Между мирами: любовь сквозь века

— Я из другого места, — выдохнула Кристина. — Я не хотела сюда попадать!

— Именно это и говорят ведьмы, — процедил солдат. — Чтобы отвести глаза.

Толпа снова загудела, и этот гул был уже не испуганным, а злым, жаждущим действия.

— К площади! — приказал солдат, дёргая Кристину за руку. — Пусть Господарь решит, что с ней делать.

Её поволокли по улице, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком. Люди бежали рядом, выкрикивая проклятия, бросая комки грязи, выкрикивая слово, которое теперь звучало как приговор: «Ведьма! Ведьма!»

Площадь оказалась большой, грязной, утоптанной тысячами ног. В центре стоял столб, потемневший от времени и копоти. Рядом с ним уже лежали вязанки дров и охапки соломы — будто кто‑то знал, что сегодня понадобится костёр.

Кристину толкнули к столбу, и она ударилась плечом о твёрдое дерево. Грубые руки схватили её, сорвали пиджак, начали стягивать руки верёвкой. Она дёргалась, кричала, но верёвки врезались в запястья, стягивали всё туже.

— Нет! — кричала она. — Пожалуйста, нет!

Но никто не слушал. Вокруг уже собирались люди, тащили дрова, кидали солому, подтаскивали вязанки ближе к столбу. Кто‑то кричал: «Костёр!», кто‑то: «Пусть говорит!», но эти голоса сливались в один общий рёв, который заглушал даже её собственные мысли.

Кристина подняла голову, глядя в серое небо, и вдруг поняла, что плачет. Слёзы катились по щекам, смывая макияж, оставляя на коже грязные дорожки.

«Барсик, — подумала она. — Прости меня. Прости, что я ушла и не вернулась».

Она закрыла глаза и начала шептать — не заклинание, не молитву на непонятном языке, а простую, детскую молитву, которую помнила с детства:

— Отче наш, Иже еси на небесех… Да святится имя Твое… Да приидет Царствие Твое…

Слова звучали тихо, почти неслышно среди криков толпы, но Кристина повторяла их снова и снова, цепляясь за них, как за соломинку.

А вокруг всё кружилось: грубые лица, грязные руки, летящая солома, тяжёлые вязанки дров, чьи-то безумные глаза, распахнутые рты, выкрикивающие одно-единственное слово. Она пыталась удержать в голове хоть что-то нормальное: запах кофе в офисе, мурчание Барсика, голос Лены, фиолетовый свет салона — но эти воспоминания рассыпались, как сухие листья под порывом ветра.

Слеза скользнула по щеке, и Кристина не стала её вытирать. Пусть видят, что она плачет. Пусть знают, что она живая, обычная, перепуганная до смерти женщина, а не ведьма. Но в этом мире её слёзы, кажется, только подтверждали вину.

Топот копыт пробился сквозь рёв толпы — тяжёлый, ритмичный, нарастающий. Много копыт — целый отряд мчался к площади.

Глава 4. Площадь и встреча с господарём

Площадь будто выдохнула — и замерла. Не постепенно, не по частям, а разом, как гаснет костёр, если на него вылить ведро ледяной воды. Ещё мгновение назад воздух дрожал от криков, от тяжёлого дыхания толпы, от злого, жадного гула, который нарастал, обещая скорую развязку. «Ведьма! Ведьма!» — выкрикивали люди, швыряя комья грязи, подтаскивая дрова, укладывая солому у подножия столба. Кристина, привязанная к шершавому, потемневшему от времени дереву, вздрагивала от каждого резкого звука, от каждого брошенного слова, от каждого взгляда, в котором не было ни капли жалости. Её руки ныли от туго затянутых верёвок, плечи болели от удара о столб, а по щекам всё ещё катились слёзы, смывая остатки макияжа Алисы и оставляя на коже грязные дорожки.

Она шептала молитву — ту самую, детскую, которую помнила с детства, цепляясь за знакомые слова, как за соломинку. «Отче наш, Иже еси на небесех…» — шептала она, стараясь не слышать криков, не видеть горящих глаз толпы, не чувствовать запаха смолы и соломы, который уже витал в воздухе, обещая скорую смерть. В голове мелькали обрывки нормальной жизни: запах кофе из кофемашины в «ЧистоМире», строгий взгляд дяди Миши на входе, паника Марины из бухгалтерии, смех Лены, фиолетовый свет салона «Лунный свет», тонкие пальцы Алисы, наносящие макияж… Но эти воспоминания рассыпались, как сухие листья под порывом ветра, и на их место приходил только страх — густой, тяжёлый, липкий, сковывающий движения и мысли.

И вдруг сквозь рёв толпы пробился другой звук — тяжёлый, ритмичный, нарастающий. Топот копыт. Много копыт — целый отряд мчался к площади. Сначала это был просто отдалённый гул, похожий на раскат грома, но он быстро становился громче, ближе, неотвратимее. Люди на площади начали оборачиваться, вытягивать шеи, щуриться, пытаясь разглядеть, кто мчится к ним. Крики стали тише, потом превратились в шёпот, потом и вовсе стихли. Даже те, кто швырял грязь, замерли с поднятыми руками, будто их поймали на месте преступления.

А потом всадники появились. Они вылетели на площадь, как чёрная волна, сметающая всё на своём пути. Впереди, на огромном чёрном коне, сидел он — господарь. Кристина увидела его сразу, даже сквозь слёзы и пелену страха. Конь был массивным, мускулистым, с блестящей, словно отполированной шкурой, и двигался так плавно, будто не бежал, а скользил по воздуху. А на нём — мужчина в богатых одеждах, в тёмном плаще, подбитом мехом, с тяжёлой цепью на груди, украшенной камнями. Его лицо было словно высечено из камня — резкие, чёткие черты, высокие скулы, прямой нос, жёсткая линия губ. Глаза — тёмные, почти чёрные, глубокие, как два колодца, в которых можно утонуть. На голове — не корона, но тонкий обруч из тёмного металла, инкрустированный камнями, которые тускло поблёскивали в сером свете дня.