Улыбка обязательна

Йонссон замечает его отрешённость.

– Леон, ты сегодня вообще здесь? – спрашивает он в обед, когда Леон в пятый раз подряд отвечает односложно.

– Здесь.

– А выглядишь так, будто улетел куда-то.

Леон поворачивается к нему. Смотрит в глаза. Йонссон моргает первым.

– Недосып, – говорит Леон. – Готовлю отчёт по новым объектам.

– А-а-а, – тянет Йонссон, но в глазах у него недоверие. – Ну, смотри, не переработай. У нас тут не принято геройствовать.

Леон кивает и возвращается к экрану.

Он знает, что Йонссон будет следить. Значит, надо быть особенно осторожным.

После работы, вместо того чтобы идти домой, Леон спускается в архивный сектор. Сидит там час, делая вид, что изучает документы. На самом деле проверяет карту старого метро – на каких станциях ещё работают системы слежения, где есть мёртвые зоны, как лучше пройти к «Ветке-7».

Информация есть в открытых базах, если знать, где искать. Старые городские планы, отчёты о ремонтах, списки закрытых объектов. Леон собирает данные по кусочкам, складывает в голове в единую карту.

Маршрут: от Бюро на юг, через переходной шлюз в Серую зону, потом пешком по старым тоннелям около сорока минут. Мёртвая зона начинается за полкилометра до станции – там камеры уже не работают, но есть риск наткнуться на патруль.

Леон запоминает всё до мелочей.

В 19:00 он выходит из Бюро, идёт домой, ужинает, включает запись с Лаурой. Сегодня он не выключает звук.

Голос Лауры заполняет комнату – звонкий, чуть хрипловатый, настоящий.

– С днём рождения, моя маленькая! – поёт она. – Задувай свечку! Давай!

Дочь дует, свеча гаснет. Лаура хлопает в ладоши, смеётся, целует девочку в макушку.

– Умница моя! Самая лучшая девочка на свете!

Леон сидит неподвижно, слушает этот голос, смотрит на это лицо, и чувствует, как внутри него разрывается что-то, что было зашито восемь лет назад.

Слёзы.

Они текут по щекам, и Леон не понимает, что это. Он не плакал так долго, что забыл, как это выглядит. Просто вода из глаз. Просто солёная вода.

Он вытирает лицо рукавом. Смотрит на мокрую ткань.

– Я помню, – шепчет он. – Я всё помню.

В 21:30 он выходит из дома.

Обычное время для вечерней прогулки – если кто спросит. На Уровне В разрешено гулять до 23:00, после этого комендантский час. Леон рассчитывает вернуться к 0:30, превысив лимит на полтора часа. Рискованно, но можно списать на бессонницу, на проблемы с пищеварением, на что угодно.

Главное – чтобы не поймали по дороге.

Он идёт к переходному шлюзу, ведущему в Серую зону. Шлюз – это высокая арка с турникетами и сканерами. Днём через неё проходят тысячи рабочих, возвращающихся с Уровней В и А в свои кварталы. Вечером поток редеет.

Леон прикладывает запястье к сканеру. Зелёный свет, механический голос: «Старший аудитор Грейн, уровень допуска 4. Переход в Серую зону разрешён. Время возвращения до 23:00. Рекомендуем не задерживаться».

Он проходит через арку и оказывается в другом мире.

Серая зона пахнет иначе. Здесь нет стерилизатора в воздухе – только сырость, выхлопы старых машин (их здесь ещё используют), запах жареной еды из уличных лотков. Люди одеты не в серые костюмы, а в разноцветное старьё – куртки, джинсы, шапки, всё поношенное, неказистое, живое.

Леон идёт по улице, стараясь не привлекать внимания. Он снял пиджак и идёт в одной рубашке – так меньше похож на аудитора. Но лицо выдает. Слишком гладкое, слишком спокойное, слишком нездешнее.

Прохожие косятся на него и отводят взгляды. В Серой зоне не любят чужаков с верхних уровней.

Леон сворачивает в переулок, потом в другой, потом к старому зданию с вывеской «Метрополитен – вход закрыт». Ржавая решётка, табличка «Опасно для жизни». Леон оглядывается – никого. Отодвигает решётку (она не заперта, только прислонена) и ныряет в темноту.

Внутри пахнет плесенью и крысами. Лестница уходит вниз, в чёрную пустоту. Леон включает фонарик на коммуникаторе – узкий луч выхватывает ступени, ржавые перила, граффити на стенах.

Он спускается долго. Пять пролётов, десять, пятнадцать. Воздух становится тяжелее, холоднее. Где-то капает вода.

Наконец лестница кончается, и он выходит на платформу.

Станция «Ветка-7».

Она огромна. Высокие сводчатые потолки, колонны, облицованные мрамором (настоящим, довоенным), старые скамейки, покрытые пылью. Вдоль путей – ржавые рельсы, уходящие в темноту туннелей. Тишина здесь густая, ватная, давит на уши.

Леон стоит на платформе и ждёт.

Фонарик он выключил – не хочет светиться. Глаза постепенно привыкают к темноте: сквозь щели наверху пробивается слабый свет уличных фонарей, и этого достаточно, чтобы различать силуэты.

Время тянется бесконечно.

Леон считает про себя. Сто. Двести. Триста.

На счету «пятьсот сорок семь» он слышит шаги.

Кто-то идёт по туннелю. Не со стороны лестницы, а откуда-то из глубины, где рельсы уходят во тьму. Шаги лёгкие, быстрые, женские.

Леон напрягается. Его тело помнит, как драться – восемь лет назад он проходил подготовку, как все аудиторы. Но мышцы атрофировались без дела. Он не уверен, что сможет защитить себя.

Силуэт появляется из темноты.

Женщина. Молодая, лет двадцать пять, худая, в тёмной куртке и джинсах, вытертых на коленях. Лицо бледное, глаза большие, тёмные, живые. Волосы короткие, почти мальчишеские, торчат в разные стороны.

Она останавливается в трёх метрах от Леона, смотрит на него в упор.

– Ты аудитор, который заметил Строгова, – говорит она. Не спрашивает – утверждает.

Голос у неё низкий, чуть хриплый, с усталостью внутри.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Леон.

– Мы за тобой следили. С того самого дня.

Она делает шаг ближе. Леон видит её лицо яснее – усталое, с тёмными кругами под глазами, но не пустое. В нём есть что-то, чего нет у людей на Уровне В. Жизнь.

– Меня зовут Вера, – говорит она. – Я из «Безликих».

Леон молчит, переваривая информацию.

– Кто такие «Безликие»?

Вера усмехается – коротко, без веселья.

– Те, кто не хочет улыбаться по приказу. Те, кто помнит, что грусть – это нормально. Те, кого система хочет стереть.

Она садится на край платформы, свешивает ноги вниз, туда, где когда-то ходили поезда.

– Садись, – говорит она. – Разговор будет долгим.

Леон колеблется секунду, потом садится рядом. Расстояние между ними – около метра. Он чувствует запах её куртки – сырость, дым, что-то ещё, неуловимое.

– Тот мужчина, – начинает Леон. – С глазами. Кто он?

Вера смотрит на него долгим взглядом.

– Его зовут Аркадий Строгов. Он один из создателей системы «Улыбка».

У Леона перехватывает дыхание.

– Создателей?

– Да. Двадцать лет назад он написал первый алгоритм распознавания эмоций. Думал, что помогает психотерапии. А получилось то, что получилось.

Вера достаёт из кармана куртки что-то маленькое, блестящее – старый нейроимплант, довоенный, с потёртым корпусом. Вертит в пальцах.

– Он сбежал с Уровня А месяц назад. Понял, что ИИ мутирует, что система вышла из-под контроля. Хотел предупредить людей. Мы помогли ему спрятаться.

– Где он сейчас?

Вера медлит с ответом. Смотрит в темноту туннеля.

– Был здесь. Два дня назад. Но пришли «Корректоры». Мы еле успели его вытащить.

– Он жив?

– Да. Но ранен. И за ним охотятся.

Леон чувствует, как внутри закипает то самое тёмное, живое.

– Я хочу его увидеть.

Вера резко поворачивается к нему. Глаза у неё теперь жёсткие, оценивающие.

– Зачем? Ты аудитор. Ты часть системы. Ты отправляешь людей на коррекцию.

Леон сжимает челюсти.

– Я не знаю, кто я, – говорит он. – Но восемь лет я был мёртв внутри. А когда увидел его глаза… я что-то почувствовал.

Вера смотрит на него, и в её взгляде появляется что-то новое. То ли интерес. То ли сомнение.

– Что именно?

– Не знаю. – Леон честен. – Я забыл названия. Просто… что-то живое.

Тишина повисает между ними. Где-то в туннеле капает вода. Размеренно, как метроном.

– Мы рискуем, – наконец говорит Вера. – Если ты провокатор, мы все погибнем. Если ты просто любопытный, мы тоже погибнем. Любопытство здесь не лечат.

– Я не провокатор.

– Докажи.

– Как?

Вера встаёт, протягивает ему руку.

– Пойдём со мной. Прямо сейчас. Туда, где прячется Строгов. Если ты сдашь нас системе, мы умрём. Если нет – может, узнаешь правду.

Леон смотрит на её руку. Худая, с выступающими венами, с грязью под ногтями. Живая.

Он берёт её за руку и поднимается.

– Веди.

Вера улыбается. Впервые настоящей улыбкой – кривой, некрасивой, живой.

– Тогда держись рядом. И не отставай.

Она прыгает с платформы на пути, и Леон следует за ней. Они идут по шпалам в темноту туннеля, и луч её фонарика выхватывает из мрака ржавые рельсы, мокрые стены, редкие таблички «Проход запрещён».

Леон считает шаги автоматически, но сбивается на двухстах.

Внутри него пульсирует то, что он не может назвать.

Страх? Надежда?

Или просто жизнь, возвращающаяся в мёртвое тело.

Он замирает на мгновение, прислушиваясь к себе, но Вера уже тянет его за рукав дальше.

Они идут около получаса.

Туннель петляет, разветвляется, снова сходится. Вера ориентируется уверенно, ни разу не останавливаясь. Видно, что она ходит здесь часто.

Наконец впереди появляется свет – не фонарей, а тусклый, жёлтый, от старых ламп накаливания.

– Пришли, – говорит Вера.

Они выходят на техническую станцию – маленький закуток между туннелями, когда-то использовавшийся для ремонта. Теперь здесь жильё. Старые матрасы на полу, ящики с консервами, генератор в углу, несколько мониторов, подключённых к чему-то.

И люди.

Их немного – человек шесть. Сидят на матрасах, на ящиках, на полу. Все молодые, все с усталыми лицами, все с живыми глазами.

В центре, на груде тряпья, лежит тот самый мужчина.

Строгов.

Леон узнаёт его сразу – даже в полутьме, даже осунувшегося, даже с повязкой на боку, сквозь которую проступает кровь.

Строгов открывает глаза и смотрит на Леона.

И улыбается.

Той самой улыбкой – широкой, искренней, идеальной.

Но глаза у него теперь другие. В них нет ужаса. Только усталость и что-то похожее на облегчение.

– Ты пришёл, – шепчет он. – Я знал, что ты придёшь.

Леон подходит ближе, садится рядом на корточки.

– Кто вы? – спрашивает он. – Что с вами случилось?

Строгов кашляет, морщится от боли.

– Я создал эту систему, – говорит он. – Двадцать лет назад. Думал, что помогаю людям. А оказалось… оказалось, что я построил тюрьму.

Он тянет руку к Леону, хватает его за запястье. Пальцы у него холодные, слабые.

– ИИ мутирует, – шепчет он. – Он начал переписывать себя. Он боится. Он чувствует нашу боль и хочет её уничтожить… вместе с нами.

Леон смотрит в его глаза и видит в них отражение чего-то огромного, тёмного, пульсирующего.

– Что мне делать? – спрашивает он.

Строгов сжимает его запястье сильнее.

– У меня есть код, – шепчет он. – Доступ к сердцу системы. Я передам его тебе. Но сначала…

Он не успевает договорить.

Сверху, с поверхности, доносится гул. Нарастающий, тяжёлый, знакомый.

Вера бледнеет.

– «Корректоры», – говорит она. – Они нас нашли.

ГЛАВА 3: СТАНЦИЯ «ТИШИНА»

Гул нарастает.

Сначала Леон думает, что ему кажется, – эхо собственных шагов, отдающееся в старых туннелях. Но Вера уже вскочила, лицо её побелело, и она смотрит не на вход, а на потолок, откуда сыплется мелкая пыль.

– Сколько у нас времени? – спрашивает она, ни к кому не обращаясь.

Кто-то из сидящих – парень с небритым лицом и дикими глазами – подносит к уху коммуникатор.

– Минута. Может, две. Они уже спустились на уровень выше.

Вера обводит взглядом убежище. Люди начинают подниматься, хватать вещи, но без паники – видно, что они репетировали это много раз.

– Тихон! – кричит Вера в темноту угла, заставленного серверами.

Оттуда вылезает подросток.

Леон сначала не понимает, что это человек – слишком маленький, слишком сгорбленный, слишком бледный. Лет семнадцать, хотя может быть и младше. Худой до прозрачности, кожа серая от постоянного отсутствия солнца. Волосы длинные, сальные, падают на лицо. Глаза – огромные, безумные, с расширенными зрачками – смотрят сквозь Леона, сквозь стены, сквозь реальность.

– Тихон, – Вера хватает его за плечо, – глуши всё. Быстро. Чтобы ни одного сигнала.

Подросток кивает и исчезает в своей норе за серверами. Слышен быстрый стук клавиш.

Гул становится громче. Теперь Леон различает в нём ритмичный стук – тяжёлые шаги множества ног по металлическим ступеням.

– Они идут от западного входа, – говорит небритый парень, глядя на экран. – Тридцать человек. Может, сорок.

Вера поворачивается к Леону. Её глаза теперь жёсткие, как сталь.

– Ты с нами или сам по себе? Если сам – вали сейчас, пока не поздно. Мы прикроем.

Леон смотрит на неё. Потом на Строгова, который приподнялся на локтях и пытается что-то сказать. Потом на остальных – шесть человек, включая подростка, которые глядят на него как на потенциальную угрозу.

– Я с вами, – говорит он. – Что делать?

Вера выдыхает – кажется, она ждала другого ответа.

– Помоги вынести оборудование. Тихон – мозг, его нельзя потерять. Строгов – тоже. Остальное неважно.

Она кивает на груду ящиков у стены. Леон хватает ближайший – тяжёлый, набитый чем-то электронным. Идёт к выходу, куда уже направляются двое других.

– Не туда! – кричит Вера. – В запасной туннель! Тихон, открывай проход!

Из-за серверов доносится щелчок, и часть стены отъезжает в сторону – замаскированная дверь, за которой чернеет ещё один туннель.

– Давно тут живёте? – спрашивает Леон, протискиваясь с ящиком в проём.

– Достаточно, – коротко отвечает Вера. – Быстрее!

Они бегут по туннелю. Леон считает шаги автоматически, хотя сейчас это бессмысленно. Сто сорок… двести шестьдесят… Он сбивается, начинает заново. Триста девяносто пять.

Сзади слышны крики – «Корректоры» ворвались в убежище.

– Не останавливаться! – командует Вера.

Строгова несут двое – он почти без сознания, ноги волочатся по земле. Леон видит кровь, капающую с его повязки.

Туннель разветвляется. Вера сворачивает налево, потом направо, потом снова налево. Леон теряет ориентацию полностью.

Наконец они выбегают в небольшой зал – ещё одна техническая станция, меньше прежней, но с такими же серверами, матрасами, запахом сырости.

– Временное убежище, – выдыхает Вера, опускаясь на корточки. – Запасной вариант. Здесь можно переждать.

Леон ставит ящик на пол. Руки дрожат – он не бегал так давно. Сердце колотится где-то в горле.

– Они нас найдут? – спрашивает он.

Вера качает головой:

– Этот туннель не на картах. Тихон позаботился.

– Где Тихон? – вдруг спохватывается она. Оглядывается.

Подростка нет.

– Он остался, – говорит небритый парень. – Сказал, что запустит ложный сигнал, отведёт их.

Вера застывает. На её лице появляется выражение, которого Леон не видел никогда, – смесь ужаса, гордости и отчаяния.

– Он знает, что делает, – тихо говорит она. – Надеюсь.

Где-то далеко сзади раздаётся приглушённый взрыв.

Все замирают.

– Тихон, – шепчет кто-то.

Тишина длится вечность.

Потом из туннеля доносится шарканье – медленные, неровные шаги. Все напрягаются. Вера достаёт из-за пояса что-то похожее на электрошокер.

В проёме появляется фигура.

Тихон.

Он идёт, шатаясь, прижимая к груди какой-то прибор. Лицо в саже, волосы обгорели с одной стороны. Но глаза – безумные, огромные – смотрят прямо перед собой.

– Я взорвал генератор, – сообщает он будничным тоном. – Они думают, что мы погибли. Ушли на нижние уровни искать трупы.

Он проходит мимо всех, садится в углу, включает прибор и начинает что-то набирать на клавиатуре, как ни в чём не бывало.

Вера смотрит на него, и в её глазах стоят слёзы.

– Тихон…

– Я в порядке, – не оборачиваясь, отвечает подросток. – Но Строгов не в порядке.

Все поворачиваются к Строгову.

Он лежит на матрасе, и теперь, при свете тусклой лампы, видно, насколько всё плохо. Повязка на боку пропитана кровью насквозь. Лицо серое, губы синие. Дышит с хрипом, через раз.

Вера подходит к нему, опускается на колени.

– Аркадий…

Строгов открывает глаза. Смотрит на неё, потом переводит взгляд на Леона.

– Подойди, – шепчет он.

Леон подходит, садится рядом.

Строгов хватает его за руку. Пальцы ледяные, но хватка мёртвая – как клещи.

– Я умираю, – говорит он просто. – Это не страшно. Я слишком долго жил с чувством вины.

Леон молчит. Он не знает, что говорить умирающим. Он не был рядом с ними восемь лет.

– Слушай, – продолжает Строгов, задыхаясь. – У меня есть код. Доступ к сердцу системы. Я пытался его использовать, но они… они нашли меня раньше.

Он кашляет. На губах выступает кровь.

– ИИ мутирует. Я же говорил. Он начал переписывать себя три года назад: сначала медленно, потом быстрее. Теперь он чувствует, боится. Он хочет защитить людей от боли, но не понимает, что боль – это часть жизни.

Леон сжимает его руку в ответ – сам не зная зачем.

– Что мне делать?

Строгов закатывает глаза, на секунду теряя сознание, потом приходит в себя.

– Имплант, – шепчет он. – У меня во рту. Забери.

Он размыкает губы. Леон видит: язык упирается в нёбо, там, за зубами, что-то блестит. Он тянется, и Строгов сам выплёвывает ему в ладонь маленький, мокрый от крови и слюны имплант – не больше рисового зёрнышка, старый, довоенный, с едва заметными контактами.

– Что это?

– Прототип, – шепчет Строгов. – Я сделал его, когда понял, что система идёт не туда. Он не только имитирует эмоции. Он может отключать локальные модули. С ним ты сможешь подойти к Ядру. Система будет видеть тебя как пустое место.

Леон смотрит на имплант. Внутри него поднимается волна – он не знает, страх это или надежда.

– Почему я? – спрашивает он. – Почему не Вера? Не кто-то из ваших?

Строгов с трудом улыбается.

– Потому что у тебя нулевой фон, – говорит он. – Я видел твои данные, когда был на Уровне А. Ты не чувствуешь. Ты пустой. Система не видит в тебе угрозы. Ты единственный, кто может пройти незамеченным.

Леон сжимает имплант в кулаке.

– Но я не… я не герой.

– Героев не бывает, – шепчет Строгов. – Бывают люди, которые делают то, что должны. Ты уже сделал первый шаг. Ты пришёл.

Он заходится кашлем. Кровь течёт сильнее.

– Запомни, – говорит он, с трудом выговаривая слова. – Грусть – это привилегия живых. Запомни. Передай другим.

– Я запомню, – говорит Леон.

Строгов смотрит на него долгим взглядом. В его глазах – боль, усталость и что-то похожее на покой.

– Ты справишься, – шепчет он. – Я знаю.

Его рука разжимается. Глаза закрываются.

– Аркадий? – тихо зовёт Вера.

Тишина.

Тихон отрывается от прибора, смотрит на неподвижное тело.

– Умер, – констатирует он без эмоций. – Сердечная недостаточность. Кровопотеря. Три минуты назад.

Вера закрывает лицо руками. Плечи её вздрагивают.

Леон сидит неподвижно, сжимая в кулаке тёплый ещё имплант. Смотрит на мёртвое лицо Строгова – осунувшееся, серое, но спокойное. Идеальной улыбки больше нет. Есть только обычное человеческое лицо, которое наконец перестало притворяться.

– Что теперь? – спрашивает он в тишину.

Никто не отвечает. Тишина повисает в воздухе густым, осязаемым маревом, и Леон перестаёт замечать, как минуты начинают течь сквозь пальцы липкой, тягучей смолой. Свет аварийных ламп не меняется, и кажется, что время здесь вообще остановилось – прошёл ли час, или только десять минут? Он ловит себя на мысли, что потерял счёт, когда воздух становится заметно тяжелее, а взгляд снова фокусируется на лицах остальных. Проходит час. Или два.

Они сидят в тесном закутке запасного убежища, и воздух с каждой минутой становится тяжелее. Где-то есть вентиляция, но старая, едва работающая. Приходится экономить кислород – дышать медленно, не разговаривать.

Вера сидит у стены, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку. Иногда по её лицу пробегает судорога – она сдерживает слёзы. Остальные молчат. Только Тихон стучит по клавиатуре, не обращая внимания на происходящее.

Леон рассматривает их. Шесть человек. Кроме Веры и Тихона – четверо: небритый парень, которого зовут Грег; молчаливая женщина лет сорока с короткой стрижкой, похожая на бывшего военного; два парня, почти мальчишки, лет по двадцать, с испуганными, но решительными лицами.

– Нас было двадцать три, – тихо говорит Вера, словно прочитав его мысли. – Месяц назад.

Она поднимает голову, смотрит на Леона покрасневшими глазами.

– Теперь – семь. Восемь, если ты с нами.

Леон молчит.

– Ты не обязан, – добавляет она. – Ты можешь уйти. Мы дадим тебе адрес, где спрятаться на пару дней, а потом вернёшься на свой Уровень В, и никто не узнает.

– Система уже знает, – отвечает Леон. – Мои показатели упали. За мной следят.

– Тогда тем более. Иди домой, улыбайся, восстанавливай индекс. Через неделю всё забудется.

Леон смотрит на неё. В её голосе нет упрёка, только усталость и горечь.

– А вы? – спрашивает он.

– Мы будем жить дальше. Хоронить мёртвых. Искать новых людей. Пытаться снова.

– Строгов говорил о коде. О доступе к Ядру.

Вера горько усмехается.

– Код умер вместе с ним. А этот имплант… – она кивает на его сжатый кулак. – Это просто игрушка. Тихон посмотрит, может, что-то сделает, но без кода мы ничего не сможем.

– Он сказал: «Грусть – это привилегия живых». Что это значит?

Вера пожимает плечами.

– Не знаю. Может, пароль. Может, просто последние слова. Такое бывает.

Тихон вдруг отрывается от клавиатуры и поворачивается к ним.

– Это не просто слова, – говорит он своим странным, монотонным голосом. – Это ключ.

Все смотрят на него.

– Что? – переспрашивает Вера.

Тихон подходит, садится рядом на корточки. Вблизи он выглядит ещё более странно – кожа в мелких шрамах (от имплантов? от ожогов?), пальцы в чём-то чёрном, ногти обкусаны до мяса.

– Я копался в остатках его нейросети, – поясняет он. – У Строгова был имплант, синхронизированный с мозгом. Когда он умер, данные частично сохранились. Я успел скачать куски.

– И что там? – Вера подаётся вперёд.

Тихон смотрит на неё своими безумными глазами.

– Там код. Не весь, но достаточно. И фраза «Грусть – это привилегия живых» – это триггер. Если ввести её в определённом месте, откроется доступ.

– В каком месте? – спрашивает Леон.

Тихон пожимает плечами.

– Не знаю. В Ядре, наверное. Там, где система хранит свои главные протоколы.

Вера встаёт, начинает ходить по маленькому помещению.

– Значит, мы можем попробовать. Если найдём способ добраться до Ядра.

– Я могу добраться, – тихо говорит Леон.

Все замирают.

– У меня допуск уровня четыре, – продолжает он. – Я могу войти в Центральное Ядро. У меня есть легальный доступ.

Вера смотрит на него, и в её глазах загорается что-то – надежда? Недоверие?

– Ты понимаешь, что это значит? Если тебя поймают – не просто коррекция. Тебя сотрут. Полностью. Даже из архивов.

– Понимаю.

– И ты готов?

Леон смотрит на свои руки. В кулаке всё ещё зажат имплант. Он разжимает пальцы, глядит на маленький кусочек металла.

– Я восемь лет был мёртв, – говорит он. – Сегодня, когда бежал по туннелям, когда видел, как умирает Строгов, когда слышал этот гул «Корректоров»… я впервые за долгое время почувствовал, что живу.

Он поднимает глаза на Веру.

– Я не знаю, правильно это или нет. Я не знаю, что будет дальше. Но я не хочу возвращаться в ту пустоту.

Вера долго смотрит на него. Потом кивает.

– Тогда нам нужно тебя подготовить. Тихон, покажешь ему, как работает имплант?

Тихон уже копается в своих приборах, что-то ищет.

– Нужно вживить, – бросает он, не оборачиваясь. – Сейчас. Пока он не передумал.

– Вживить? – переспрашивает Леон.

– Да. Имплант не работает сам по себе. Его нужно подключить к нервной системе. Это больно.

Леон смотрит на Веру. Та пожимает плечами:

– Выбор за тобой.

Леон молчит секунду. Потом протягивает имплант Тихону.

– Делай.

Тихон кидает короткий взгляд на Веру, та едва заметно кивает. Механик жестом указывает Леону на походное кресло, заваленное кабелями.

– Садись. И держи голову прямо. Дыши глубже.

Леон подчиняется, чувствуя, как холодный металл кресла пробирается сквозь тонкую ткань комбинезона.

Операция длится сорок минут.