Моя мелкая

что я типа за ним бегаю

что лайкаю его фотки с фейка

короче – бред

Уверен, это не все, но ладно.

🖂 Кирилл:

подожди… ты че, реально с фейка лайкала?

Дурацкая попытка пошутить.

🖂 Даша:

ты серьезно сейчас?..

🖂 Кирилл:

ладно-ладно

сорян

пытался пошутить

неудачно

Смотрю в экран, потом – на тротуар.

🖂 Даша:

просто теперь на меня смотрят,

как будто я сумасшедшая

Боюсь даже предположить, что на самом деле у нее происходит. Понятно же, что это не все. Или можно реально реветь из-за фейковых лайков? Может, для девчонок это в порядке вещей, откуда мне знать?

🖂 Кирилл:

Тоха в курсе?

Пишу – хотя уже знаю ответ.

🖂 Даша:

нет

и не будет

не говори, пожалуйста

он первым делом врежет ему,

а потом подумает

а мне еще учиться с ним

Да. Она права. Тоха разговаривать не будет.

🖂 Кирилл:

не скажу

🖂 Даша:

спасибо

Смотрю на экран – маленькое «спасибо». Но весит оно много.

🖂 Кирилл:

давай я разберусь

Отправляю.

🖂 Даша:

ты что?? зачем тебе это?

🖂 Кирилл:

сестра лучшего друга – это почти как своя

так вроде работает

Улыбаюсь.

🖂 Даша:

ты кринж

Так и есть.

🖂 Кирилл:

в курсе

ну так че?

🖂 Даша:

нет, конечно

не надо

я сама справлюсь

Читаю это и понимаю: врет. Сама – ни черта не справится. Но пишет так, чтобы я больше не лез.

🖂 Кирилл:

угу

верю

Отправляю и убираю телефон в карман. Беру шлем. Справится ли? Теперь эта история сидит у меня в голове.

* * *

Дорога на какое-то время гасит мысли – километры серого асфальта, шум ветра в шлеме, светофоры, чужие лица.

Родной двор встречает облупленными стенами и запахом плесени в подъезде. Плечи наливаются усталостью. Домой не хочу, но у Тохи сегодня мать не на работе, так что зависнуть у него не вариант.

Вставляю ключ, но понимаю, что не заперто. Догадываюсь почему и толкаю дверь ногой. Сразу понимаю: пьяная.

Пахнет плохо – смесь перегара и чего-то кислого. Телевизор орет – какая-то дурацкая передача. Прохожу в комнату и вижу на диване мать. Волосы спутаны, халат соскользнул с плеча. На табуретке пустая бутылка, рядом пульт, пепельница и какие-то таблетки. Не глядя, смахиваю их в сторону. Я не удивляюсь. Это не первый раз, не второй и даже не десятый.

Она приоткрывает глаза – мутные, красные, взгляд скользит, потом цепляется за меня.

– Пришел… – пьяный голос, тянущийся, как липкая лента. – Кирюша… сынок…

Улыбается как-то криво.

Я не отвечаю. Еще пару секунд стою, потом разворачиваюсь, иду на кухню. Грязная посуда в раковине, липкая столешница. Утром, наверное, было то же самое, но именно сейчас это особенно бесит.

Сжимаю пальцы в кулаки и смотрю в одну точку. Дышу медленно, иначе – сорвет крышу. Пару лет назад я бы уже швырнул что-нибудь или ушел, хлопнув дверью. Сейчас – нет. Сейчас все иначе.

Вспышка идет по телу, как ток. Внутри все взрывается, но снаружи – тишина. Периферийным зрением ловлю край стены – угол, где когда-то была вмятина от его кулака. Мать закрыла полкой, но я все равно вижу ее и вспоминаю, как гудело в ушах, как она сидела на полу в ванной, вся в крови. А я тогда был ниже раковины. Наверное.

Глотаю воздух. Если сейчас не выдохну – ударю. Стол, стену, воздух – что-то. Но нет. Не ударю.

Беру стакан. Наливаю себе воды, опираюсь локтями о стол. Пью залпом. Мелкая врет, что справится. Справлялась, не сидела бы в слезах в сквере, прогуливая школу. Я вот тоже всю жизнь говорю, что справлюсь. Может, все-таки сказать Тохе?

В голове вертится фраза из нашей переписки:

«Сестра лучшего друга – это почти как своя». Но даже своим помогать, похоже, я не умею. Умею только смотреть и молчать. И проходить мимо.

Глава 2

Не исчезай

Даша

Утром, как ни странно, вроде полегче. Сижу и сама на себя злюсь: ну что я вчера устроила? Убежала, плакала… Надо было сразу сказать им что-то жесткое, оборвать все на корню. Да черт, хотя бы просто вслух сказать, что это фигня полная – не бегать, как дура.

Только бы мама не спалила, что я вчера с уроков слилась… иначе – капец мне.

Ладно. Решаю, что надо увидеть, что там за фотки, понять вообще, что происходит. Ну реально: сидит же он и ищет в интернете каких-то полуголых девок, похожих на меня – разве это не диагноз?

Вчера не смогла себя заставить посмотреть, а сегодня – все, включаю режим боевого настроя. Захожу в чат. Листаю. И… внутри все обрывается.

На фотках – я.

Лица нет, но я знаю свое тело слишком хорошо, чтобы не узнать. Мои голубые кружевные трусы… новые, с мамой совсем недавно покупали. И на второй фотке – белые в сердечко… и эта родинка – вот же черт. Вся школа видела мои трусы.

В голове крутится лишь один вопрос: как?

Я же не совсем с катушек слетела, чтобы кому-то такие фотки слать. Никому я ничего не отправляла. Да и видно же – ракурс странный, снимали со спины.

Начинаю вглядываться в фон – и тут до меня доходит: это ж наша раздевалка. Это кто-то прямо там, пока я переодевалась на физре, фоткал. Спасибо, что хоть без лица. Да… Утешение прям. Вся школа теперь обсуждает мои трусы, делает мемы… пересылает всем подряд.

Лихорадочно перебираю в голове: когда? как? Я же всегда осторожна – переодеваемся с Маринкой либо до всех, либо после. И тут меня пробивает другая мысль – Маринка.

Она же вчера видела, как я в слезах убежала из школы… и не написала ни слова. Даже Кирилл написал – Кирилл, который просто друг моего брата и вообще на другом конце вселенной от меня… А она – молчит.

Смотрю на эти тупые фотки еще раз. Не хочу верить… но внутри уже что-то предательски скребет. Неужели она?.. Не может быть… но слезы сами катятся, и я уже не могу остановить их.

– Доча, ты встала? – слышу голос мамы из коридора. – Смотри, не опоздай!

Сижу с телефоном в руках, горло перехватывает. Как я сейчас пойду в школу? Сяду рядом с ней… и что? Я же с ней всем делилась. Абсолютно всем.

* * *

С трудом привожу себя в порядок, понимая, что сейчас нужно сделать вид, что все хорошо. На кухне хлопочет мама.

– Садись завтракать, – спокойно говорит она, не поднимая головы от кастрюли.

На столе ждет овсянка на воде и крепкий чай без сахара.

Сажусь и начинаю ковырять ложкой противную сопливую массу, залипая на то, как медленно тают и пускают бордовые водянистые следы замороженные ягоды. Хочется завыть. Когда завтрак делает Антон – все по-другому: кофе, яичница, какие-то глупые шутки… Даже в спешке с ним уютно. А сейчас – все не то.

Мама бросает подозрительный взгляд:

– Ты какая-то бледная сегодня…

– Все нормально, просто не выспалась, – отвечаю быстро и заставляю себя улыбнуться. «Главное – не спалиться».

Она рассеянно кивает:

– Сегодня задержусь.

Делаю пару глотков чая, оставляю большую часть каши недоеденной – она все равно не заметит. Ставлю тарелку возле раковины и бегу одеваться.

В комнате быстро собираюсь: джинсы, худи, волосы в хвост, рюкзак на плечо. Даже в зеркало не смотрю. Зачем? Знаю, что глаза красные, а лицо опухшее. Хорошо, что Антоши нет дома, он бы сразу все понял.

В прихожей натягиваю кожанку и выхожу. Спускаюсь по лестнице. Воздух за дверью прохладный – сентябрьский. Легкая дымка, пахнет листвой, чуть влажно. Уже чувствуется осень, но еще тепло. Во дворе все как обычно: кто-то спешит на работу, бабушки заняли места на скамейке.

У остановки толпятся люди. Я стою чуть в стороне, уставившись под ноги, и носком кроссовка ковыряю трещину в асфальте. Подъезжает мой автобус и с неприятным шипением открывает двери. От этого звука веет тоской. Протискиваюсь внутрь. Там тепло, пахнет чужими духами. Сажусь у окна, достаю телефон, но так и не решаюсь его разблокировать. Просто смотрю на улицу – деревья вдоль дороги еще зеленые, но желтые пятна уже проступают. В воздухе тянется паутина. Все куда-то спешат и никому нет до меня дела. И слава богу.

Через пару остановок садятся двое школьников из моей школы. Они хихикают, обсуждают кого-то. На секунду у меня внутри все сжимается – а вдруг меня? – но сразу отворачиваюсь к окну. Малые еще. Какое им дело до чьих-то трусов?

По дороге думаю: «Зачем я вообще туда иду? На что надеюсь? Что все само собой рассосется? Что никто не станет шептаться?»

Но ноги сами несут – потому что… а куда еще? Не могу же я прогуливать школу. Год только начался, выпускной класс, нужно готовиться к поступлению. Я бы вообще перевелась, но если мама узнает, что трусы ее дочери стали достоянием общественности, то убьет. Я такого наслушаюсь, про танцы точно можно будет забыть. Она даже слушать не станет, кто и в чем виноват.

Когда автобус тормозит у знакомого угла, в животе все переворачивается: школьный забор, толпа у входа, одноклассники, спешащие на уроки, кто-то машет друг другу, кто-то смеется.

Я делаю шаг из автобуса – вглубь этого обычного осеннего утра, словно все нормально, словно смогу со всем справиться. Только вот смогу ли?

* * *

Подхожу к школе – сердце колотится так, что, кажется, слышно всем вокруг. Телефон в кармане вибрирует. Достаю – сообщение от Маринки:

🖂 Марина:

Жду внизу. Ты же придешь?

Вздыхаю. Смотрю на экран и чувствую, как внутри все сжимается. В носу щиплет. Только не сейчас. Если расплачусь прямо здесь – все, конец. Надо держать лицо.

Пальцы дрожат, но набираю быстро:

🖂 Даша:

опаздываю

встретимся в классе

Отправляю и сразу убираю телефон в карман, будто боюсь, что он начнет кричать о том, как мне плохо.

Захожу в холл – сканирую пространство. Маринки нет, отлично. Куртку вешаю в гардероб и поворачиваю к лестнице. Идти наверх не хочется до тошноты. Ноги ватные.

Перед дверью в класс выдыхаю. Нормально. Все нормально. Просто урок.

Открываю – и сразу понимаю, что не нормально. Все поворачиваются. Не просто смотрят – пялятся. Улыбки кривые, кто-то свистит.

Мишка громко, чтобы все услышали:

– О, Евсеева пришла. Покажешь лайфхак, как фотки в трусах правильно делать?

По классу поползли смешки, но я смотрю только на Маринку. Права я или нет? Она сидит на нашей парте. И такая… довольная. Не в лоб, не злорадная – но я вижу это счастливое лицо. Смотрит как на представление.

В груди все сжимается. Хочется развернуться и уйти, но я заставляю себя сделать шаг вперед. Иду к нашей парте и демонстративно прохожу мимо нее. Останавливаюсь возле Толика. Он все еще лыбится, а я смотрю ему прямо в глаза, не позволяя себе дрогнуть.

– Пересядь.

Он дергается, замирая с открытым ртом.

– Чего? Ты че, Евсеева?

Я глубоко вдыхаю:

– Пересядь к Андреевой, пожалуйста.

Голос срывается, но мне все равно – главное стоять прямо. Макс, сидящий за ним, замечает, как дрожат мои руки, и подталкивает Толика локтем:

– Давай, Толян, двигай…

Толик кривится, но встает. Пересаживается, нарочно громко отодвигая стул так, чтобы ножки скребли по полу. Смех вокруг продолжается. Я не обращаю внимания и плюхаюсь за его парту.

Маринка все видит, но молчит. Поняла, что я догадалась.

Я выпрямляю спину. Принцип простой: если они ждут, что я расплачусь, – не дождутся.

Не уверена, что смогу, но попробую удержаться. Обещаю себе, что поплачу потом, когда буду одна.

* * *

Все вроде норм… ну, насколько это вообще может быть норм в моей ситуации. На шуточки вокруг просто не реагирую – делаю вид, что пофиг, спину держу ровно, голову не опускаю.

Но перед последним уроком что-то меняется: все шепчутся, тыкают друг другу в телефоны, переглядываются и, конечно, косо смотрят в мою сторону.

Я стараюсь не обращать внимания. Не лезу в общий чат – понятно же, там опять какой-то идиотский мем. Ну и черт с ним.

Но как всегда, находится «добрый» человек: просто кидает это видео мне в личку.

Руки дрожат, но я все-таки открываю…

Это я.

Не просто фотка – видео.

Снято исподтишка, в раздевалке после физры: я стою спиной, снимаю худи… потом джинсы… спина, волосы, часть лица… все видно.

А сверху – мерзкая надпись:

«ПОТАСКУШКА ЕВСЕЕВА: свежий слив. Лайк, подписка».

И эта отвратительная музыка, липкая, грязная… замедленные кадры, увеличения… В чате уже сотни лайков, комментов, ржущих смайликов.

Внутри все резко обрывается. К горлу мгновенно подступает тошнота, руки становятся ледяными, а в грудь словно с размаху вогнали что-то острое. Кое-как закинув свои вещи в рюкзак, я вылетаю из класса. Куда? Все равно. Просто бежать.

В итоге оказываюсь в туалете на третьем этаже. Захлопываю дверь кабинки и сползаю вниз. Больше не могу держаться. Слезы сами льются, дыхание сбивается – вообще нормально вдохнуть не получается. Я сжимаюсь в комок от собственного бессилия

Что я сделала, чтобы меня так унижали?

Слышу скрип двери и знакомый до боли голос:

– Даш… ты тут?.. Все ок?

Маринка. Ну конечно, кто же еще.

Я молчу, утыкаюсь коленями в грудь, ногти впиваются в джинсы. Она замерла возле двери, а потом несмело стучит:

– Даш… открой…

И тогда я, даже сама себя не узнавая, хрипло спрашиваю:

– Это ты? Ты все это скинула?

Повисает тяжелая пауза. А потом доносится очень тихое:

– Мот форвардил…[2] но снимала я…

Внутри все просто рушится.

– Зачем? – голос чужой, не мой. – Зачем ты так со мной?

Она мнется:

– Он попросил…

Я резко открываю дверь кабинки. Стою перед ней: глаза красные, лицо мокрое, губы трясутся, но мне плевать.

– Он тебе нравится… – говорю, даже не спрашивая.

Она отводит взгляд, но все же кивает:

– Нравится… давно…

Я смотрю на нее – и внутри пусто. Не злость. Не боль. Пустота.

– И ты решила меня унизить?

– Я не думала, что так далеко зайдет… – слова сыпятся торопливо, взахлеб. – Честно… Думала – поржут и все… быстро забудут…

Голос сбивчивый, виноватый… но это не раскаяние. Нет. Это попытка выгородить себя.

Я делаю шаг вперед.

– Ты предала меня, Марин.

Она вжимает голову в плечи, шепчет:

– Даш… прости… пожалуйста… я… я не хотела…

– Не надо, – обрываю этот бессмысленный поток.

Всматриваюсь в ее лицо и понимаю – все. Дружбы больше нет.

Марина молча выходит из туалета, и только тогда я позволяю себе выдохнуть. И разрываюсь. Рыдания рвутся наружу так отчаянно, что мне кажется – я никогда не смогу остановиться. И я знаю, что плачу не из-за видео или фоток.

* * *

Последний урок я сижу в туалете. Умываюсь и, как только слышу звонок, вылетаю на улицу, на ходу застегивая кожанку. Голова тяжелая, глаза будто в песке, но внутри – только одна мысль: быстрее в студию.

Через двадцать минут я уже подхожу к знакомому зданию из старого красного кирпича. Второй этаж. Еще на лестничной площадке меня встречает родной запах: смесь нагретого паркета, пота, дезодорантов и резины. Глухой бас пробивает стены, вибрирует в подошвах и отдается в груди. Это как сигнал, что я дома.

Захожу, кидаю рюкзак к стене. На ходу сбрасываю кроссовки, поправляю волосы в хвосте. Быстро переодеваюсь в свободные серые штаны и растянутую оверсайз-футболку с обрезанным низом. Ткань, вытянутая на локтях, но я люблю ее за то, как она сидит – чуть закрывает бедра, но не мешает двигаться.

Зал просторный, прямоугольный и пока еще совершенно пустой. Солнечный свет из больших окон гасят плотные рулонные шторы, создавая идеальный полумрак. Вдоль одной стены тянутся зеркала в пол, а рядом с колонкой стоит наш хореограф. Он мельком смотрит, кивает. Все, можно.

Я не здороваюсь. Просто не хочу говорить. Здесь это нормально.

Встаю в центр. Трек с ломаным электронным синтом[3] буквально цепляется за кости. Начинаю качаться. Штаны чуть цепляют щиколотки, ткань футболки скользит по коже. Руки – вниз, потом вверх, шаг, разворот, выпад. Тело сначала спотыкается о мысли, но потом вспоминает, что делать. С каждым движением будто стряхиваю с себя все. Бедра, плечи, лопатки – все работает в унисон.

Закрываю глаза – и слышу, как кто-то кидает мне вслед: «Зачетная попка, Евсеева». И тут же ударяю ступней по полу, делаю резкий поворот. Вскидываю руки, увожу корпус вниз. Кувырок через плечо, толчок, выход в паузу. Грудная клетка рвется изнутри.

Мне ведь не нужен Матвей. Забирайте. С руками и всей этой его «харизмой». Только отстаньте. Почему они не могут просто оставить меня в покое? Почему я должна быть жертвой самолюбия какого-то придурка?

Поворот. Присед. Выход в волну – мягко, потом резко. Это единственное место, где меня никто не дернет, не прижмет, не ткнет пальцем. Здесь нет «потаскушки Евсеевой», нет «мелкой сестры».

Здесь я – просто я.

Но в голову все равно лезет: если мама узнает – конец. Даже слушать не станет. Скажет: «Сама виновата». И все – танцы сразу под запрет. Она ведь только и ждет повода, чтобы заставить меня бросить студию и сосредоточиться на поступлении. Хватит одного школьного скандала.

Антон… Он сорвется, пойдет разбираться, и меня закроют дома. Он же не поймет, что, если полезет, все станет в сто раз хуже. Он добрый. Будет яростно меня защищать. А мне этого не надо.

Слезы щиплют глаза, пот на висках, дыхание сбивается, но я делаю шаг, захлест ногой, амплитудное движение плечом, увожу руки вверх. Потому что только сейчас дышу по-настоящему.

В финале делаю выпад на колено, руки ставлю щитом и замираю. Тихий бит умирает в колонке и остается только мое частое, сбивчивое дыхание. Смотрю в зеркало. Волосы выбились из хвоста, щеки горят, глаза блестят, но не от слез.

Я здесь. Я не сдалась.

* * *

Выхожу из студии. На улице уже темно, асфальт блестит от сырости, пахнет табачным дымом. Напротив, у бордюра, стоит старая «мазда тройка». Красная, вся в царапинах и с позорным недокрашенным крылом, которое Антон обещал «подмазать» еще в июне. Ага. Подмазал. Но внутри сразу становится теплее. Он же даже не звонил. Просто приехал. Стоит и ждет.

Открываю дверь и без сил падаю на пассажирское.

– Ну че, Мелкая, по бургеру? – кидает он вместо «привет». Тон бодрый, как будто предлагает не поехать пожрать фастфуд, а сообщает, что я выиграла в лотерею.

Я качаю головой.

– Не хочу.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

– А ты разве там, на своих танцах, не выжгла калорий на неделю вперед? Или в школьной столовке объелась?

Сжимаюсь. Столовка, ага. Представляю, каково бы это было. Все равно что заявиться туда с табличкой на груди: «Вот та самая потаскушка из видоса». Примерно так бы меня там встречали. От этих мыслей позвоночник сковывает холодом. Но Антон, кажется, не замечает, как я на секунду замолкаю.

– Я… просто не голодная, – выдавливаю, чтобы не спалиться.

Антон фыркает, заводит мотор.

– А я жрать хочу. А готовить влом.

– А мама?

– У нее же сутки. Завтра будет отсыпаться, а в субботу подменяет кого-то.

– Ладно, поехали, – выдыхаю и утыкаюсь лбом в холодное стекло. – Колы попью.

Кирилл

Сижу на бордюре, возле ноги – собака. Сразу видно, не бродячая. Гладкая, упитанная. Ошейник есть, но никакого адресника. Только старый карабин, как будто поводок сорвали.

Пес – вроде девочка, но не факт – прижимается ко мне и дышит тяжело, в такт моему сердцу. Глажу ее между ушами. Она вздрагивает, потом замирает. Кто-то потерял. Или… Нет, не думаю. Не хочу думать. В животе что-то тянет. Чувство, которое я обычно душу на корню, но сейчас оно выходит наружу. Как будто мы с ней на одной волне.

И тут – ГАВ! Звонкий, уверенный. Как будто сказала: я тут вообще-то.

Я вздрагиваю, чуть не роняю телефон, который все еще держу в руке.

– У тебя там что? – в трубке удивленный голос Тохи. – Собака?

– Ну да, – бурчу. – С ушами и глазами.

– С ума ты, походу, сошел. Где ты ее нашел?

– Да черт знает. Это она меня нашла. Ошейник есть, хозяина нет. Сижу, грею.

Пауза.

– Слушай, Волчара, ты там норм? Ничего не случилось? А то давай подлетай к нам. Мы тут с малой в бургерной.

Я молчу. Глажу собаку. Смотрю, как двигаются ее ребра. И вдруг в голове картинка: Мелкая на лавке, капюшон натянут, плечи дергаются. Рассказала? Или ходит с этим одна? И вообще… все ли она рассказала?

– Эй, ты завис? – голос Антона возвращает в реальность.

– Да нет. Просто думаю.

– О чем?

– О том, что ты мне надоел.

– Ну спасибо. Очень человечно. Слушай, я че звоню. Проект. Помнишь вообще, что мы его вдвоем делаем?

– Да помню я, диванщик. Не ной.

– Ну так давай допилим вводку и расчеты. На пары подгонишь или завтра на сервисе?

– На сервисе. Тормоз обещал тачку пригнать – у него сцепление опять сдохло.

– Ладно, Волк. Тормозу – привет. Удачи с собакой.

– Ага.

Он сбрасывает. Убираю телефон обратно в карман. Собака снова прижимается ко мне. Я смотрю на нее, а она – на меня.

– Ну что, Рыжая, – шепчу. – Походу, ты теперь без дома.

* * *

Оставляю сковородку с недоеденной картошкой на плите, прислоняюсь к косяку и смотрю в темноту за окном. Там где-то осталась Рыжая – не собака, а сгусток неожиданного доверия.

Выдыхаю, иду к себе, закрываю дверь. Замком щелкаю чисто из привычки. Не то чтобы мне сейчас угрожала толпа желающих вторгнуться в мое личное пространство.

Сажусь на матрас, вытягиваю ноги. Спина скользит по холодной стене. Достаю телефон и смотрю на диалог. С ней.

Пальцы зависают над клавиатурой. Уже не в первый раз. Весь день думаю, что нужно что-то написать, а потом останавливаю себя. Кто я ей? Никто. Просто «друг брата». Знакомый, который иногда зависает на их кухне и ворует кофе из ее кружки.

Но что-то в груди ноет. Как будто мне не все равно. Не могу выбросить из головы, как она сидела в сквере, а я просто уехал.

Открываю диалог. Если скажет «не пиши» – я отстану. Уходить – я в этом профессионал.

Набираю.

🖂 Кирилл:

эй

не злись,

просто проверяю – ты как?

Отправил. И сразу захотел удалить. Поздно. Появляется «печатает…».

🖂 Даша:

ты опять пишешь

Уголки губ дергаются сами собой.

🖂 Кирилл:

угу

я стабильный

🖂 Даша:

тебе не кажется это странным?

Вопрос по делу. Я знал, что он будет, но не хочу отвечать.

🖂 Кирилл:

что именно?

Пауза. Вижу, что набирает – стирает. Потом снова.

🖂 Даша:

ну, что ты мне вообще пишешь

Чешу затылок. Взгляд скользит по потолку. Где-то в голове звучит голос Тохи: «Ты че, совсем обнаглел?»

🖂 Кирилл:

??

🖂 Даша:

не знаю

это как-то…

🖂 Кирилл:

почему?

Снова пауза. Я жду.

🖂 Даша:

потому что ты друг моего брата

Закрываю глаза. Логично. По-хорошему, я вообще должен был сначала Тохе рассказать все – и про то, как она плакала, и про то, что ее достает бывший. Он бы с этим разобрался. Грубо и жестко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ка́ва – сленговое название спортивных мотоциклов японской марки Kawasaki.

2

Форварди́л (сленг, от англ. forward) – пересылал, перенаправлял чужие сообщения, фотографии или файлы другим людям.

3

Синт (разг. сленг) – синтезатор; здесь: искусственный, резкий электронный звук.