Чары крови и роз. Другая история Белль

Пока все рассаживались по местам и обменивались приветствиями, мистер Джонсон выразил мэру восхищение новой статьёй его дочери. Марина Купер изучала психологию в Оксфорде и вот уже два месяца занималась исследованием так называемого элфинского синдрома. Суть синдрома состояла в том, что уехавший с Элфина человек годами продолжает скучать по нему, ища повсюду его частички и мечтая вернуться, но, вернувшись, обнаруживает, что его влечёт прочь, потому что остров за годы разлуки стал слишком тесен. Однако стоит уехать, и человека снова тянет обратно. Термин «элфинский синдром» появился в узких кругах ещё лет двадцать назад, но впервые изучить его и рассказать о нём научному сообществу решилась Марина Купер в сентябре этого года. Её тут же забросали письмами со своими историями о взаимоотношениях с Элфином, создав большую базу для исследования. Белль вновь задумалась, а будет ли её тянуть домой, когда она уедет в Нью-Йорк?..

Мэр, польщённый оценкой мистера Джонсона, сердечно поблагодарил того. Он гордился дочерью и был рад, что теперь его чувства разделяют многие торнфилдцы. Затем он поприветствовал присутствующих и объявил Совет Основателей открытым.

Совет начался с обсуждения не самых интересных, но важных тем: количество запросов на туристические визы на Элфин, экспорт вина и сыров, требующий ремонта паром, необходимость после июньского землетрясения экспертизы вулканологов, участившиеся сбои мобильной сети, украшение города к Хеллоуину.

Мистер Купер, мистер Свон, мистер Вуд и мистер Джонсон, как всегда, активно вступили в обсуждение; судья Морган не сводил с Белль глаз; Виктор Уайт и шериф Вольфген молчали, почти равнодушно наблюдая за беседой. Ледяное спокойствие Виктора Уайта и повышенная сосредоточенность шерифа нервировали Белль почти так же, как сладострастное внимание судьи Моргана.

– Площадь Перемирия в этом году украсят декораторы из Лондона, – сказал мэр. – Мистер Голдинг уже всё оплатил.

– Это тот, который спонсировал День города в этом году? – уточнил Питер Джонсон, главред «Торнфилд ньюз», и, пролистнув свой ежедневник, добавил: – И День осеннего равноденствия.

– И о котором нам ничего не известно, – заметил Джон Вуд и поджал губы.

Белль вспомнила, что отец Камиллы пытался узнать что-нибудь о мистере Голдинге после Осеннего равноденствия через свои адвокатские связи, но ничего не выяснил.

– Джентльмены, не всё ли равно, кто оплачивает праздник? – сказал судья Морган весело и подмигнул Белль.

Она отвернулась. Обритая наголо голова судьи, хищный прищур, самоуверенная улыбка, кривящая тонкие губы, и вся его высокая и мускулистая фигура вызывали у Белль отвращение. Она скучала по тем месяцам, когда судья Морган, после того как она поцеловала его, лишился возможности смотреть на неё, но ещё больше – по тем трём неделям, когда он вынужденно уехал в Плимут сопровождать жену на роды. Но вот теперь он вернулся, и всё началось сначала. В таких случаях, как этот, Белль досадовала, что действие поцелуя фейри заканчивается, стоит тому, кого поцеловали, уехать хотя бы на две недели.

– Меня тоже беспокоит этот загадочный спонсор, – после короткого молчания произнёс мэр, – и его связи при дворе. Поэтому мы не могли отказать ему. Так вот, декораторы разобьют аллею тыкв напротив мэрии…

Пока все обсуждали фотозону, фейерверки после бала, напитки и закуски, Белль отвлечённо смотрела в окно. Там совсем стемнело, и в небе зажглись звёзды…

Вдруг Белль услышала имя Фредерика.

– Камилла сказала, он куда-то уезжает? – спросил мистер Вуд у Виктора Уайта.

– Может быть, – холодно ответил тот.

– Ты что, об этом ничего не знаешь? – изумился мистер Вуд. – Он же твой младший брат! – В его упрёке звучали нотки негодования.

– Джон, ему не пять лет, – сухо напомнил Виктор Уайт. – Он давно передо мной не отчитывается.

Белль слышала подобные разговоры почти каждый Совет Основателей. Мистер Вуд определённо испытывал на прочность знаменитое уайтовское терпение. Кажется, он искренне считал, будто Виктор должен повлиять на своего младшего брата, который уже семь лет встречался с дочерью мистера Вуда, но до сих пор не женился.

При воспоминании о Фредерике её сердце снова сжалось. Взглянув на Виктора, Белль вновь подумала, как всё же не похожи братья Уайт друг на друга. Не только возрастом и внешностью: Виктору было сорок девять, а Фредерику – двадцать семь, старший был коренастый и среднего роста, а младший – худощавый и высокий; у первого были серые глаза и каштановые волосы, а у второго – русые волосы и зелёные глаза. Но самое главное заключалось в другом: спокойствие Виктора напоминало скованную льдом воду, у Фредерика же оно было похоже на мягкий плед, в который так приятно завернуться, когда за окном идёт снегопад, или на кружку горячего чая, о которую греешь руки и от каждого глотка из которой внутри разливается тепло.

Белль стало стыдно. Ещё в июне, после похорон альпинистов, она зареклась мечтать о чужом парне, но за прошедшие месяцы успела неоднократно нарушить данное себе обещание.

Белль снова взглянула на Виктора. Его сын Генри, открытый и улыбчивый, приходившийся Белль зятем, характером напоминал Виктора ещё меньше, чем Фредерик. При этом чаще именно Генри и Фредерика принимали за братьев – из-за внешнего сходства и небольшой разницы в возрасте.

– Аннабелль, сколько у тебя танцев с Гидеоном? – неожиданно спросил мистер Джонсон, вырвав её из задумчивости. – Вы такая красивая пара… – он слащаво улыбнулся.

Мистер Джонсон очень надеялся породниться с последней фейри и при любом удобном случае намекал Белль на такую возможность.

«Ведь прекрасно знает, что три», – устало подумала Белль, но, мило улыбнувшись, ответила:

– Кажется, два.

– Нет, три, – возразил мистер Джонсон. – Один с Молочного бала остался.

«Будь неладна эта мазурка», – промелькнуло в голове у Белль. Гидеон при всех своих недостатках ещё и отвратительно танцевал. Он путался в движениях, наступал партнёршам на ноги и, конечно, совершенно не мог вести. Поэтому-то, наверное, он и предпочитал танцевать с фейри, с которой даже хромой выглядел бы изысканным танцором. Так успокаивала себя Белль: ей не хотелось верить, что сынок главреда «Торнфилд ньюз» в самом деле всерьёз увлёкся ею.

– Ах да, точно, – согласилась Белль, сделав вид, будто вспомнила об этом только что. И тут встретила строгий взгляд мистера Купера: мэр отлично знал, что у неё прекрасная память.

Потом все вновь вернулись к обсуждению Хеллоуинского бала: последние штрихи в украшении столов; рассадка гостей, приехавших на бал с большой земли; стол для выпускников Торнфилдской школы, традиционно принимавших участие в Хеллоуинской вечеринке.

– Аннабелль, как ваш вальс с выпускниками? – спросил мэр. – Ребята готовы?

– Вполне, – ответила она. – Вчера была последняя репетиция, я всем довольна.

– Отлично, – кивнул мэр. – Теперь очень важный момент – безопасность на празднике. Шериф, – мистер Купер повернулся к шерифу Вольфгену.

Белль было не по себе рядом с шерифом. Особенно после того, когда она из любопытства решила проверить именно на нём, правда ли аконит так губителен для варгисов. Дедушка рассказывал, что даже запах аконита для них опасен, его сок оставляет на их коже ожоги, в больших же дозах аконит может даже убить. Но шестнадцатилетняя Белль решила убедиться в этом сама и тайком принесла на Совет Основателей из Сумеречного леса стебель аконита, спрятав его в рукаве. Стоило шерифу войти в зал, глаза у него заслезились, от лица отхлынула кровь, на лбу выступила лёгкая испарина. Белль стало страшно стыдно, и она выскочила из зала, порвала растение и спустила его в канализацию, а потом тщательно отмывала руки от его сока. С тех пор Белль избегала смотреть на шерифа Вольфгена, боясь встретиться со взглядом его бледно-голубых глаз, сверкавших сталью из-под косматых бровей, и увидеть в них упрёк или угрозу.

– У нас в штате двадцать два полицейских, – сказал шериф, – пятеро из них, включая меня, – варгисы. Я уже обсудил всё с мэром и позвал для усиления ещё восьмерых из резерва.

– Какие-то проблемы, шериф? – спросил судья Морган, откинувшись на спинку кресла.

– Оливер, это меры предосторожности, – отозвался мистер Купер, так как шериф не посчитал нужным отвечать на вопрос судьи.

– В прошлом году мы как-то сумели обойтись без подкрепления, – напомнил судья Морган.

– Времена меняются, – ответил шериф Вольфген и смерил собеседника таким пронзительным взглядом, что тот поспешил отвести глаза.

Белль позавидовала таланту шерифа Вольфгена так уничижительно смотреть. При других обстоятельствах она бы рискнула попросить его поговорить с судьёй. Возможно, это помогло бы.

Вздохнув, Аннабелль подумала, что раньше варгисы и фейри жили в мире, как и подобает детям одной матери. Но при Áдаме Спенсере с молчаливого согласия варгисов ведьмы убивали фейри, и теперь их не осталось совсем, а варгисы оказались под проклятием. Белль всегда было интересно, в чём же заключается проклятие? От дедушки она знала (да и все в городе это знали), что варгисы потеряли волчью ипостась и стали менее сильными. Дедушка не любил говорить о том, какими варгисы стали после 1864 года. Белль чувствовала – это причиняет ему боль – и не расспрашивала.

Шериф вкратце объяснил, как будут осуществляться патрулирования по городу и охрана мэрии изнутри, но Белль особенно не вникала.

– И я по-прежнему рекомендую пить вербеновый чай, – добавил шериф. – Особенно тебе, Аннабелль. – Он перевёл взгляд на Белль, и та кивнула. Пить накануне Хеллоуина вербену было одним из заветов дедушки.

– От вампиров? – уточнил мистер Вуд.

– Их же не было в городе лет сто, – небрежно заметил судья Морган.

– Не сто, а восемьдесят три года, – педантично поправил мистер Джонсон. Вампиры были одной из его любимых тем накануне Хеллоуина. После ведьм, конечно. Об Айрин Бёрд, Верховной ведьме ковена Волчьей Звезды, с чьего приезда в 1861 году начались все беды Элфина, мистер Джонсон мог говорить часами. – И это в Торнфилде они давно не появлялись, но их видели в Париже в июне этого года.

– Париж далеко, – проговорил судья Морган расслабленно.

– Наступают предхеллоуинские дни, – возразил шериф. – Время, когда вампиры могут попасть на Элфин. Нужно быть готовыми ко всему.

Белль вспомнила одну из дедушкиных историй. Он рассказывал, что Айрин Бёрд и её ковен перед Хеллоуином в 1864 году провели в Торнфилде некий ритуал, завязанный на огнях лампад Джека, благодаря которым, по легенде, вот уже сто шестьдесят лет в конце октября ведьмы и вампиры, тёмные создания Х'гивхаты[7], могли беспрепятственно пробраться на Элфин. Правда, они делали это лишь трижды за всё время, так что мало кто чувствовал настоящую угрозу.

И в этот момент Белль заметила взгляд шерифа Вольфгена, направленного на неё.

– Будь осторожна, Аннабелль, – произнёс он негромко, и Белль отчётливее ощутила его ауру – раскидистая ель на берегу горной речки будто коснулась веткой её плеча, повеяло лесной прохладой и запахло хвоей и мокрым песком.

Белль кивнула. Судья Морган, заметив, что утратил её внимание, не преминул снова подать голос.

– Я слышал, – он сделал паузу, ловя взгляд Белль, – что нашей прелестной фейри пришло платье из ателье. Хотелось бы увидеть его.

– Увидишь вместе со всеми на балу, – ответил мэр.

– Почему привилегии распространяются только на тебя, Дэн? – недобро сощурился судья Морган.

– Я тоже не видел Белль в этом платье, – возразил мистер Купер и попытался продолжить: – А что касается концертной программы…

– Не переводи тему, – перебил судья.

Мистер Купер вздохнул и спросил у Белль:

– Ты хочешь показать платье?

– Нет, мистер Купер, – ответила она с улыбкой.

– Ты слышал, – развёл руками мэр и вернулся к обсуждению концерта.

До конца заседания Совета судья Морган источал презрение к мистеру Куперу и не сводил глаз с Белль. Ей с каждой минутой становилось всё тяжелее выносить его присутствие – влажное и липкое, как паутина. Белль открыла складной нож и кольнула кончиком лезвия подушечку указательного пальца. Острая боль прогнала тошнотворные эмоции судьи Моргана, подарив освобождение. Незаметно вытерев выступившую капельку крови, Белль спрятала нож обратно в сумочку.

Под конец Совета мэра вызвали к телефону согласовывать мелкие детали приезда принца Элфинского. Все стали расходиться, и вскоре в зале остались только мистер Джонсон, Белль и судья Морган, который по-прежнему не отрывал от неё взгляда. Проходя к дверям мимо последнего, Аннабелль негромко произнесла ледяным тоном:

– Будете так на меня смотреть, я вас опять поцелую.

– Какая соблазнительная угроза, моя дорогая Аннабелль! – придержав её за локоть и склонившись к её уху, шепнул судья Морган в ответ. – Вот он я, перед тобой. Целуй.

Белль сбросила его руку и отступила к дверям. Конечно, она не собиралась целовать судью: пять месяцев назад она пообещала себе не целовать больше никого и была намерена сдерживать это обещание как можно дольше.

– Как будто вам нравится, когда вашей волей управляют, – проговорила она.

– Если это делаешь ты, моя дорогая, то я не против, – улыбнулся судья, сделав шаг следом за ней.

– А если я велю вам съесть свою ногу? – вскинув подбородок, осведомилась Белль.

– То я сделаю это с улыбкой на лице, – ответил судья Морган, придвинувшись ближе и попытавшись коснуться пальцами её щеки.

Белль отпрянула и выскользнула в коридор. «Надо было заставить его забыть о поцелуе, – в который раз упрекнула себя она. – Глупо было велеть ему лишь никому не рассказывать об этом».

– Может, тебя подождать? – спросил мистер Чейз, остановив машину возле супермаркета. Осенние прохладные сумерки уже сгустились в вечернюю тьму.

– Нет, спасибо, я прогуляюсь, – покачала головой Белль.

В дороге она решила приготовить на ужин пасту с грибным соусом, но у неё не было грибов и закончились сливки. Белль взяла всё необходимое и, прихватив пачку мюсли на завтрак, встала в очередь на кассу. Касса работала всего одна, поэтому очередь постепенно росла. Вдобавок ко всему одна из покупательниц начала спорить с кассиршей из-за четырёх пенни: мол, цены на полках не соответствуют тем, что ей пробили в чеке.

– …странная, при её внешности – и столько пахать, – расслышала Белль позади себя. В тоне говорившей сквозило искреннее недоумение с оттенком осуждения.

Другая девушка пренебрежительно цыкнула:

– И что в её внешности прямо такого?

– Волосы шикарные! – в голосе первой прозвучали восхищение и зависть. – Я бы за такие кудри полжизни отдала! Зря она их в косу собирает…

– Обычные волосы, – фыркнула собеседница. – Была б она блондинкой или рыжей – другое дело. И глаза – карие. Пф!

– Нет, глаза красивые, – возразила первая девушка. – Такие большие!..

– Так у неё папаша наполовину итальянец, – ответила вторая. – Это просто генетика.

– Я б на её месте не работала, – мечтательно произнесла первая. – Вышла бы замуж за миллиардера и целыми днями отдыхала на яхте где-нибудь в Средиземном море…

Белль усмехнулась: чего-чего, а выйти замуж за богача и превратить свою жизнь в бесконечную сиесту она не хотела никогда. Можно отдохнуть, к примеру, год, целыми днями катаясь на яхте, загорая и попивая коктейли, но жить, ничего не делая, – это ведь ужасно скучно! К тому же будешь всё время чувствовать свою никчёмность и бесполезность. Жизнь фейри длинная, поэтому в поиске своего места в мире ты можешь чуть ли не бесконечно учиться новому, каждый раз начиная хоть с самого начала и оставаясь при этом молодой и полной сил. Дедушка, например, владел семью языками, виртуозно играл на скрипке и гитаре, а его старший сын, дядя Майкл, тоже родившийся фейри, с лёгкостью побеждал в международных соревнованиях по яхтингу, мотокроссу и скалолазанию.

Женщина с четырьмя пенни и кассирша наконец пришли к соглашению, и очередь вновь поползла вперёд.

Расплатившись, Белль убрала покупки в шопер и вышла из супермаркета. На улице было темно, зябко и вдобавок ко всему Аннабелль услышала голос Камиллы Вуд, разговаривающей по телефону. Прижав мобильник к уху и роясь в сумке, она говорила кому-то, стоя возле своего бордового «Ред-жука»:

– Фред?.. Да я тебя умоляю – у него на уме одни цифры.

«Вообще-то, там есть ещё буквы и знаки препинания», – вспомнила Белль обычное возражение Фредерика на эти слова Камиллы и улыбнулась. Аннабелль никогда не могла понять, отчего многие, включая Камиллу, обвиняли Фредерика в отстранённости, безэмоциональности и любви исключительно к строчкам программного кода. Фредерик, может, и казался таким, но в том-то и дело, что лишь казался.

Аннабелль была не в настроении болтать с Камиллой и хотела тихонько пройти мимо, но та уже заметила Белль.

– О, привет, Белль! – воскликнула Камилла, убирая телефон в сумочку и выправляя из-под бордового шарфа длинные чёрные волосы.

В неверном приглушённо-оранжевом свете фонарей Камилла выглядела немного младше своих двадцати семи лет, а её резкие черты лица казались более мягкими: и угловатая челюсть, и острая линия скул, и тонкие дуги бровей над обведёнными чёрной подводкой глазами, и длинноватый нос. Каждый раз, глядя на Камиллу, Белль искала в её чертах недостатки и, конечно же, находила их. Но легче от этого не становилось.

– Привет, Кам, – ответила Белль и, надеясь, что разговор исчерпан, свернула в сторону, но Камилла остановила её:

– Ты не к Вики сейчас?

– Нет, домой.

– А я к ней. Могу тебя подбросить.

– Хочу пройтись, – вежливо отказалась Белль.

– Значит, увидимся завтра на пикнике, – сказала Камилла, закидывая сумочку на плечо.

– Увидимся, – кивнула Белль.

Вернувшись домой, Аннабелль первым делом приняла душ. Память назойливо подбрасывала неприятные моменты дня: хриплый голос старой цыганки, произносящий странные слова о созданиях тьмы, и острые шипы красной розы; злые слова женщины, выговаривающей своей плачущей дочери; тяжёлый парфюм Гидеона – кедр и тубероза; сальные взгляды судьи Моргана, голоса глупых сплетниц из супермаркета и снисходительный тон Камиллы – пусть всё это смоет водой.

«Нужно было сходить к сиренам…» – пришло в голову Белль. Сирены, тоже дочери Лилит, всегда оставались на её стороне, что бы она ни сделала, и после общения с ними Белль каждый раз чувствовала себя лучше. С ними её познакомил дедушка, и после его исчезновения сирены, как могли, поддерживали Белль.

После душа Белль ощутила некоторое облегчение, однако для готовки уже не было настроения. Она заварила вербеновый чай и вернулась с чашкой в комнату. Остановилась у комода, на котором рядком стояли фотографии. Когда она видела улыбку дедушки, пусть даже и на фото, ей тоже хотелось улыбнуться – будто ему в ответ. На душе стало ещё чуть-чуть легче.

Белль достала из деревянной шкатулки серебристо-голубой шейный платок и прижалась лицом к нежному прохладному атласу. Зажмурилась, вдыхая родной запах жимолости и можжевельника – запах, возвращающий её в беззаботное детство. В голове прозвучал мягкий голос дедушки, как он ласково звал её Оленёнком, Звёздочкой и Соколёнком… Вспомнилось, что именно дедушка придумал сокращать её имя на французский манер – «Белль», а не «Ана», как было принято в Англии.

Белль вздохнула. В детстве она не допускала и мысли, что однажды разлучится с дедушкой на долгие годы. Лавина, сошедшая на Долину Снов, распорядилась иначе. Белль было одиннадцать. С того рокового вечера четвёртого мая, озарённого красно-синими огнями вертолётов спасателей, её долго мучали кошмары. Во сне её заваливало тоннами тяжёлого снега вперемешку с камнями и льдом – ни шелохнуться, ни вдохнуть. Белль просыпалась в холодном поту. Звала дедушку. Ненавидела его за то, что бросил её. Плакала и ждала. Лишь спустя четыре с половиной года, после переезда в Торнфилд, ей стало лучше. Спокойнее.

Но летом этого года, тринадцатого июня, сошла новая лавина. В горах тогда был Фредерик, и кошмары вернулись. Но лавина не отняла Фредерика. Наоборот. Горы отпустили его: Таунара, ореада Загадочницы[8], отвела от него беду и вместе с Фредериком передала этот платок – привет от дедушки. Теперь Белль знала точно: дедушка жив и в Заповеднике.

Она улыбнулась и коснулась нежного шёлка губами: теперь этот платок объединял в её сердце двух дорогих ей мужчин: дедушку и Фредерика. Белль убрала платок обратно в шкатулку, включила на виниловом проигрывателе «Остров Блаженных» Наннерль Моцарт в адаптации Рахманинова для фортепиано. И открыла учебник истории.

Аннабелль полюбила этот предмет, когда в пятнадцать лет перевелась в Торнфилдскую старшую школу. Мистер Гибсон не только увлекательно рассказывал об истории Британского королевства и мира, но и очень глубоко разбирался в истории Элфина. Конечно, он не был, как дедушка, свидетелем многих значимых событий на острове, но иногда Белль об этом забывала. Когда мистер Гибсон с невероятным воодушевлением говорил о загадочном исчезновении (и вероятной гибели) драконов пятьсот лет назад, о засухе 1803-го, об Адаме Спенсере, о приезде Айрин Бёрд и её ковене, о гибели почти всех фейри в 1951-м, Белль казалось, будто он сам всё видел и слышал.

Но сейчас Аннабелль нужно было погрузиться во всемирную историю. На очереди были становление французского абсолютизма и политика Ришелье.

– «Подчинив своему влиянию короля Людовика XIII, кардинал Ришелье фактически безраздельно управлял страной», – борясь с подступающим сном, прочитала Белль вслух.

Весеннее солнышко нежно припекало, а зелёная лужайка в нескольких шагах манила сделать из травинки свистульку и сплести венок из клевера и фиалок. Пахло зеленью и цветущим шиповником, над кустом которого сонно жужжала пчела.

– Интересная книжка? – спросила рыжеволосая девочка, подойдя к дереву, на корнях которого сидела Белль. По виду она была одного с Белль возраста – лет пяти-шести.

– Не очень, – призналась Белль. – Мне так хочется сейчас плести венок и играть!..

– Так пойдём, – улыбнулась девочка и протянула руку.

Они бегали по лужайке, собирая клевер, тимьян, лобелии, колокольчики, лютики, лесную герань, фиалки и львиные зевы, плели венки, примеряя их друг на друга, и заливисто смеялись – Белль, кажется, никогда не было так радостно и легко.

– Давай сорвём? – предложила она новой подруге, когда они обе остановились около раскидистого куста белого шиповника с нежными белоснежными цветами.

– Давай, – подруга радостно блеснула голубыми глазами.

Она первой шагнула к кусту и, осторожно сорвав хрупкий цветок, вдруг ойкнула.

– Ты укололась?.. – Белль обеспокоенно взяла подругу за руку. На большом пальце выступила капелька крови. – Больно?.. – с сочувствием спросила она.

Рыжеволосая девочка подняла на Белль глаза и, вдруг посерьёзнев, сказала:

– Тебе будет больнее.

В её голосе прозвучала глубокая печаль – не о себе, хотя это она уколола палец, а о Белль. Капелька крови коснулась краешка белого цветка, и он окрасился в ярко-красный цвет.

– Выдержишь? – глядя в упор, спросила девочка, и её голубые глаза наполнились слезами.

Аннабелль услышала треск доигравшей пластинки, подняла отяжелевшие веки и увидела перед собой корешки книг и страницу раскрытой тетради в клетку с конспектом, на которой лежала щекой. Шея затекла от неудобной позы, пальцы рук покалывало. Белль встала с кресла и потянулась. Оказалось, что на часах уже за полночь.

Белль не верила в сны, но в этом всё было как наяву: пение птиц, запах сочной травы и цветов, дуновение ветра и тёплые лучи солнца… И та девочка. Белль чувствовала её любовь, такую огромную, какую не мог вместить разум – никто на свете никогда не любил её так.

«Сны – небывалая комбинация бывалых впечатлений, – повторила себе Аннабелль заученную ещё со школьных уроков биологии формулировку. – Наверное, поэтому девочка показалась мне знакомой – будто я знаю её всю жизнь».

А ещё цветок шиповника, окрасившийся в красный… Роза.

«Это цыганское пророчество с ума меня сведёт», – подумала Белль, переодеваясь в пижаму и забираясь под одеяло.

2. Золото Элфина

Серебристо-белый воздушный змей, распластав перепончатые крылья из плотной ткани, плавно скользил по ясному своду осеннего неба на едва видимой нитке. Белль жмурилась от яркого солнца, глядя, как трепещет длинный хвост. Блеснула жемчужная чешуя, дракон взмахнул крыльями и, сделав круг, пошёл на снижение. Утробное рычание разнеслось над пляжем, точно громовой раскат.

– Эйсуза?.. – выдохнула Белль и, проснувшись, села на постели.

Вспомнился вчерашний пикник с Уайтами у скалы Парус в заливе Святого Элреда, белый воздушный змей-дракон, которых в Торнфилде продавали на сувениры. Генри купил его, чтобы порадовать сыновей. Эйсуза давно стала легендой. Пятьсот лет назад она оказалась заточена в недрах Драконьего пика вместе со своим возлюбленным. Последние драконы Элфина… Может, они давно погибли, а может, однажды очнутся ото сна, вновь воспарят над островом, и всё станет как прежде. Как в дедушкиных историях.