Эффект наблюдателя

Он побрился, принял душ, переоделся в свежую рубашку и джинсы. Взглянул на часы на запястье – электронные, с цифровым дисплеем. Они показывали 9:47. Надо было ехать в офис, показываться начальству, объяснять, что жив, здоров и готов приступить к работе. Алексей надел куртку, взял ключи, вышел в прихожую.

И замер.

Дверца шкафа, куда он вчера убрал настенные часы, была приоткрыта. Он точно помнил, что закрывал ее. Проверил перед тем, как лечь. Закрывал плотно, даже придавил, чтобы щелкнул магнитный замок. А теперь она стояла приоткрытой на ширину ладони.

Алексей медленно подошел к шкафу, потянул дверцу на себя. Часы лежали на полке циферблатом вверх, и стрелки на них… двигались.

Секундная стрелка ползла по кругу, минутная медленно смещалась к сорока шести, часовая застыла между десятью и одиннадцатью. Часы шли. Без маятника, без завода, просто лежа на боку – но шли.

Алексей протянул руку, коснулся корпуса. Холодный, как вчера. Поднес к уху – тиканья не было. Только легкое гудение, которое могло быть просто фоновым шумом в его собственных ушах. Он взял часы в руки – стрелки продолжали движение. Перевернул их – стрелки остановились. Перевернул обратно – пошли снова.

– Ориентация в пространстве? – вслух спросил он. – Механизм реагирует на положение?

Но это не объясняло, почему они стояли вчера, когда он смотрел на них. Или объясняло? Если контакт где-то отошел, и часы работают только в определенном положении… Алексей положил их на полку циферблатом вверх, отошел на шаг. Стрелки двигались. Вышел из прихожей в коридор, вернулся – двигались. Подошел вплотную – двигались.

– Значит, вчера был просто сбой, – сказал он вслух, успокаивая себя. – Механическая неисправность. Надо отнести в мастерскую.

Он закрыл дверцу шкафа, на этот раз проверив, что магнит защелкнулся. Постоял секунду, прислушиваясь. Из-за дверцы доносилось легкое тиканье. Часы шли. Ну и ладно.

Алексей вышел из квартиры, запер дверь, спустился по лестнице. На площадке между вторым и первым этажом стояла пожилая соседка, Мария Ивановна, с авоськой, полной продуктов. Она тяжело дышала, опиралась на перила.

– Ой, Алеша! – обрадовалась она, увидев его. – А я слышала, вы в больнице! Что случилось-то? Авария, говорят?

– Авария, Мария Ивановна, – кивнул Алексей, останавливаясь. – Но уже все хорошо, выписали.

– Слава богу, слава богу, – закивала соседка. – А то я все думаю: молодой ведь, здоровый, и вдруг… Вы там берегите себя, не спешите, здоровье – оно дороже всего.

– Спасибо, – сказал Алексей и хотел уже идти дальше, но Мария Ивановна продолжала стоять, перегораживая проход своей авоськой.

– А у меня горе, Алеша, – вздохнула она. – Барсик-то мой… помер. Вчера утром нашли под дверью. Видно, сердечко не выдержало. Старенький был, восемнадцать лет… – Голос ее дрогнул, глаза наполнились слезами. – Всю ночь проплакала. Один ведь он у меня был, как семья…

Алексей почувствовал привычный укол неловкости. Он никогда не умел утешать людей. Все эти слова – «соболезную», «держись», «все будет хорошо» – казались ему фальшивыми, пустыми. Он механически подумал: «Господи, хоть бы ты замолчала, я опаздываю». И тут же устыдился этой мысли. Человек в горе, а он о своем опоздании.

– Мне очень жаль, Мария Ивановна, – сказал он как можно мягче. – Хороший был кот.

Соседка кивнула, вытирая слезы свободной рукой. Алексей посторонился, пропуская ее, и вдруг почувствовал резкий, тошнотворный запах. Так пахнут больницы, морги, места, где смерть становится рутиной. Формалин, тлен, что-то сладковато-гнилостное, от чего подкатывает к горлу.

Он невольно отшатнулся, зажал нос. Запах шел от Марии Ивановны. Он окутывал ее, как облако, как аура. Алексей поднял взгляд на ее лицо – и кровь застыла в жилах.

Кожа соседки приобрела синюшный, землистый оттенок. Глаза, секунду назад полные живых слез, стали мутными, остекленевшими, как у рыбы на прилавке. Губы посинели, из приоткрытого рта не вырывалось дыхания. Она стояла неподвижно, с авоськой в руке, и смотрела прямо сквозь Алексея пустыми, невидящими глазами.

Это длилось мгновение. Миг, вспышка, галлюцинация.

– …выздоравливайте, Алеша, – донесся до него голос Марии Ивановны, живой, теплый, с привычными старушечьими интонациями. – Заходите, я пирожков испеку. Мои-то все равно кому теперь… Барсику не нужны…

Алексей моргнул. Соседка стояла перед ним обычная – румяная, полная, с живыми глазами и мокрыми от слез щеками. Никакого синюшного оттенка, никакого запаха. Только легкий запах старой квартиры и дешевых духов.

– Д-да, спасибо, – выдавил он. – Обязательно зайду.

Он почти сбежал по лестнице, вылетел на улицу и вдохнул холодный ноябрьский воздух полной грудью. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

– Это просто галлюцинация, – прошептал он, идя к остановке. – Усталость. Стресс. Бессонница. Мерещится всякое.

Но запах формалина все еще стоял в ноздрях, и лицо соседки с остекленевшими глазами не желало исчезать из памяти.

Подошедший автобус, набитый сонными людьми, вырвал его из оцепенения. Алексей втиснулся в салон, и привычная тряска, запах промокшей обуви и чей-то портфель, уткнувшийся ему в бок, подействовали отрезвляюще. К тому моменту, как он вышел в центре, холодный воздух и городской шум почти вытравили из головы ужас ночной смены. Почти.

Офис архитектурного бюро «Перспектива» находился в старом здании с высокими потолками и лепниной на фасаде. Алексей работал здесь уже пять лет, занимался жилыми комплексами и офисными центрами. Работа была рутинной, но стабильной, коллектив – привычным, начальство – адекватным. В общем, обычная офисная жизнь обычного проектировщика.

Когда он вошел в офис, его встретили удивленные взгляды. Народ уже был в сборе: кто-то пил кофе у кулера, кто-то пялился в мониторы, кто-то перешептывался в углу. Первым его заметил Петрович – коллега, с которым они сидели через перегородку. Полный мужик лет пятидесяти, с вечно потным лбом и любовью к дешевым автомобилям.

– Леха! – заорал Петрович на весь офис. – Живой! А нам тут такое рассказывали – волосы дыбом! Клиническая смерть, реанимация, чуть не отправился к праотцам! – Он подскочил к Алексею, хлопнул по плечу, едва не сбив с ног. – Ну ты даешь, брат! Как ты? Где болит?

– Все нормально, – Алексей попытался улыбнуться. – Выписали.

– Нормально? – Петрович округлил глаза. – Три минуты без сердца – и нормально? Да ты у нас теперь киборг, Леха! Терминатор! – Он заржал, довольный своей шуткой.

Из кабинета начальника вышел сам шеф, Виктор Семенович, высокий сухой мужчина с неизменной трубкой (которую он не курил, а только жевал). Кивнул Алексею:

– Зайди ко мне через час. Надо обсудить твой проект по ЖК «Видный». Сроки горят.

– Хорошо, – ответил Алексей.

Он прошел на свое место, сел в кресло, которое помнило форму его тела, включил компьютер. Все было привычно, обычно, почти уютно. Если не считать того, что руки все еще дрожали, а перед глазами то и дело всплывало синюшное лицо соседки.

– Слушай, – Петрович придвинулся на стуле вместе с креслом, понизил голос до заговорщицкого шепота. – А что там, за гранью? Видел чего? Трубу, ангелов, чертей? – Он подмигнул. – Расскажи, интересно же.

– Ничего не видел, – сухо ответил Алексей. – Темнота и тишина.

– Ну, может, оно и к лучшему, – Петрович разочарованно отодвинулся. – А я вот вчера тачку новую присмотрел. «Киа Рио», почти новая, всего три года, пробег смешной. Хозяин срочно продает, денег надо. Такую цену ломит – закачаешься! – Он заговорщицки понизил голос. – Пятьсот всего. Представляешь? Я уже и задаток внес, завтра забираю.

Алексей кивнул, делая вид, что изучает почту. Петрович врал. Он всегда врал. Про машины, про дачу, про знакомства, про рыбалку. Это была беззлобная ложь человека, которому нечем больше похвастаться в жизни. Все в офисе знали, что Петрович привирает, но никто не обижался – так, часть корпоративной культуры.

– Там движок – зверь, – продолжал Петрович, вдохновляясь. – Полтора литра, сто двадцать лошадей, разгон до сотни за девять секунд! Я вчера прокатился – дух захватывает! А салон – кожа, климат-контроль, подогрев всего… Эх, теперь буду как белый человек!

Алексей слушал вполуха, просматривая письма. Накопилось много: заказчики требовали правок, смежники прислали новые нагрузки, сметчики ругались на нестыковки. Обычная рабочая каша. Он начал отвечать на первое письмо, когда Петрович вдруг тронул его за плечо:

– Ты чего молчишь? Не веришь, что ли? Думаешь, вру?

– Верю, Петрович, – устало сказал Алексей, не отрываясь от монитора. – Хорошая машина.

– Да ты посмотри на меня! – Петрович обиженно надул губы. – Я ж тебе по-человечески рассказываю, а ты нос воротишь. Думаешь, если ты смерть пережил, так теперь святой? Или умнее всех?

Алексей вздохнул, повернулся к нему. И тут же пожалел об этом. Потому что в голове против воли пронеслась мысль: «Господи, да заткнись ты уже со своим враньем. Чтоб ты провалился».

Он даже не придал этому значения. Просто раздраженная мысль, каких тысячи проносятся в голове каждый день.

Но Петрович вдруг осекся на полуслове.

Лицо его побледнело, глаза расширились, рот открылся в беззвучном крике. Он схватился за грудь, дернулся, как от удара током, и начал заваливаться на бок.

– Петрович? – Алексей вскочил. – Петрович, что с тобой?

Коллега не отвечал. Он сполз с кресла на пол, держась за сердце, и застыл в неестественной позе. Глаза его закатились, изо рта пошла пена.

– Врача! – закричал кто-то в офисе. – Скорую! Человеку плохо!

Началась суматоха. Кто-то бежал за аптечкой, кто-то звонил в скорую, кто-то пытался нашарить пульс на запястье Петровича. Алексей стоял столбом, глядя на то, что натворила его мысль.

Он знал, что это сделал он.

Знал так же отчетливо, как знал, что его зовут Алексей. Та же сила, что останавливала часы, что превращала живую соседку в мертвеца на миг, сейчас ударила в Петровича. И удар этот мог оказаться смертельным.

– Есть пульс! – крикнула секретарша Света, отрываясь от шеи Петровича. – Слабый, нитевидный, но есть! Дышит! Дышит!

Подоспела аптечка, кто-то сунул Петровичу под язык таблетку нитроглицерина. Минуты тянулись бесконечно. Потом приехала скорая, врачи переложили Петровича на носилки, задали несколько вопросов, сделали укол и увезли.

Офис затих. Все сидели по местам, переваривая случившееся. Алексей смотрел на пустое кресло Петровича и не мог отвести взгляд.

– Сердце, – сказал Виктор Семенович, выходя из кабинета. – Врачи сказали – микроинфаркт. Но мужик он здоровый, должен оклематься. Работаем, коллеги. Ничего страшного не случилось.

Ничего страшного. Алексей чуть не рассмеялся в голос. Ничего страшного – он только что чуть не убил человека силой мысли. Или убил? Пульс же был. Вроде жив. Но надолго ли?

Он просидел до обеда как на иголках, не в силах сосредоточиться на работе. Пытался отвечать на письма, но буквы расплывались перед глазами. Пытался чертить, но линии не слушались мыши. Мысли крутились вокруг одного: что с ним происходит? Что за сила в нем поселилась? И как ее контролировать?

В обед он не пошел в столовую, остался на месте. Достал телефон, набрал номер больницы, куда увезли Петровича. Долго слушал гудки, потом автоответчик: «Интересующая вас информация может быть предоставлена только родственникам». Он положил трубку.

Вернулись коллеги, обсуждали случившееся. Кто-то говорил, что Петрович жаловался на сердце на прошлой неделе. Кто-то вспоминал, что у него отец умер от инфаркта в пятьдесят. Находили объяснения, успокаивали себя. Алексей молчал.

После обеда его вызвал начальник. Обсуждали проект, сроки, правки. Алексей отвечал механически, кивал, соглашался. Виктор Семенович смотрел на него с подозрением:

– Ты сам-то как? Может, тебе еще отдохнуть надо? Выглядишь неважно.

– Нормально, – сказал Алексей. – Просто переживаю за Петровича.

– Переживай, но работу делай, – жестко ответил начальник. – Сроки не ждут.

Алексей вернулся на место, уткнулся в монитор. И вдруг понял, что боится смотреть на людей. Боится, что каждая случайная мысль может стать реальностью. Что стоит ему подумать о ком-то плохо – и человек упадет замертво. Или, наоборот, подумать хорошо – и случится чудо? Он не знал, как это работает. Знал только, что это работает.

Он достал из ящика стола старые солнечные очки, которые носил прошлым летом, надел их. В офисе было пасмурно, очки делали все еще темнее, но Алексей чувствовал себя защищенным. Если он не будет видеть глаза людей, может, и мысли не будут материализоваться?

Коллеги косились, но молчали, спросили только раз:

– Лех, ты чего в очках? Солнца же нет.

– Глаза болят, – соврал он. – После больницы светочувствительность.

Поверили. Или сделали вид, что поверили. Алексей просидел в очках до вечера, стараясь ни на кого не смотреть, ни о чем не думать. Мысли он контролировать не мог – они приходили сами, цеплялись за обрывки разговоров, за мелькающие лица. Но, слава богу, ничего больше не случилось. Никто не падал, не замирал, не превращался в мертвеца.

В шесть он собрался и ушел, не дожидаясь окончания рабочего дня. Никто не остановил. В метро он старался смотреть в пол, в стену, в телефон – куда угодно, только не на людей. Вагон был набит битком, час пик, толпа давила со всех сторон. Алексей стоял у дверей, сжимая поручень, и чувствовал, как его начинает трясти.

Слишком много людей. Слишком много лиц. Слишком много мыслей, которые могут стать реальностью.

Он закрыл глаза. И сразу же перед внутренним взором возникло лицо Петровича – бледное, с закатившимися глазами. А потом – лицо соседки, синюшное, мертвое. А потом – чернота, из которой на него смотрели.

– Следующая станция – «Площадь Восстания», – объявил динамик.

Алексей открыл глаза, вышел на платформу, поднялся по эскалатору. На улице уже стемнело, горели фонари, моросил дождь. Он шел к дому быстрым шагом, почти бежал. Ему казалось, что за ним следят. Что из каждой подворотни, из каждого окна на него смотрят. Взглядов было слишком много, они давили, сверлили спину, заставляли ускоряться.

У подъезда он столкнулся с Марией Ивановной. Она выходила с мусорным ведром, в халате и тапках на босу ногу. Увидела Алексея, улыбнулась:

– Алеша! А я вам звонила сегодня, вы не брали трубку. Хотела пирожков предложить, напекла целую гору. Барсику бы понравились… – Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. – Заходите, если хотите. У меня и чай есть, и варенье.

Алексей посмотрел на нее. Обычная старушка, живая, теплая. Никакого запаха формалина, никакой синевы. Может, и правда показалось?

– Спасибо, Мария Ивановна, – сказал он. – Может, завтра. Сегодня что-то устал очень.

– Конечно-конечно, – закивала она. – Идите отдыхайте. Здоровье – оно главное.

Он зашел в подъезд, поднялся на свой этаж, открыл дверь. В прихожей было тихо. Алексей скинул куртку, ботинки и сразу подошел к шкафу. Открыл дверцу.

Часы лежали на полке. Стрелки стояли ровно на том месте, где он их оставил утром, когда они шли. Значит, шли, пока его не было? Или остановились, как только он вышел?

Алексей взял их в руки. Холодные, тяжелые, мертвые. Ни тиканья, ни движения. Он положил их обратно, закрыл шкаф. Прошел в комнату, сел на диван.

Нужно было все записать. Систематизировать. Понять, с чем он имеет дело.

Он достал из стола толстую тетрадь в клетку, купленную когда-то для рабочих записей, но так и оставшуюся чистой. Нашел ручку. Открыл первую страницу и задумался.

Что писать? «Дорогой дневник, сегодня я чуть не убил коллегу»? Смешно.

Он написал просто: «Феномен. Наблюдения. День первый».

И ниже, стараясь быть максимально объективным:

«1. Часы (настенные, механические, марка "Янтарь", 1978 г.в.) останавливаются, когда я не смотрю на них. Работают только под моим прямым наблюдением. Эффект воспроизводится многократно. Возможно, работает с любыми механическими приборами? Проверить.

1. Зеркало. Задержка отражения примерно на 0,3-0,5 секунды. Отражение проявляет признаки самостоятельного поведения (выражение лица, не совпадающее с моим). Возможно, эффект связан с первым пунктом – зеркало тоже отражает мой взгляд? Но как?

2. Соседка М.И. Кратковременная галлюцинация (?) – лицо мертвеца, запах формалина. Длительность 1-2 секунды. После – норма. Связано ли с моим эмоциональным состоянием? Я подумал о ней раздраженно ("хоть бы замолчала").

3. Коллега Петрович. Микроинфаркт в момент, когда я подумал "чтоб ты провалился". Прямая причинно-следственная связь. Время совпадает. Возможно, я вызываю эти события мысленно. Возможно, мысли становятся реальностью.

Вопросы:

– Это только негатив или можно влиять позитивно?

– Работает только на людей или на предметы тоже?

– Как контролировать?

– Связано ли с клинической смертью?»

Он перечитал написанное. Выглядело как бред сумасшедшего. Если бы кто-то другой показал ему такой дневник, Алексей посоветовал бы обратиться к психиатру. Но это был его дневник, его реальность. И она требовала объяснений.

Он писал дальше, фиксируя каждую мелочь: время, когда заметил эффект с часами, свои ощущения, попытки воспроизвести. Потом вспомнил про очки и добавил:

«Очки (солнцезащитные) помогали в офисе. Когда я не вижу глаз людей, мыслей меньше. Но они все равно приходят. Нужна полная изоляция?»

Закончив, он отложил тетрадь и посмотрел на часы на запястье. Электронные, с цифровым дисплеем, показывали 20:17. Они работали исправно. Не останавливались, не сбоили. Значит, эффект только на механику? Или на что-то другое?

Он снял часы, положил на стол и уставился на них. Цифры мигали, отсчитывая минуты. 20:18, 20:19… Алексей отвел взгляд, посчитал до двадцати, снова посмотрел. Цифры показывали 20:20. Все нормально. Электроника не реагировала.

– Интересно, – сказал он вслух. – Механика да, электроника нет.

Он прошелся по квартире, проверяя другие приборы. Механический будильник на тумбочке – стоял, хотя должен был тикать. Алексей взял его в руки, завел. Секундная стрелка дернулась, пошла. Он положил будильник на место, отошел. Через минуту вернулся – стрелки стояли. Та же история.

Настенные часы в комнате, тоже механические, старые, с боем – стояли мертвым грузом. Он их заводил еще до больницы, должны были идти неделю. Но они стояли. И пошли только тогда, когда Алексей подошел и уставился на них. Под его взглядом стрелки двигались, маятник качался, даже бой, кажется, собирался пробить, но как только он отворачивался – все замирало.

– Значит, не только те, первые, – пробормотал Алексей. – Все механические часы в поле моего зрения.

Он прошел на кухню, проверил старый ходики над столом – та же картина. Стояли. Посмотрел – пошли. Отвернулся – встали.

Это было похоже на игру, на дурацкий фокус. Но Алексей не чувствовал себя фокусником. Он чувствовал себя подопытным кроликом.

Он вернулся в комнату, сел за стол и дописал в дневнике:

«Механические часы в квартире (минимум 4 штуки) реагируют на мое внимание. Стоят, когда я не смотрю. Идут, когда смотрю. Электроника – нет.

Вопрос: это я влияю на время? Или на восприятие времени? Или часы – только индикатор чего-то большего?»

Он закрыл тетрадь, убрал в ящик стола. Надо было что-то есть, но есть не хотелось. Хотелось лечь и забыться. Но он боялся ложиться. Боялся темноты, боялся шагов, боялся взгляда из ниоткуда.

Алексей включил везде свет – в комнате, в коридоре, на кухне. Даже в ванной оставил гореть лампочку. Света было много, он заливал все углы, не оставляя места для теней.

Он лег на диван, включил телевизор – просто для фона, для звуков человеческой речи. Какая-то передача про животных, диктор рассказывал про повадки львов. Алексей смотрел на экран, но не видел. Мысли крутились вокруг одного: что он такое?

Существовали ли другие такие же? Люди, пережившие клиническую смерть и получившие этот дар? Или проклятие? Наверняка да. Он не мог быть единственным. Надо искать информацию, форумы, статьи. Но не сейчас. Сейчас сил не было даже на то, чтобы дойти до компьютера.

Телевизор бормотал, за окном шуршал дождь, в квартире было светло и, казалось бы, безопасно. Но Алексей все равно чувствовал чье-то присутствие. Оно было разлито в воздухе, как запах. Оно ждало. Наблюдало.

– Кто ты? – спросил он в пустоту. – Что тебе нужно?

Ответа не было. Только телевизор продолжал вещать, и диктор равнодушно сообщал, что прайд львов вышел на охоту.

Алексей закрыл глаза. Сознание начало проваливаться в вязкую темноту, унося его прочь от реальности с ее страхами, и в этом забытьи перед ним медленно, из серой пелены, начал проявляться…

…город. Странный город, где все часы на башнях, на вокзалах, на старых зданиях показывали разное время. Но время это не двигалось – стрелки застыли в хаотичных положениях, словно город замер в момент какой-то катастрофы. Люди тоже замерли. Они стояли на улицах, в автобусах, в магазинах – неподвижные, как восковые фигуры. И все смотрели на Алексея.

Тысячи глаз. Из каждой витрины, из каждого окна, из каждой толпы – взгляды, взгляды, взгляды. Они не были враждебными. Они были просто внимательными. Изучающими. Регистрирующими.

Алексей шел по этому застывшему городу, и его шаги гулко отдавались в тишине. Он знал, что нужно найти выход. Что где-то есть место, где время идет нормально. Где люди двигаются, говорят, живут. Но улицы петляли, заводили в тупики, и всюду были глаза.

Он вышел на набережную. Река застыла, волны замерли, как на фотографии. На парапете сидел старик и смотрел на воду. Единственный, кто двигался в этом мире.

– Ты кто? – спросил Алексей.

Старик обернулся. Лица у него не было – только гладкая поверхность, как у манекена.

– Ты смотришь, – сказал старик голосом, похожим на скрип старой двери. – И мир становится таким, каким ты его видишь. Но кто смотрит на тебя?

Алексей хотел ответить, но вдруг понял, что старик – это он сам. Та же одежда, та же поза, только вместо лица – пустота.

– Посмотри в себя, – сказал старик-двойник. – Там тот, кто наблюдал всегда.

Алексей посмотрел внутрь себя и провалился в черноту.

Ту самую, из пролога.

Но теперь в черноте не было пустоты. В ней было множество огней, как звезд в ночном небе. Каждый огонь пульсировал, дышал, жил. И каждый огонь был чьим-то взглядом.

Алексей понял: он видит всех наблюдателей. Всех, кто когда-либо смотрел на мир и менял его своим вниманием. Их было много, очень много. И все они сейчас смотрели на него.

– Выбирай, – прошелестело со всех сторон. – Смотри или отведи взгляд. Но помни: если отведешь – исчезнешь.

Алексей проснулся от собственного крика.

Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине от пота. В комнате было светло – горели все лампы, телевизор все еще бормотал про львов. Алексей посмотрел на часы на запястье – 3:47 утра. Он проспал несколько часов.

В квартире было тихо. Ни шагов, ни взглядов, ни присутствия. Только привычный гул холодильника и далекий шум дождя за окном.

Алексей перевел дух, встал, прошелся по комнате. Подошел к зеркалу на шкафу, посмотрел на свое отражение. Обычное, усталое, с темными кругами под глазами. Отражение зевнуло синхронно с ним. Никаких задержек.

– Хорошо, – сказал он своему двойнику. – Будем считать, что это был просто сон.

Он вернулся на диван, но ложиться не стал. Сел, обхватив голову руками. Сон был слишком реальным. Слишком похожим на правду. «Выбирай: смотри или отведи взгляд». Что это значило? Какой выбор он должен сделать?

Мысли путались, натыкались друг на друга, рождали новые вопросы. Алексей чувствовал, что стоит на пороге чего-то важного. Что та сила, которая проснулась в нем после клинической смерти, не просто случайность. Она имеет цель. Или источник.

Он вспомнил взгляд из черноты. Тот, первый, в момент смерти. Кто это был? Что это было? И почему оно отпустило его?

Ответов не было. Была только усталость, страх и растущее понимание: его жизнь больше никогда не будет прежней.

За окном начало светать. Серый, тяжелый рассвет вползал в комнату, стирая тени, делая мир обычным и безопасным. Алексей смотрел, как свет медленно заливает улицу, дома, деревья, и в этом зрелище было что-то успокаивающее. Город просыпался, начинался новый день. Может, в этом дне найдется ответ?

Он встал, подошел к окну, коснулся лбом холодного стекла. Внизу, во дворе, уже появились первые прохожие – женщина с собакой, старик с палкой, мамаша с коляской. Обычные люди, обычная жизнь. Они не знали, что где-то на четвертом этаже стоит человек, который может остановить часы одним взглядом. Или убить мыслью.