Полная версия:
Без чести
Авайс Хан
Без чести
Посвящается бегум-сахибе[1] Шамим Ахтар (Амаджи). Ты продолжаешь жить в наших сердцах…
Никогда не поздно стать тем, кем ты мог бы стать.
Джордж ЭлиотНе знающий одного ведает о другом.
Африканская пословицаAwais Khan
NO HONOUR
Copyright © Awais Khan, 2023
All rights reserved
© А. И. Самарина, перевод, 2026
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Иностранка®
Деревня Хан-Вала, Пакистан
6:30
Только когда младенца вырвали у Шабнам из рук, она поняла, до чего все серьезно. Ее брат-близнец Аслам грубо запеленал ее дочурку – и собственную племянницу – в грязную тряпку (наверное, из конюшни прихватил). Запах влажной ткани растекся вокруг. Платок, который Шабнам связала специально для малышки, брат небрежно швырнул на пол.
Из глаз роженицы брызнули слезы.
– Отдай, – слабым шепотом взмолилась она с пола, бессильно перебирая ногами. Повитуха, которая обмывала тело Шабнам, бросила на Аслама быстрый взгляд, торопливо натянула на молодую мать шальвары и застегнула пуговицы на поясе.
– Прошу, скажите ему, чтобы вернул мне дочку! Я ей нужна! – слезно попросила Шабнам, взглянув на женщину.
Та не поднимала на нее глаз.
– Это не мое дело. Надо было думать, прежде чем такую грязь в родной дом тащить. Еще скажи спасибо, что твоя родня позвала меня в помощницы. Таких, как ты, в реку бросают – и то, считай, везение. А коли не повезет, и вовсе сжигают заживо. Молись, чтобы брат тебя пощадил! Хотя такое бывает редко.
– О, она у нас везучая, – подметил Аслам. – На ее счастье, пир-сахаб[2] огонь не жалует. Слишком уж много внимания привлекает дым.
Повитуха распрямилась в полный рост.
– Раз вы думали про сожжение, зачем позвали меня на роды? Какой смысл?
– Чтобы она не умерла раньше времени и не избежала заслуженной кары! – сверкнув глазами, буркнул Аслам. – Чтобы слишком легко не отделалась!
Повитуха побледнела, поспешно собрала вещи и выскочила из дома, ни разу не обернувшись.
Шабнам пришлось приложить титанические усилия, чтобы просто приподняться на локтях. Роды изнурили ее до полусмерти. Все мышцы в теле словно вопили от боли. В горле пересохло, но она боялась попросить у брата воды: как знать, что он вытворит? Пока что он отвлекся на племянницу и играл с ее крохотными кулачками. «Может, он полюбит ее и пощадит», – взмолилась про себя Шабнам.
Если бы.
Мать отвернулась от нее. Только плечи, которые так и ходили вверх-вниз, выдавали ее чувства.
– Шабнам, как ты могла? – прошептала мать. – Я же молила тебя: убегай! – Она быстро покосилась на сына и сменила тон, воскликнув уже громче: – Как ты посмела! Отец, поди, в гробу вертится от стыда!
Шабнам закрыла глаза. Ей вспомнился тот день, когда она, не выдержав давления, отдалась человеку, которого прочили ей в мужья. Ему было уже за тридцать – на пятнадцать лет больше, чем Шабнам, и все же, когда он предложил ей прогуляться вдоль реки, никто и бровью не повел, и уж тем более Аслам: куда больше брата интересовали ящики с манго, которые тот человек привез с собой. Тот человек – ей не хотелось даже имя его вспоминать – обещал, что весь мир будет у ее ног. Что они переедут жить в большой город.
Мать не рассказывала ей о нравах мужчин. А когда Шабнам стала девушкой, просто кинула дочери грязную тряпку и велела каждый месяц подкладывать ее под себя, чтобы кровью всё не перепачкать. И когда появился тот человек со своими щедрыми подарками, мать не сделала ничего, чтобы уберечь пятнадцатилетнюю дочь от беды. Впрочем, Шабнам не держала на нее зла. Жалела только, что ее воспитали такой наивной.
Когда тот человек вдруг повел ее в поля и стал нашептывать сладкие нежности, щекоча дыханием кожу, Шабнам всеми силами старалась скрыть изумление. От его слов она вся раскраснелась, ей стало и страшно, и приятно. Пусть взрослые и не подготовили ее к жизни, она видела несколько пенджабских фильмов и понимала, что просьба раздеться, услышанная от мужчины, – не самое рядовое событие. Сперва она сопротивлялась, а потом заметила, как омрачилось лицо того человека, и у нее екнуло сердце. Ей вспомнились ящики с манго, рулоны шелка и шифона, которые он привозил, радость на лице матери, и она улыбнулась в знак согласия. Но даже в тот миг не понимала, на что соглашается. Только когда все тело пронзила боль, точно его рассекли надвое, а с губ сорвался крик, который некому было услышать, она осознала, что случилось.
И вот ей шестнадцать. У нее из рук только что вырвали новорожденную дочь, а отца девочки она с того дня ни разу не видела.
– Ему нужна была твоя девственность, только и всего, – бросил Аслам. – Не обманывайся, никакая это не любовь. И даже не похоть. Городские хлыщи все одинаковы, так пир-сахаб говорит. Заявляются к нам на порог, умасливают подарками, чтобы купить невинность наших дочерей. А тебя только помани разок – и уже готова ноги раздвинуть!
Мать сокрушенно закрыла лицо руками.
– О горе, горе, почему это с нами случилось?!
– Потому что ты родила канджари[3]! Вот и ответ! Канджари, готовую продать свою честь за кучку подарков!
У Шабнам не было сил с ними спорить. Тут уши уловили какой-то шум за дверью. С улицы доносились мужские голоса – громкие, недовольные. Мать дернулась, будто поперхнулась.
– Они пришли! – испуганно прошептала она сыну. – Скорее открывай дверь, а то они сожгут весь наш дом! Попробуй их отговорить.
Аслам усмехнулся.
– С удовольствием.
– Аслам, стой! – Шабнам поднялась, и комната покачнулась у нее перед глазами. Она едва не упала. – Отдай мне ребенка, пожалуйста. Я уйду, и больше вы меня не увидите, обещаю!
Брат почесал подбородок.
– Одного не пойму: как тебе удавалось так долго пузо прятать? Хотя ты у нас всю жизнь лентяйничаешь. Вот никто и не удивился, когда начала поправляться. – Его глаза потемнели. Он взглянул на мать. – Или ты знала?
Мать положила руку на сердце.
– Нет, конечно! За кого ты меня принимаешь?
На самом деле, она все узнала много месяцев назад, но продолжала наивно верить, что тот человек еще вернется. Когда с последних месячных Шабнам миновало семь лун, мать сунула ей сумку, в которой лежали накопленные за долгие годы сбережения и горсть украшений, и стала умолять дочь бежать. Вот только вскоре идея побега отпала: поползли слухи о бандах насильников, которые рыщут в окрестных деревнях, чуть ли не каждый день похищают женщин и измываются над ними. Даже если бы Шабнам отправилась в путь с матерью, ее бы это не обезопасило, поскольку насильники не брезговали даже семидесятилетними старухами. Шабнам наотрез отказалась подвергать мать такому риску. Будь что будет, решила она. И осталась дома.
А теперь горько жалела об этом. До чего же наивно было верить, что брат ее поддержит! В дверь постучали, а потом заколотили с растущим нетерпением. Шабнам повернулась к Асламу.
– Я мать этой малышки, – взмолилась она. – У тебя что, дыра вместо сердца? – Когда брат отвернулся, Шабнам решилась на единственный шаг, который, как ей казалось, точно избавит его от равнодушия. Она взяла его за руку и положила ладонь себе на грудь, влажную от подступившего молока. – Видишь? Я ей нужна, как ты не понимаешь?
Аслам отскочил, будто его током ударили.
– Коварная канджари! Родного брата пытается соблазнить!
Шабнам очень хотелось отвесить ему пощечину – может, хоть так поймет? – но она сдержалась, ведь Аслам по-прежнему держал в руках бесценный комочек.
С каждым ударом в дверь сердце молодой матери разгонялось все быстрее. Казалось, еще немножечко, и она потеряет сознание. Шабнам прислонилась к стене. В комнате висел густой запах крови, металлический привкус льнул к языку. Время нещадно утекало.
Аслам открыл дверь, а дальше события развивались стремительно. Ее дочку отдали какому-то незнакомцу, а потом брат в компании еще двух мужчин схватил Шабнам, выволок из дома и потащил на деревенскую площадь. Рассвет еще только занимался, и голые руки молодой матери покалывало от холода. На площади уже собралась толпа, но Шабнам так обессилела, что зрение затуманилось, и лиц она толком не различала. И только когда ее подтащили к пиру, его облик отчетливо проступил перед ней. Она разглядела улыбку и руки, сложенные на животе.
– Отведите ее к реке, – мягко велел старейшина.
Утренняя прохлада, казалось, просочилась Шабнам в самое сердце. До реки было недалеко: она тянулась за вереницей соломенных хижин вдоль берега, на котором местные часто справляли праздники. В это время года вода не была ледяной, но и теплой тоже.
– Надо держаться, – шепнула Шабнам себе. – Ради малышки.
Пока провинившуюся вели по дороге, в нее успело плюнуть несколько старух. На лодыжки налипла вязкая грязь. Дети кидали Шабнам в глаза комья земли, дергали ее за волосы.
– Харамал! – дразнили они ее дочку. – Рожденная вне брака! Позор!
– Грязная канджари Шабнам!
– Сжечь ее живьем!
– Застрелить!
– Утопить!
Всю дорогу ее брат улыбался, и только капли пота на лбу выдавали гнев.
– Застрелить – слишком просто, – с неизменной улыбкой пояснил он мужчине, который жаждал крови Шабнам. – Пускай осознает, что натворила. Да и мне надо как-то восстановить честь семьи.
– Верно, верно! – подбадривала толпа. – Вот он, настоящий мужчина, который знает, что делать!
Толпа не унималась до самого конца пути. Шабнам привели на поляну у реки, где обычно устраивали торжества. Все деревья тут вырубили, а земля высохла и растрескалась. Даже в лучшие времена этот кусочек берега навевал недобрые чувства. Шабнам знала, что тут замучили немало женщин. Река шумела чуть поодаль – так громко, что сразу становилось ясно: течение тут очень сильное.
Шабнам умоляюще посмотрела на брата. Сил открыть рот у нее уже не было. Она безмолвно просила пощадить малышку. Даже если ей самой смерти не миновать, пусть хоть девочку пожалеют. Ее частичку…
Аслам, казалось, прочел мысли сестры. Поднял руку, чтобы утихомирить толпу.
– Сперва принесите ведро молока, – приказал он, сдергивая с младенца тряпку.
«Нет, – подумала девушка, – ты не посмеешь!»
Шабнам думала, что сил совсем не осталось и она не проронит и звука, но, когда ее ребенка стали опускать в молоко, она взвыла. Младенец сперва плакал, но стоило ему исчезнуть в ведре, и крики мгновенно затихли. А вот Шабнам замолчать не могла – она кричала и кричала. Молочная гладь сомкнулась над головой ребенка, и несколько капель выплеснулись на голую землю. Стайка пузырьков всплыла на поверхность и исчезла без следа.
– Поделом, – сказал пир. – Не позволим эдакой грязи запятнать нашу деревню. Ребенок, рожденный вне брака, – позор на лице земли! Молодец, сын мой!
Аслам улыбнулся еще шире и на миг стал похож на обыкновенного шестнадцатилетнего мальчишку, а вовсе не на демона, в которого только что превратился.
Затем Шабнам бросили в реку. На миг у нее перехватило дыхание, но она этого почти не заметила.
Прохладная вода заключила ее в свои объятия, а девушка и не сопротивлялась: пусть ее тянет ко дну, лишь бы унестись подальше от этого безумия и боли.
Туда, где есть только покой.
Джамиль
Джамиль проснулся от детского плача – как и каждый день на протяжении уже многих лет. На этот раз хныкала младшенькая, Шугуфта. Его жена, Фарида, прижала малышку к сердцу и спрятала под ткань камиза[4], чтобы хоть немного заглушить крики, но та продолжала голосить. А еще говорят, дети слабые!
Джамиль закатил глаза и улегся поудобнее на чарпае[5] в надежде еще поспать. Апрель еще не наступил, а он все равно взмок так, что хоть камиз выжимай. Пора бы уже подумать и о ночевках на воздухе. В открытое окно виднелись пшеничные поля, оранжевое рассветное небо, провода, на которых расселись воробьи. Джамиль с родней жил на отшибе деревни, и порой его это радовало, а порой злило. Да, удаленность в некотором смысле дарила свободу, зато у них чаще случались перебои с электричеством – и длились они дольше, чем у других. Пока что неудобство было вполне безобидным, но вот в июне, когда грянет зной, а вентилятор включить не получится, дети будут реветь ночь напролет, с ужасом подумал он и вздохнул. Ну и дела. День еще не успел начаться, а его уже одолевают мрачные мысли. И скоро уже собираться на работу.
Кровь, перья и внутренности – вот из чего состояла его жизнь мясника. И как бы он ни пытался оттереть руки после работы, сколько бы ни выскребал грязь из-под ногтей, запах крови не отлипал. Джамиль осмотрел свою ладонь в нежном утреннем свете: вся в мозолях, кожа шершавая, как наждак. Дети не любили, когда он гладил их по щекам, – сразу начинался плач, так что с ласками пришлось покончить. Да и потом, разве пристало отцу показывать нежность? Джамиль не хотел прослыть слабаком.
В соседней комнате, за тряпицей, повешенной в дверном проеме, закопошились остальные дети, все еще малыши. Джамиль вздохнул. Первой родилась Абида, а потом несколько лет у Фариды никак не получалось забеременеть. И вот когда они уже отчаялись, жена сообщила ему, что ждет ребенка. Вскоре появился долгожданный сын, Юсаф, а через год родился Аббас. А потом, одна за другой, четыре дочурки: Фархана, Насиба, Саида и Шугуфта. Джамиль уже и забыл, как выглядит Фарида, когда не ждет ребенка. Теперь он избегал близости: боялся, что жена снова забеременеет. Ее пышное тело так и манило, но взгляд пугал пустотой. Джамиль понимал, что еще одного она просто не выносит, так что с рождения Шугуфты они хранили чистоту.
– Абида встала? – спросил он у Фариды, стараясь не обращать внимания на причмокивания младенца, сосущего молоко. Ему было неловко: казалось, он мешает какому-то таинству. – Она должна мне с цыплятами помочь.
Фарида вздохнула.
– Да когда она вообще тебе помогала? Ее попросишь поймать птицу в забой, а она играть с ней начнет! Волнуюсь я за нее, джи[6].
– Ей всего шестнадцать, Фарида. И пожалуйста, зови меня по имени, когда мы наедине, сколько раз просил!
– А меня в четырнадцать уже замуж отдали, Джамиль.
– Не сравнивай. Времена меняются.
Фарида шумно выдохнула, пристроила малышку Шугуфту себе на плечо и принялась похлопывать по спинке.
– Только не надо мне говорить, что она еще слишком маленькая для замужества! Раз уже идут месячные, значит, готова. У Абиды они несколько лет назад начались! Мы должны найти ей мужа.
От ее непреклонного тона внутри у Джамиля всколыхнулась ярость, но он подавил ее.
– Вот скопим немного денег, и начнем подыскивать подходящего парня.
– Продай мои украшения – и будет ей приданое. Джамиль, не забывай, у тебя еще шесть детей! Если выдадим Абиду замуж, одним голодным ртом меньше станет.
Циничные рассуждения больно задели Джамиля. Он вытянул руку и потряс жену за плечо, чтобы привести в чувства, да так резко, что младенец, которого Фарида прижимала к плечу, упал ей на колени. К счастью, Шугуфта так крепко спала, что даже не пискнула.
– Как ты можешь так говорить о собственной дочери?!
Фарида заплакала.
Джамиль схватил себя за волосы.
– Фарида, прости, пожалуйста. Я вовсе не хотел тебя ударить. Пускай будет по-твоему. Я расскажу, кому надо, о том, что мы ищем подходящую партию для Абиды. Только не плачь. Всех детей перебудишь.
– Ей уже шестнадцать, Джамиль! Надо поскорее найти жениха. Зачем время терять?
Так и подмывало дать ей пощечину, но вместо этого Джамиль посильнее прижал ладонь к толстому слою джута, которым была оплетена их кровать.
– Как ты думаешь, почему я позволяю пир-сахабу мной помыкать? У него сын недавно из Файсалабада вернулся. Почти четырнадцать лет учебы за плечами! – Джамилю доводилось слышать, что у пира Садика в доме стоят настоящие кровати с пуховыми матрасами, и он верил, что однажды и его дочь сможет поспать на таком. У него самого не было денег на подобные роскошества. Да их с Фаридой и скромная чарпая вполне устраивала: в нестерпимый летний зной сквозь джут хоть воздух просачивается!
Фарида уставилась на мужа огромными, как два блюдца, глазами, и с ее головы соскользнула дупатта[7], обнажив густые каштановые косы, которые он так любил.
– Четырнадцать лет! Боже, да он, выходит, гений!
Джамиль улыбнулся.
– Мы абы за кого любимую дочку не отдадим.
– Но как ты это устроишь? Пир ведь такой богатый и влиятельный, у него слуги, поди, больше нашего зарабатывают.
– Мы же с ним друзья, Фарида, – холодно напомнил Джамиль и отмахнулся от последующих возражений. – Поверь, я все улажу.
– Как думаешь, а Юсафа нашего он в ученики возьмет?
Фарида была прекрасной женой и чудесной матерью, но иногда ее глупость раздражала Джамиля. Он вздохнул.
– Я тут пытаюсь женить сына пира на нашей дочери, а у тебя только и мыслей, что о Юсафе и его учебе!
– Пир-сахаб хоть намекнул тебе, что ваши желания совпадают?
– Нет, мне это все просто приснилось. Ну включи голову, Фарида!
Не то чтобы слова мужа окончательно ее убедили, вот только взгляд стал мечтательным, как и каждый раз, когда Фарида ныряла в мир грез – по большей части несбыточных. Но одну из них Джамиль твердо решил исполнить. Он накрыл руку супруги своей.
– Прости. Не стоило так на тебя нападать. Ты же знаешь, грубость – это не про меня, просто порой ты перегибаешь палку.
Слезы Фариды уже давно высохли. Уложив уснувшего младенца, она призывно распахнула руки.
– Забудем размолвку, Джамиль! – Ее темные глаза блестели; казалось, она вдруг помолодела лет на десять, снова став прежней игривой Фаридой. – Может, отпразднуем это решение? Детки пока все равно спят!
– Уверена? Еще одного ребенка мы не потянем…
– Конечно, уверена. За долгие годы я что-то да узнала о своем теле. Ты вот считаешь свою жену уллу[8], а она меж тем не так проста!
Джамиль не смог сдержать улыбки и заключил жену в объятия.
* * *Но стоило открыть магазинчик, как хорошее настроение испарилось. Вся деревня гудела: народ с жаром обсуждал новость о каро кари – убийстве чести. Пока хозяин соседней лавочки Наим пересказывал Джамилю вчерашние события, тот слушал с нарастающим ужасом. Узнав, что родной брат столкнул сестру в реку, Джамиль горестно зажмурился. И за что? Это ведь даже не ее вина! Лишь бы только отмыть свою честь. Удивительно, подумалось Джамилю, что мужчинам почти всегда все сходит с рук, хотя женщины обычно страдают именно из-за них!
– Ей связали руки и швырнули в воду, будто мешок с хламом! – рассказывал Наим, и губы у него дрожали. Джамиль подумал, что от печали, но тут сосед громко рассмеялся. – Маленькая гушти[9]! Думала, ей простят такое! Дала жизнь сатанинскому отродью. Родила вне брака, это ж надо! Какой пример она подает другим девушкам. Хорошо, что пир-сахаб вмешался.
Джамиль в это время затачивал свой нож. Услышав про пира, он вскинул голову, а потом поспешно опустил глаза.
– Так это все пир-сахаб устроил?
Наим расплылся в улыбке.
– Ну а кто еще! Если бы не он, нашу деревню уже давно развратили бы порочные городские веянья! Повезло нам, что именно он возглавляет джиргу[10]. У кого еще хватило бы смелости покарать развратницу?
– А с ребенком что сделали? – тихо спросил Джамиль, хоть и вовсе не горел желанием услышать ответ.
– Утопили в ведре молока, что же еще! Нечестивое отродье заслужило смерть.
Джамиль снова закрыл глаза.
Невинного младенца! Впрочем, этим давно никого не удивить, да и каро кари совершались в их деревне с завидной регулярностью.
Перед глазами появилось лицо матери. Ему вспомнилось, как часто ей приходилось оглядываться – нет ли поблизости двоюродных братьев, задумавших ее убить. Джамиль покачал головой и открыл глаза. Нет, нельзя думать об этом на виду у Наима. Проявление малейшего сочувствия к погибшей могло навсегда испортить репутацию. О нем поползли бы слухи и наверняка дошли бы до членов джирги и самого пир-садика.
– Ты уверен, что за убийством молодой матери стоит пир?
– Какое же это убийство! – возмутился Наим. – Можно ли винить брата в том, что он пытается отстоять честь семьи?! Всякий мужчина имеет право продолжать свой род незапятнанным, жениться на невинной девушке по своему выбору и воспитывать с ней детей в чистоте! И раз уж его сестрице хватило дурости залететь до брака, казнь она заслужила! Некоторые женщины аж звереют от похоти, уж поверь мне.
– Как и почти все мужчины, – заметил Джамиль.
– Мужчинам позволено делать что пожелают. Так было и будет всегда.
– Разве у женщин нет такого права? – спросил Джамиль, не успев прикусить язык.
К его изумлению, Наим расхохотался. Вокруг глаз соседа проступила целая сотня мелких морщинок.
– Прекрасная шутка, Джамиль-бхай[11]! Только вообрази, что бы было, предоставь кто свободу выбора нашим деревенским бабам. Неужто ты хочешь, чтобы городская отрава погубила и наши селения?! Это был бы хаос, Джамиль-бхай, сущий хаос. – Он забарабанил пальцами по деревянному бруску, в который Джамиль втыкал ножи. – Хорошо, что наша джирга всерьез относится к чести.
– Чести… – повторил Джамиль, и слово неприятно царапнуло язык. – Все-таки каверзная штука эта самая честь.
– Без нее мы пропадем.
– Конечно, Наим-бхай.
Джамиль положил нож, который точил до этого. Руки у него дрожали, а сердце колотилось так, будто он несколько миль пробежал. И почему, подумал он, меня так взволновала эта история?
Ответ пришел только через несколько часов, когда он уже закрывал магазин: на месте бедняжки-утопленницы вполне могла оказаться Абида.
Абида
– Ну ладно, Калим, перестань! Отпусти меня! – Абида толкнула юношу в грудь, но только вполсилы. На самом же деле она мечтала, чтобы их объятия длились целую вечность.
Но Калим только крепче прижал ее к себе.
– Серьезно? Совсем недавно ты насытиться мной не могла, а теперь вдруг сама отталкиваешь!
Абида захихикала, прильнув к его груди, и вдохнула знакомый землистый аромат. От Калима пахло корицей и солнечным светом.
– Хочешь сказать, я плутовка каких поискать, а, Калим-сахаб? – с хитринкой спросила она.
Калим задумчиво постучал себя пальцем по подбородку и расплылся в улыбке.
– В точку! – подтвердил он и навалился на девушку сверху.
Абида мечтала о том, чтобы этот миг никогда не кончался. Ей вспомнилась их первая встреча среди горчичных полей. Был конец июня, и стоял такой зной, что вся земля растрескалась. Из-за засухи почва так раскалилась, что ходить босиком было попросту невозможно. Дома реял жар, словно в печи, и почти все деревенские женщины коротали дни у колонки. Прохладная вода, бегущая из трубы, успокаивала истрепанные нервы и остужала горячий нрав. Здесь, вдали от чужих любопытных глаз, можно было расслабиться и даже стянуть с головы дупатту и окунуть ее в воду. В маленьком прудике у колонки умещалось человек двадцать, и женщины с охотой плескались в нем, по очереди подставляя макушку под кран. Какое же это было наслаждение!
Абида промокла до нитки, и хлопковый камиз облепил тело, точно вторая кожа, высветив все его контуры. Она понимала, что нельзя показываться отцу в таком виде, и потому отправилась на ближайшее горчичное поле и устроилась в тени старого дуба немного отдохнуть, пока одежда не высохнет.
– К твоему сведению, под этим дубом иногда собирается джирга, – сказал чей-то голос.
Абида подскочила от неожиданности.
– Кто здесь?
Со стороны полей подошел парень и остановился напротив, уперев руки в бока. Совсем молодой, на несколько лет старше нее, но больше всего Абиду поразило, как невозмутимо он держится, точно они ведут самый что ни на есть обыкновенный разговор. А еще он не скользил липким взглядом по ее телу, как другие мужчины, – наоборот, потупился.
– Мой отец состоит в джирге. Сегодня у них здесь собрание. Они любят это место – тут попрохладнее, чем в деревне. – Парень протянул ей руку: – Меня, кстати, Калимом зовут. Я недавно вернулся из Лахора.
Абида уставилась на него. Калим производил впечатление воспитанного юноши, но неужто же всерьез ждал, что она пожмет ему руку?
