетия после того, как сама вакансия давно закрыта кем-то другим или перестала существовать.

Глава 4. Невидимые лояльности

Венгерско-американский психиатр Иван Бузормени-Надь, один из основателей семейной терапии, в 1973 году в книге «Невидимые лояльности: взаимность в межпоколенческой семейной терапии»[15], написанной в соавторстве с Джеральдин Спарк, предложил модель, которая объясняет то, что структурная теория Минухина оставляет за скобками: не только как устроена семья как система функций, но и почему конкретный ребёнок берёт на себя конкретную вакансию, даже когда его прямо об этом не просят.

Центральная метафора его подхода, получившего впоследствии название контекстуальной терапии, — это невидимая бухгалтерская книга: гроссбух заслуг[16]. В каждой семье, по мысли Бузормени-Надя, ведётся постоянный, никем не проговариваемый учёт того, кто кому что дал и кто кому чем обязан.

Бузормени-Надь настаивал, что этическое измерение отношений (справедливость, баланс отдавания и получения) так же реально влияет на психическое здоровье членов семьи, как и чисто психологические механизмы вроде привязанности или защитных реакций. Нерешённая несправедливость — например, самопожертвование одного из родителей, которое никогда не было признано или компенсировано, — не исчезает бесследно, а накапливается в этом гроссбухе как долг, который со временем начинает предъявляться следующему поколению.

Что такое невидимая лояльность

Само понятие, вынесенное в заглавие, описывает следующий механизм: члена семьи может побуждать к определённым, часто саморазрушительным поступкам неосознанная, никогда не проговорённая приверженность более ранним семейным обязательствам — лояльность, которая действует, даже когда человек не отдаёт себе отчёта в её существовании.

Пример, который часто приводят в изложении этой теории: ребёнок неосознанно принимает сторону одного из родителей в конфликте не рационально оценив ситуацию, а в силу невидимого обязательства, унаследованного из более ранней семейной истории, о котором сам ребёнок может ничего не знать.

Представим бабушку, чей муж систематически изменял и годами унижал её, а она — в силу обстоятельств своего поколения — не могла ни уйти, ни открыто предъявить ему счёт. Её невысказанная обида и ощущение преданности так и остались незакрытым долгом в её собственном гроссбухе отношений.

Дочь этой женщины, выросшая рядом с молчаливым страданием матери, может усвоить не только убеждение, что мужчинам нельзя доверять, но и ощущение долга перед матерью: быть на её стороне, не повторить её «слабость», не позволить мужчине снова оказаться тем, кому в семейном счёте достаётся больше, чем он заслужил. Она сама может выйти замуж за вполне порядочного, любящего мужа, но при конфликте в собственном браке реагировать уже не только на актуальную ситуацию. В неё вмешивается старый баланс семейной справедливости: будто долг, который не был взыскан с отца, теперь должен быть взыскан с мужчины следующего поколения.

А третье поколение — уже её ребёнок — вырастает внутри этой напряжённости и точно так же неосознанно считывает правило: в конфликте родителей правильно быть на стороне матери. Ребёнок не знает истории бабушки, никогда не слышал о её измене мужа и не в курсе, что в этой семье вообще существует какой-то давний счёт. Но в момент родительской ссоры он инстинктивно занимает сторону матери, потому что унаследовал невидимое обязательство перед материнской линией, которое было заложено на два поколения раньше и никогда не проговаривалось ни с кем.

Бузормени-Надь описывает парентификацию — и посвящает ей отдельную главу в Invisible Loyalties — как один из способов, которыми система семейных обязательств реализуется на практике. Ребёнок принимает на себя родительскую функцию, а удерживать его в этой роли может не только прямое требование взрослого, но и более глубокая лояльность семье: отказ от заботы переживается как нарушение обязательства перед теми, кому он чувствует себя обязанным.

Многопоколенческий счет

Одно из ключевых отличий контекстуальной модели от структурной теории Минухина — во временном горизонте. Минухин преимущественно рассматривает актуальную организацию семейной системы: подсистемы, границы, иерархию и существующий расклад взаимодействий. Бузормени-Надь расширяет этот горизонт на несколько поколений: человек не может быть полностью понят вне своей многопоколенческой укоренённости, поскольку обязательства и невидимые лояльности способны сохранять влияние даже тогда, когда он создаёт собственную, отдельную от родителей семью.

Иначе говоря, ребёнок, парентифицированный в детстве, вырастая и становясь родителем, приносит в новую семью не пустой гроссбух, а унаследованный баланс долгов и обязательств, в том числе тех, чья история началась ещё до его рождения.

Эта модель даёт теоретическое объяснение тому, как паттерн парентификации может воспроизводиться в собственном родительстве бывшего парентифицированного ребёнка. С точки зрения контекстуальной теории, невидимый долг, накопленный в гроссбухе одного поколения, не аннулируется автоматически: неразрешённый дисбаланс может продолжать влиять на отношения следующего поколения и воспроизводиться уже в новых семейных связях. Более широко передачу межпоколенческой травмы я рассматривала в книге «Поколение — разрыв. Как мы разорвали цикл поколенческих травм и чем за это платим».

Кого именно выбирает система

Сама концепция невидимых лояльностей объясняет механизм передачи обязательства между поколениями, но не отвечает напрямую на вопрос, который встаёт у любого читателя с несколькими детьми в семье: почему из троих детей вакансию взрослого чаще закрывает один определенный ребенок.

В семейной терапии существует смежное понятие — делегирование, разработанное Хельмом Штирлином в начале 1970-х. В концепции Штирлина ребёнку действительно может передаваться неявная родительская миссия, связанная с собственными нереализованными желаниями, конфликтами и потребностями родителей. Например, ребёнок может бессознательно получать задачу реализовать то, чего родитель сам не достиг, или компенсировать его неудачу.

В модели Бузормени-Надя ребёнка могут неосознанно «назначить» на определённую роль в системе не по случайному стечению обстоятельств, а потому что он на роль подходит.

Это может проявляться в ситуациях, когда, например, ребенок похож на конкретного родственника, носит его имя, родился в значимый для семьи момент или просто структурно ближе всего к образовавшейся пустоте.

Представим четыре разных, гипотетических варианта того, как может сработать делегирование — они показывают, что «назначение» ребёнка на роль редко бывает рациональным решением, чаще это происходит будто бы само собой, без осознанного выбора со стороны взрослых.

Имя. Девочку называют в честь бабушки по материнской линии — женщины, которая всю жизнь была опорой для своей большой семьи, тащила на себе троих детей и больного мужа и умерла рано, «сгорев» от этой нагрузки. Формально имя выбрали просто потому, что оно нравится и есть в роду. Но неосознанно вместе с именем девочке будто передаётся и сценарий: она с детства слышит «ты вся в бабушку» — сначала про упрямый характер, а потом, годам к десяти, это же говорят, когда она берёт на себя заботу о младших братьях без единой просьбы.

Момент рождения. Ребёнок рождается через полгода после того, как мать похоронила собственного отца — и в семье, никогда прямо это не обсуждая, неосознанно начинают воспринимать этого ребёнка как «того, кто заполнил пустоту» после утраты. К пяти-шести годам от него без слов ожидают той же роли, которую в семье выполнял умерший — быть тем, к кому обращаются в кризис, чьё присутствие успокаивает, и ребенок эту роль на себя берет.

Внешнее сходство. Из троих детей средний сын внешне и по темпераменту похож на отца — того самого отца, который в юности сбежал из проблемной семьи и «вытащил себя сам». Мать, чей нынешний муж (не биологический отец этого ребёнка) неустойчив и часто выпадает из строя, бессознательно возлагает на этого конкретного сына роль «настоящего мужчины в доме» — не на старшего и не на младшего, а именно на того, кто похож на человека, который в её представлении умел справляться.

Структурная близость. В семье из четверых детей мать тяжело заболевает, когда самому младшему два года, а следующему по старшинству — двенадцать. Формально «выбора» никто не делает, но физически ближе всего к образовавшейся пустоте оказывается именно двенадцатилетний: он единственный из детей достаточно взрослый, чтобы взять на себя быт и уход за младшими, и роль закрепляется за ним просто потому, что в момент кризиса он был единственным доступным кандидатом.

Во всех четырёх случаях ключевое общее — ни разу не происходит явного, произнесённого вслух решения «будешь заботиться о семье». Роль складывается из совпадения нескольких факторов, ни один из которых по отдельности не выглядит значимым, а вместе они создают то самое ощущение у ребёнка, что эта роль — не выбор, а данность, которая была всегда.

Смежный термин — вращающийся счёт: так в контекстуальной теории описывается механизм, при котором несправедливость, пережитая человеком в одних отношениях, создаёт ощущение неоплаченного долга, а предъявляется этот счёт уже другим людям — партнёру или собственным детям, которые первоначального долга не создавали. С этим тесно связано понятие деструктивного права (destructive entitlement): пережитая несправедливость действительно даёт человеку моральное основание чувствовать себя обделённым, но попытка взыскать компенсацию с невиновных создаёт новую несправедливость и запускает следующий оборот счёта.

Представим отца, которого в детстве систематически били собственные родители за любую провинность, потому что сами выросли в семье, где физическое наказание было единственным известным им языком воспитания. Этот отец искренне клянётся себе, что никогда не поднимет руку на своих детей — и действительно не поднимает. Но непрожитая, никогда не признанная несправедливость его собственного детства не исчезает просто оттого, что он изменил форму поведения. Она проявляется в другом: он становится эмоционально холодным, срывается криком в моменты, когда ребёнок ошибается, транслирует сыну, что слабость и потребность в утешении — это стыдно, — то есть воспроизводит не конкретное действие своих родителей, а саму логику отношений, в которых он вырос: любовь обусловлена соответствием, а ошибка наказуема.