Под коротким поводком

– Ты опять начинаешь со своим морализаторством? – его голос прозвучал резко, сдавленно. – Оставь, Марьям. Это не твои заботы. У тебя своя жизнь, у меня – своя.

Марьям откинулась на спинку сиденья, и на её губах, в свете проносящихся мимо фонарей, мелькнула горькая, уставшая улыбка.

– Ошибаешься, братишка. Глубоко ошибаешься. Это касается всех нас. Рано или поздно. Тень от этого болота длинная. Она дотянется до каждого.

Они доехали до дома Рустема в гробовом молчании. Саян лишь бросил на прощание: «Будь на связи». Рустем выскользнул из машины, и «девятка» тут же рванула прочь, увозя брата и сестру, погружённых в своё ледяное, многолетнее противостояние.

Рустем зашёл в свою каморку, щёлкнул выключателем. Жёлтый свет лампочки-груши озарил знакомую убогость. Но теперь всё было иначе. Он поставил пакет на стол, словно святыню, и медленно, извлёк своё богатство. Шесть пачек. Он разложил их веером, затем стопкой, затем в ряд. Бумага шуршала, обещая блаженство

Он был голоден. Голоден по-настоящему, не так, как после скудного ужина, а так, как голоден человек, который годы питался крохами. Он нашёл листовку с доставкой еды – ту самую, на которую раньше только слюной сглатывал – и заказал всё, что казалось ему верхом гастрономической роскоши: пиццу с двойным сыром, острые крылья, картошку фри с соусами, большой кусок шоколадного торта. Расплатился наличными, когда курьер приехал, протянул купюру, не требуя сдачи, и увидел в его глазах удивление – обычно здесь считали каждую сотню. Он наелся так, что стало плохо, ел, жадно, почти не жуя, заполняя пустоту внутри не столько едой, сколько самим фактом возможности.

Потом снова уставился на деньги. Разложил их по стопкам, пересчитал, хотя уже знал сумму наизусть. Ходил по комнате, маленькими кругами, с глупой, не сходящей с лица улыбкой. Он чувствовал себя царём. Хозяином жизни. Человеком, который только что выиграл в лотерею.

И в этот момент, когда эйфория достигла пика, в дверь постучали.

Стук был не громкий, но отчётливый. Три раза. Уверенно. Не как у соседа-алкаша и не как у почтальона.

Всё внутри Рустема сжалось в ледяной комок. Радость испарилась мгновенно, сменившись первобытным страхом. Он замер, не дыша, уставившись на щель под дверью, где мелькнула тень. «Мало ли кто», – пронеслось в голове.

Он медленно подошёл, не открывая, спросил:

– Кто там?

За дверью раздался знакомый, полный опасной лёгкости голос:

– Открывай, свой.

Рустем, с неохотой, отодвинул щеколду. На пороге стоял Ерлан. Тот самый, с того вечера. Он выглядел так, будто только что сошёл со страниц глянцевого журнала – модная короткая стрижка, дорогая, но не кричащая куртка, идеально чистая обувь. И улыбка. Всегда эта улыбка, в которой читалась такая лёгкость, такое пренебрежение ко всему, что от неё становилось по-настоящему страшно.

– Ну что, живой? – Ерлан вошёл без приглашения, окинул комнату одним быстрым, всевидящим взглядом. Его глаза сразу нашли деньги на столе. – А, смотрю, уже прикидываешь, куда бабки потратить? На тачку? На девочек? Или всё в долги?

Рустем замялся, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Этот человек нарушал его только что обретённый мирок.

– Да я… просто не верится ещё, – пробормотал он. Пытаясь взять ситуацию в руки, добавил: – Может, представитесь нормально? А то «Ерлан» – это как-то…

Ерлан рассмеялся, коротко и сухо.

– Ну хорошо, давай официально. Я – Ерлан. Ты – Рустем. Всё? Или тебе паспорт показать? – Он подошёл к столу и сел на его край, в опасной близости от пачек, свесив одну ногу. – А теперь слушай сюда, и вникай раз и навсегда.

Он помолчал, давая наказующей тишине сделать своё дело.

– Ты теперь в деле. Понимаешь значение этих слов? В ДЕЛЕ. Один раз понюхал эти деньги – обратной дороги нет. Её не существует в природе. Понял? Тут не бывает «передумал», «ой, я не знал» или «отпустите». Если тебя позвали, если ты поехал с Саяном, если ты взял эти бумажки – значит, ты уже под колпаком. На крючке. В системе.

Рустем стоял посреди комнаты, пытаясь переварить эти слова, которые падали на него, как камни. Он хотел возразить, сказать что-то, но язык не слушался.

Ерлан наклонился ближе, и его голос стал тише, интимнее, а от этого – ещё опаснее.

– Но есть и хорошая новость. Если будешь держаться рядом со мной – слушаться, не задавать лишних вопросов, работать чётко – ты не пропадёшь. Я не просто так тебя выбрал из всех этих обитателей складов и подворотен. У тебя башка светлая, это видно. И, что важнее, Саян, похоже, тебе доверяет. А доверие в нашем мире, поверь, дороже любых денег. Это твой капитал.

Он протянул руку и легко, небрежно щёлкнул ногтем по верхней пачке. Звук был сухим, финальным.

– Так что держись, пацан. Не распускай нюни. Всё, что было – только прелюдия. Настоящее начало – вот оно. Сейчас.

В груди у Рустема что-то сломалось. От бессилия, от ясного понимания своей кабалы, от наглости этого человека.

– А… а что если я… передумаю? – выдавил он шёпотом, уже зная ответ, но не в силах не спросить, не попытаться найти хоть какую-то лазейку.

Ерлан перестал улыбаться. Всё его легкомысленное дружелюбие испарилось в мгновение ока. Он не встал, не закричал. Он просто сидел, молча, несколько секунд, смотря на Рустема своим холодным, не моргающим взглядом. А потом, одним резким, хлёстким движением, ударил его ладонью по лицу.

Удар был сильным, точным, унизительным. Рустем отшатнулся, пошатнулся, в ушах зазвенело, а по щеке разлилось жгучее тепло.

– Это был очень плохой вопрос, – тихо, почти ласково сказал Ерлан. – Ты мне начинаешь не нравиться. Это ты и в заданиях так же сачкуешь? Думаешь, как бы слинять?

Ярость, горячая и слепая, хлынула в Рустема. Он выпрямился, сжал кулаки, тело напряглось, готовое к ответному удару, к драке, к чему угодно. Он встретился взглядом с Ерланом и увидел в его глазах не страх, а спокойное, почти скучающее ожидание. Ожидание этого выпада. И понимание, что он, Ерлан, в любой момент может сделать что-то гораздо хуже.

– Нурлан сказал, что я хорошо справился, – хрипло выдохнул Рустем, отчаянно цепляясь за это имя как за щит.

Эффект был мгновенным. Ерлан, уже открывший рот для следующей фразы, резко замолчал. Его лицо стало непроницаемой маской. На секунду в глазах мелькнуло что-то – расчёт, переоценка. Он явно хотел сменить тему, уйти, оставить всё как есть.

Но Рустем, подхлёстываемый адреналином и обидой, не дал.

– Кто для вас Нурлан? – спросил он, глядя прямо на Ерлана. – Почему одно его имя… так действует?

Ерлан медленно прищурился. Он смотрел уже не на Рустема, а куда-то сквозь него, на грязную стену, будто читая там невидимый текст.

– Раз он так сказал… – проговорил он наконец, отчеканивая каждое слово, – …значит, так оно и есть. Всё. Точка. Мне не к чему придраться. Пока что.

Он поднялся со стола, отряхнул ладони, хотя ничего на них не было.

– Так что я пошёл. Дела.

Он направился к двери. Но на пороге обернулся. Улыбка вернулась на его лицо, но теперь она была ледяной, как полярная ночь.

– И, Рустем… на прощание совет. Нурлан – не простой человек. Далеко не простой. И тебе невероятно повезло, что такой человек… радушно принял тебя у себя дома. Запомни это. Цени.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Та самая дверь, которую Рустем с трудом открывал и закрывал каждый день, теперь казалась хлипкой ширмой, не способной защитить ни от чего.

Рустом стоял, прижимая ладонь к горящей щеке. Унижение и страх снова накрыли его с головой, смыв следы недавней эйфории. Деньги на столе лежали мёртвым, немым укором.

Ночью он механически выполнил свой ритуал: умылся холодной водой, почистил зубы, попытался прибрать крошки от пиршества. Лёг в кровать и уставился в потолок. Но сон не шёл. Каждый скрип в старом доме, каждый отдалённый гул машины за окном заставлял его сердце бешено колотиться. Он ждал нового стука в дверь. Шага на лестнице. Звона разбитого стекла. Тревога, живая и цепкая, как лиана, оплетала его всё туже, не давая дыхания, не давая покоя. Он купил себе свободу от долгов. И в уплату получил новый, куда более страшный долг – долг перед системой, из которой, как ему только что ясно дали понять, не было выхода.

А где-то далеко, за сотни километров, в тот самый час, тяжёлые железные ворота колонии строгого режима со скрежетом отворились, выпуская на промозглый рассвет человека по имени Даурен. Он вышел на свободу по УДО, с одним потрёпанным рюкзаком за плечами и нестираемой печатью прошлого на лице. Его никто не встречал. Только ветер гнал по пустынной дороге к посёлку мусор и пыль. Но он знал, что его ждут. Не здесь. В городе. Его ждала Марьям. И это ожидание было началом чего-то нового. Или – возвращением чего-то очень старого и опасного.

Снаружи, чуть поодаль, стоит Марьям. Она ждала не у самых ворот – это показалось бы слишком демонстративно, слишком опасно для него и для неё. Её фигура, закутанная в простое, но тёплое осеннее пальто, чётко вырисовывалась на фоне серой бетонной стены и грязного асфальта. Она выглядела собранно, почти по-военному: прямой спиной, руками, крепко сжимавшими термос и скромный пакет с едой (бутерброды, яблоко, что-то сытное и простое). Но в её глазах, широко открытых и неотрывно следящих за воротами, плавала немой вопрос и тревога, которую не мог скрыть даже самый строгий самоконтроль. Тревога не только за него, но и за то, что она сейчас собиралась сделать.

Они встречаются глазами. Даурен, поправляя ремень потрёпанного армейского рюкзака, замер на мгновение. Его взгляд, отвыкший от живых, не враждебных лиц, скользнул по ней, узнал, и в глубине его серых, усталых глаз что-то дрогнуло – не радость, а скорее сложная гамма: удивление, настороженность и глубокая, неподдельная усталость. Он медленно направился к ней, его походка была немного скованной, непривычной к свободе движения.

Марьям (тихо, но твёрдо, делая шаг навстречу):

– Ну, здравствуй, свобода.

Даурен (останавливается в двух шагах, его губы растягиваются в усмешку, лишённую веселья. Он поправляет ремень сумки, будто проверяя, всё ли на месте, всё ли ещё его):

– Свобода… – он выдыхает струйку пара в холодный воздух. – Это пока что очень условное понятие. – Он приподнимает брови, изучая её лицо. – УДО. Ты в курсе, что это на самом деле значит? Не на бумаге, а в жизни?

Марьям (кивает, её взгляд не дрогнет):

– Это значит, что ты теперь должен быть осторожнее всех на свете. Ты ходишь по лезвию. Каждый твой вздох, каждый шаг – под микроскопом.

Даурен:

– Верно, – его голос становится низким, почти сиплым. – Один неверный шаг, одна тень, брошенная не туда… и всё. Назад. В ту же камеру, только уже без права на условность. – Он пристально, неотрывно смотрит на неё, и в этом взгляде читается не благодарность за встречу, а жёсткий, беспристрастный допрос. – Так что давай без прелюдий, Марьям. Зачем ты здесь? Зачем приехала на этот конец света, чтобы встретить меня? Не из ностальгии же.

Она выдерживает паузу, не отводя глаз. Она знала, что он будет таким – колючим, израненным, недоверчивым. Она набрала воздуха, будто собираясь нырнуть в ледяную воду.

Марьям:

– У меня к тебе просьба. Не просьба даже… а мольба. Очень серьёзная. – Она делает ещё один маленький шаг, сокращая дистанцию. – Это касается моего брата, Саяна. И… ещё одного парня, Рустема. Они влипли. По уши. И дело не в мелких шалостях. Там всё крутится вокруг Нурлана. И, кажется, начинает выходить на уровень куда выше. Без тебя… они просто не выживут. Их или сломают, или сотрут в порошок. Они дети в этой игре, даже не понимают, за какую верёвку дёрнули.

Даурен сжимает зубы так, что выпирают скулы. Он резко отводит взгляд в сторону, туда, где возвышаются мрачные, уже закрывшиеся за его спиной ворота колонии. Кажется, они всё ещё обладают магнитной силой, тянут его к себе.

Даурен:

– Марьям… Боже. Я только что вышел. Только что сделал первый глоток воздуха, который не пахнет щами, пылью и отчаянием. Ты понимаешь масштаб того, о чём просишь? Ты зовёшь меня обратно. Прямо в ту самую грязь, из которой я только что, ценой невероятных усилий, выкарабкался. За которую я отдал десять лет жизни. Ты просишь меня снова войти в этот ад. Ради кого? Ради какого-то пацана, который, по твоим же словам, сам полез куда не надо?

Марьям (делает последний, решающий шаг, теперь она говорит почти шёпотом, но каждое слово падает, как молот):

– Понимаю. Каждое твоё слово – понимаю. И мне бесконечно стыдно это просить. Но если ты не вмешаешься сейчас, их не просто сломают. Их уничтожат. А ты… ты ведь и сам догадываешься, кто стоит за нынешним начальством. Кто тянет ниточки. Ты же знаешь эту схему, этот почерк.

Даурен (медленно, с невероятной тяжестью, будто каждое слово вытаскивает из груди):

– Значит, вот как. Ещё не успел по-настоящему вдохнуть… и уже снова должен идти на передовую. Драться. Рисковать этой хрупкой, бумажной свободой. Не за свою жизнь, а за чужую. За жизни глупых пацанов, наступивших на те же грабли.

Он замолкает. Тишина между ними густая, напряжённая. Ветер треплет прядь волос, выбившуюся из-под шапки Марьям.

Даурен (сдаётся, его плечи опускаются на сантиметр, но во взгляде появляется стальная решимость):

– Ладно. Чёрт с тобой. Вези меня к твоему брату. Покажи мне этих «героев». Но запомни раз и навсегда, Марьям: если я вступлю в эту игру, если я сделаю первый шаг – дороги назад не будет. Не для меня. И, что самое страшное, не для вас. Для твоего брата. Для тебя. Тень от меня длинная и чёрная. Она накроет всех, кто окажется рядом со мной. Ты готова к этому?

Марьям опускает глаза, кивает коротко, сжав губы. Слова благодарности застряли в горле – благодарить здесь было не за что, это была сделка с самой судьбой. Она просто развернулась и пошла к своей невзрачной машине, припаркованной в стороне, понимая, что только что запустила механизм, остановить который будет невозможно

Рустем лежит на кровати в своей комнате. Сон, когда он наконец пришёл, был тревожным и прерывистым. Ему снились погони, пачки денег, превращающиеся в змей, и лицо Ерлана с его ледяной улыбкой. Когда зазвонил телефон, разрывая тишину, он вздрогнул и сел на кровати, сердце бешено колотясь. На экране – «Саян». Рустем, с трудом отлепив язык от нёба, поднёс трубку к уху.

– Алло?

Голос Саяна звучал сдавленно, будто он говорил, отвернувшись ото всех:

– Вставай. Одевайся. Выходи через пятнадцать минут, я подъеду.

– Что? Куда? – проскрипел Рустем, протирая лицо.

– Марьям хочет познакомить кое с кем. Серьёзно.

– Да ну его, мне это не надо, – буркнул Рустем, падая обратно на подушку. – Я всю ночь, как на иголках, проворочался. У меня от этих дел своих проблем выше крыши. Не до знакомств мне сейчас, честное слово.

Но Саян не отступал. Его голос стал твёрже, в нём появились нотки, не терпящие возражений. Он говорил о долге, о необходимости, о том, что «иначе будет хуже». Он настаивал так долго и так убедительно, заглушая все попытки Рустема отказаться, что в конце концов у того просто не осталось сил сопротивляться. Было проще согласиться, чем продолжать этот изматывающий спор.

– Ладно, ладно… еду, – сдался Рустем, чувствуя, как ненавистная усталость накрывает его с головой.

В этот момент, на другом конце города, Ерлан неспешной, уверенной походкой шёл по вечерней улице. В наушниках играла какая-то электронная музыка, ритмичная и холодная. На его лице играла привычная полуулыбка. Вибрация в кармане заставила его нахмуриться. Он вытащил телефон, посмотрел на экран – неизвестный номер, но с определённой кодом. Он принял вызов, поднёс аппарат к уху, но не сказал ни слова, лишь позволил говорящему начать.

Голос в трубке (ровный, механический, без эмоций – Куратор):

– Приветствую. Нужно выполнить заказ. Крайне серьёзный. Приоритет – максимальный.

Ерлан (его лицо стало сосредоточенным, а в глазах вспыхнул азарт):

– Что нужно сделать? Детали.

Куратор:

– По адресу Нурлана необходимо забрать товар. Специфический. Оружие. И поставить по другому адресу. Точный адрес получишь, как только товар будет у тебя в руках. Контакт на месте сам найдёт. Без лишних глаз и разговоров.

Ерлан (коротко):

– Понял. В работе.

Он завершил звонок, не прощаясь, и сунул телефон в карман. Его походка стала чуть более целеустремлённой, а в глазах загорелся тот самый огонь – огонь человека, которому доверили что-то важное, опасное и прибыльное.

Тихое кафе на окраине действительно было таким, каким его описывали – не пафосным, а простым, даже уютным в своей простоте. Запах зернового кофе, скрип деревянных стульев, тихая музыка. За столиком в углу, спиной к стене, сидели Саян и Рустем. Они не разговаривали. Саян крутил в пальцах бумажную соломинку, его взгляд блуждал по залу, выискивая угрозы. Рустем же просто сидел, опустив глаза в стол, чувствуя, как подступает тошнота от недосыпа и смутного, всепоглощающего страха перед неизвестностью.

Дверь открылась с лёгким звоном колокольчика. Вошли Марьям и… незнакомец. Даурен. Он вошёл не как гость, а как человек, осматривающий территорию. Его движения были плавными, экономичными, без лишних эмоций. Он бегло окинул взглядом всё помещение, выбрал стул так, чтобы спиной быть к углу, а обзор иметь на все входы и окна, и только потом сел напротив пацанов. Его взгляд, серый и цепкий, как клещи, медленно переполз с Саяна на Рустема и обратно, изучая, оценивая, вынося безмолвный приговор.

Даурен (разрезая тяжёлое молчание, его голос низкий, без интонаций, почти холодный):

– Ну и что это за дети, ради которых меня дёрнули с ворот, не дав даже толком вдохнуть воздух на свободе?

Саян напрягся, его челюсти сжались. Он хотел что-то бросить в ответ, что-то резкое, защитное, но Марьям, сидевшая рядом с Дауреном, мягко, но властно положила руку ему на предплечье, останавливая.

Марьям:

– Это мой брат, Саян. А это Рустем, его… товарищ.

Даурен (переводит взгляд исключительно на Саяна, и в его глазах нет ни капли снисхождения):

– Брат, значит. – Он делает паузу, давая слову повиснуть в воздухе. – И ты, я смотрю, уже успел вляпаться. По самые уши. В ту же самую помойную яму.

Саян стискивает кулаки под столом, его костяшки белеют. Но он сдерживается, лишь губы его плотно сжаты. Рустем чувствует, как его собственное напряжение достигает предела, и, чтобы как-то его сбросить, кивает, как бы соглашаясь с неизбежным.

Рустем (проговаривает, едва разжимая губы):

– Мы… мы не специально. Не хотели так. Всё как-то… завертелось. Слишком быстро. Не успели опомниться.

Даурен медленно достаёт пачку дешёвых сигарет, одну, закуривает. Он затягивается глубоко, и дым стелется между ними барьером. Он щурится сквозь дым на Рустема.

Даурен:

– Никто не хочет, пацан. Никто изначально не хочет лететь в пропасть. Но все почему-то свято верят, что успеют вовремя затормозить, схватиться за край. Отскочить. – Он выдыхает длинной струёй. – Вот только в этом мире, куда вы полезли, понятия «вовремя» не существует. Опаздывают всегда. Осознают – когда уже летят вниз головой.

Он переводит свой тяжёлый взгляд на Марьям, и в нём появляется не упрёк, а скорее горькое понимание.

Даурен:

– Ты отдаёшь себе отчёт, Марьям? Ты втянула меня обратно. В ту самую грязь, из которой я десять лет отмывался. Только-только вынырнул, а ты – раз, и снова туда же.

Марьям (не опуская глаз, её голос тих, но абсолютно твёрд):

– Я отдаю. Каждую секунду. Но ты и сам знаешь – в одиночку они не выживут. Их просто сотрут. И ты знаешь, чьи это будут руки.

Пауза становится невыносимой. Даурен откидывается на спинку стула, разглядывая обоих пацанов, будто оценивая шансы некачественного товара.

Даурен:

– Ладно. Что сделано, то сделано. Раз уж я снова в игре, буду играть по-взрослому. И вы будете. Сначала – научитесь слушать. Не слышать, а слушать. Каждое слово. Каждую паузу. Потом – научитесь действовать. Без суеты, без эмоций, по приказу. Если не научитесь слушать с первого раза – умрёте раньше, чем успеете понять, за что именно получили пулю. Это не угроза. Это констатация факта.

Он резко, одним движением, гасит недокуренную сигарету в пепельнице и поднимается. Его тень накрывает стол.

Даурен:

– Поехали. Сейчас. Сначала вы покажете мне, где это вы работаете, и главное – кто вами, как марионетками, дергает за ниточки.

Рустем (неуверенно поднимаясь, в его голове мелькает единственная, ночная, выстраданная мысль):

– Но… уйти от них. Сейчас. Это же невозможно, разве нет? Они не отпустят.

Даурен оборачивается и смотрит на него таким взглядом, от которого у Рустема холодеет внутри.

Даурен:

– Кажется, у тебя талант задавать именно те вопросы, от которых тошнит. И, судя по всему, за них ты уже успел получить по щам. Да?

Рустем, огорошенный, только кивает, не в силах вымолвить слово.

Даурен (медленно, с ледяной презрительностью):

– А почему, интересно? Да потому что по твоей роже, парень, сразу видно. Жадина. Тот, кто раз увидел лёгкие деньги и уже не может забыть их вкус. Полностью уверен, что именно из-за этого ты здесь и сидишь. И из-за этого же тебя, скорее всего, и прикончат в итоге. Если, конечно, я вовремя не отвешу тебе по ушам, чтобы мозги встали на место. Идём.

На окраине города в старом ангаре пахло бензином и железом. Воздух был густой, тяжёлый, пропитанный запахом машинного масла, старого металла и вечной пыли, поднятой колёсами грузовиков. Освещение состояло из нескольких тусклых ламп дневного света, которые мерцали, издавая назойливый гул. Под сводами из ржавых ферм гулко разносилось эхо. В углу, на ящиках из-под боеприпасов, сидело несколько парней Нурлана. Они были одеты в обычную рабочую одежду – засаленные куртки, тёмные штаны. Они лениво щёлкали семечки, сплёвывая шелуху прямо на бетонный пол, и перебрасывались редкими, грубыми шутками, смеясь глухим, невесёлым смехом. Для них эта встреча была не более чем паузой в монотонной рутине ожидания и выполнения приказов – скучным антрактом между делами.