Теория волшебных грёз

– Вы отчаянно верны своим представлениям о правде, – наконец произнёс Госсе тоном, в котором тепло мешалось с пренебрежением. – Осторожнее, Элори. Можете внезапно обнаружить, что поклоняетесь разуму, как верующие – своим святым.

– Я бы не стал сравнивать два этих явления, – скупо бросил Престон. И больше ничего не сказал. В этот миг он мечтал, чтобы колоссальная волна поглотила их обоих. Что угодно, только бы вырваться из пут этой беседы, которая всё больше и больше напоминала допрос.

Вместо ответа Госсе наклонился. Из кармана он достал золотой ключик, которым открыл нижний ящик стола. Перебрал документы и выбрал толстую папку, перевязанную бечёвкой. Закрыл ящик, выпрямился и опустил бумаги на стол. Волосы у него растрепались. Ключ вернулся в карман.

Престон подался вперёд, чтобы взглянуть на бумаги. Он сразу же узнал почерк, и ему стало не по себе. Это были ксерокопии дневника Ангарад.

– Возьмём, к примеру, Короля фейри, – сказал Госсе. – Она пишет о нём не реже, чем о других важных для неё личностях: муже и сыне. Будто он не менее реален, чем они.

Престон стиснул зубы.

– И Янто, и Эмрис причиняли Ангарад боль. Нетрудно представить, почему она создала отдельный мирок, куда можно перенести всё их насилие и пороки, чтобы представлять реальную семью любящей и счастливой.

– То есть вы хотите сказать, она в самом деле сошла с ума.

– Нет! – с нажимом ответил Престон. – Я хочу сказать, что она делала всё возможное для выживания.

Госсе немного помолчал. Принялся перебирать копии. Престон увидел, что текст подчёркнут, исписан примечаниями, пометками и сносками, и в нём вспыхнула неожиданная, но мощная ярость. Он понимал, что так и будет, что документ о жизни Ангарад станет объектом научного исследования и самолюбивых рассуждений отстранённых учёных, но ему стало дурно при виде доказательств этого.

– Я вам не враг, Элори, – наконец произнёс Госсе. Он поднял глаза и встретился взглядом с Престоном, пригвоздив того к месту. – Ни в этом случае, ни в любом ином. Смотрите на это как на упражнение для развития творческой жилки. Сделайте милость, проявите воображение. Может статься, одно лишь безумие способно проявить всю правду.

Престон сглотнул. «Ты их когда-нибудь…»

– Давайте на миг предположим, отодвинув в сторону вашу верность науке, что Ангарад Мирддин писала в трезвом уме и твёрдой памяти. Что эти, на первый взгляд, невозможные вещи – возможны и существуют на самом деле. Что Король фейри реален, что мир магии существует – существует за границами разума, над, или под, или вне известного нам мира.

– Я учёный, – сказал Престон. Но собственный голос прозвучал непривычно, будто издалека, как эхо, доносящееся из-под воды. – А не колдун.

«Но ты же слышал их, – шепнул предательский разум. – Колокола, колокола, невозможный колокольный звон».

– Быть может, разница лишь в семантике.

Престон уже заподозрил, что мастер Госсе с утра пораньше уже приложился к вечернему скотчу. Если так, то не впервые. Но всё, что говорил его наставник, звучало твёрдо и серьёзно.

– Хорошо, давайте обсудим, – сказал Престон. Усталость брала над ним верх. – Допустим, что слова Ангарад – правда, что тогда? Что бы вы сделали?

– Что ж… Полагаю, в таком случае моя обязанность как учёного – попытаться найти твёрдые доказательства этого. Поиск объективной правды… Полагаю, вы согласитесь, что это и есть высшая цель учёного, Элори?

Мечтая, чтобы этот бесконечный разговор наконец закончился, Престон позорно кивнул.

– Докажите существование подобного… и можете забыть про детскую возню над наследием Мирддина. – Госсе выпучил сверкающие глаза. – Можете забыть про попытки задобрить декана Фогга, даже политики и журналисты станут не нужны. Докажите существование подобного, и вся эта страна – весь остров – падёт к вашим ногам.

Может, мастер Госсе угощался чем-то покрепче скотча.

– В ближайшем будущем я намереваюсь с пользой потратить время на научную работу, – сказал Престон. – А не на, эм, доказательство существования магии, чтобы правительства пали ниц предо мной.

Взгляд Госсе метнулся к окну, сверкающему теперь изморозью и, очевидно, непрозрачному. Если только он не видел чего-то, недоступного взгляду Престона.

– Отлично, – сказал Госсе, оборачиваясь к нему. – Держите меня в курсе своих трудов, разумеется, и обращайтесь за помощью, если понадобится.

Престон кивнул. Собрался встать, но долгий взгляд Госсе прижал его к креслу.

– Подождите.

Престон замер, уже приподнявшись с кресла.

Госсе целеустремлённо нагнулся и открыл верхний ящик стола. Достал свёрток – похоже, одежду – и опустил на стол перед Престоном.

– У вас ведь есть униформа колледжа? – спросил Госсе.

– Да, – озадаченно ответил Престон. – Но зачем…

– Новые правила, – отрезал Госсе. – А скорее, не новые, а возобновлённые. Декан Фогг выпустил обращение. Студентам теперь предписывается носить форму на занятия и прочие университетские мероприятия и собрания.

Престон поднялся и посмотрел на свёрток. Среди чёрных складок он заметил проблеск зелёного и золотого – цветов литературного колледжа. Прямо как его форма, но не совсем, будто меньше…

– Это для вашей коллеги, – сказал Госсе. – Полагаю, у неё нет формы в цветах нашего колледжа. И полагаю, вас не затруднит передать её ей.

У Престона мурашки пошли от этого сального, заговорщического тона. Он развернул одежду: блейзер, галстук и чёрная плиссированная юбка.

– Декан Фогг как-то объяснил нововведение?

Госсе вскинул бровь.

– Не хотел бы передавать сплетни. Но учитывая шумиху, которую вы подняли, и растущую безнадёжность военных действий, полагаю, он чувствует необходимость задраить люки, так сказать.

Это был весьма эвфемистический способ выразиться, подумалось Престону. Резкий разворот к традиционализму был очевиден. И это в самом деле был именно разворот: правила университета возвращались к своим консервативным корням. Ко времени, о котором многие печально вздыхали: когда среди студентов не было ни женщин, ни людей без благородной крови и родословной, и уж совершенно точно не было аргантийцев.

У Престона заиграли желваки.

– Понятно.

– Я не принимал бы на свой счёт, – беззаботно сказал Госсе и полез в карман. – А если вы иначе не можете – может, это вас поддержит.

Госсе протянул руку. На раскрытой ладони лежал золотой значок в виде дракона – отполированный, с зелёным камешком на месте глаза. Престон сразу же узнал его: такое же существо красовалось на гербе литературного колледжа.

– Что это?

– Полагаю, вы знакомы с должностью легата. Я убедил декана Фогга вернуть вместе с униформой и эту традицию. В качестве легата вы будете управлять колледжем на студенческом уровне, станете моими глазами и ушами среди наших учащихся. Не беспокойтесь, должность преимущественно церемониальная. Просто ещё одно достижение в и без того обширный список.

Престон потрясённо застыл. Госсе пришлось взять его за руку, разжать пальцы и вложить значок в его ладонь. Лишь тогда Престон принял миниатюрного дракона, чувствуя шершавую текстуру чешуи. Но думал он лишь об одном: впервые рука аргантийца коснулась этого значка.

– Что ж, могли бы и спасибо сказать, – заметил Госсе делано-оскорблённым тоном. – Другой на моём месте выбрал бы кого-нибудь из подхалимов… например Саути с четвёртого курса. Но я всегда ценил некоторую непокорность. Меня самого часто называли надменным и капризным, но…

Голос мастера Госсе утихал вдали; Престон смотрел на значок. Несмотря на всю его красоту, на безукоризненный блеск золотого и зелёного, было в нем нечто тревожащее, безжизненное. Не привычная безжизненность, как у вещи, которая живой никогда и не была, а будто мрачная неподвижность некогда живого существа, обращённого в камень. Была в этом какая-то загадка.

Престон сжал значок, ощущая, как он холодит кожу. Вновь поднял глаза на мастера Госсе.

– Вам пора, Элори, – сказал Госсе. – Иначе снег запрёт нас обоих в этом кабинете, а из припасов на двоих у нас всего четверть бутылки скотча. И отнесите униформу своей коллеге. – Он лучезарно улыбнулся. – Может, придётся расставить в груди.

С горящим лицом Престон схватил одежду со стола. Сунул под мышку, чтобы как можно лучше сберечь от снегопада, и вышел из кабинета мастера Госсе без единого слова.

3

А камень полз неспешно – Как страшен неизбежный Конец для девы той!

«Каменный сад», Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский, 89 год от Н.

– Всё совсем плохо?

Эффи мрачно размешивала чай, разглядывая, как молоко лентами расходится в воде. Она подняла чашку, и пар ударил в глаза так, что их защипало. Эффи сказала себе, что иных причин, по которым она едва не плачет, нет.

– Тебя там не было, – ответила она. – Такое позорище.

По крайней мере, ей удалось не расплакаться прямо на уроке. Едва только часовая стрелка коснулась шести, Эффи вскочила с места и бросилась к двери. Ряды одинаково одетых студентов неодобрительно следили за её бегством, вскинув брови и усмехаясь, но ей было не до них. Она промчалась по вестибюлю, выскочила во двор, в серость зимнего ливня, набрала студёного воздуха и ощутила, как ноги стали ватными от облегчения.

Когда промокшая до нитки Эффи наконец вернулась в общежитие, где её уже ждала Рия с чаем и колкостями о погоде, её переполняло ужасное чувство, будто всё это с ней уже случалось. Она уже стояла в коридоре, вымокшая и дрожащая, вновь и вновь представляя себе все эти смеющиеся лица. Тогда она бежала из архитектурного колледжа – от жестокого оскорбления, карандашом накорябанного напротив её имени, от пугающей возможности встретиться глазами с мастером Корбеником.

Актёры теперь были другие, а сценарий – тот же. И каким-то образом она сама оказалась в той же самой роли, неизбежно, как колесо в колее. Только на этот раз, обратившись к трясине своего разума, она протянула ладонь в поисках белой, как кость, руки Короля фейри, и не нашла её. Эффи осталась одна в этой вневременной, непознаваемой тьме.

– Ну, не знаешь ты, как играть в этот глупый счёт. – Рия дёрнула плечом. – Мужики – идиоты. До завтра уже всё забудут.

Эффи очень в этом сомневалась. Особенно учитывая ходящую по рукам газету с её именем, напечатанным этими блёклыми обвиняющими чернилами.

– Счёт и правда глупее некуда, – ответила она, сердито вздохнув. – Знала бы я, что изучение литературы – это счёт вслух…

Она оборвала себя. Знала бы – и что тогда? Осталась бы в архитектурном? Вовсе не поехала бы в Хирайт? Утонула бы в том подвале рядом с прикованным беспомощным Престоном?

Рия одарила Эффи пронзительным взглядом, но та поднесла чашку к губам вместо ответа.

Тут же раздался стук в дверь. Рия вышла в коридор, а Эффи уставилась на чай в чашке, заворожённая полной неподвижностью поверхности. Она налила так много молока, что стало невкусно, а в мутной жидкости не отражалось её лицо.

Рия позвала из коридора:

– Твой подельник по научному преступлению пришёл!

– Мы не совершили ничего незаконного! – с негодованием откликнулся Престон.

– Нет, министерства культуры и обороны вцепились в вас просто так, безо всякого повода. – Эффи слышала по голосу, что Рия закатила глаза. Она торопливо вышла в коридор, надеясь прервать неизбежную ссору.

Престон как раз едко говорил:

– Они вцепились не в нас, а в наши документы.

– Такой ты душный, – ответила Рия. – Мог бы хоть снег с ботинок сбить.

Престон собрался ответить, но Эффи схватила его за запястье и увела по коридору прочь от Рии, к себе в спальню.

– Спасибо за чай! – бросила она, впихнула Престона в комнату и плотно закрыла дверь.

– Я бы стряхнул снег, она мне зайти не дала! – буркнул Престон.

– Да ничего, – сказала Эффи. Она так радовалась ему, что не обращала внимания на воду, которая натекла с него на ковёр. – Давай пальто.

Он разделся, и Эффи забрала у него пальто, чтобы повесить в шкаф. Даже промокшее насквозь, оно хранило его уютный запах – твид, шерсть и лёгкая нотка сигаретного дыма. Эффи просто держала его в руках, и уже это успокаивало её. Она сняла с двери полотенце и передала Престону. Пока он вытирал волосы, которые приобрели невиданную доселе степень растрёпанности благодаря дождю и снегу, Эффи осторожно сняла с него очки. Стёкла запотели. Как только Престон ориентировался в сумерках в таких очках? Эффи протёрла их и надела обратно, но сперва ласково провела пальцами по парным отметинам у него на переносице.

– Спасибо, – тихо сказал Престон.

Она кивнула.

– Как занятие?

Эффи понимала, что рано или поздно услышит этот вопрос, но всё равно внутри всё перевернулось.

– Ну… эм…

– Не очень хорошо?

Престон хмурился. Такой – с мокрыми кудрями, слегка склонившийся к ней, будто извиняясь, он отчего-то казался Эффи совсем невинным, таким искренне встревоженным за неё, что меньше всего на свете ей хотелось бы разочаровать его. Что угодно, только бы он не беспокоился за неё.

– Да просто… Мы читали Ардора, – медленно начала она, – и я, наверное, недостаточно подготовилась… Хватило времени только пробежаться по тексту… Просто они начали… считать.

– А, метр, – сказал Престон. – Тинмью любит, когда все считают размер перед тем, как перейти к тексту.

– Метр, – повторила Эффи.

– Да. Определение размера стихотворения в зависимости от ударения. – Эффи воззрилась на него, и он торопливо добавил: – Ничего сложного, стоит только разобраться. Хочешь, дам тебе свою книгу Ардора? Там уже размечено.

– Очень щедро с твоей стороны, – ответила Эффи, не удержавшись от нотки горечи.

– Это я и имел в виду, когда говорил о том, что Тинмью – формалист, – сказал Престон мягко, почти с жалостью. – Нужно было выразиться точнее. Тинмью интересует только форма языка, его стиль, а не исторический контекст и не биография автора. Сама форма и есть для него смысл; ни автор, ни всё остальное не имеют значения. Это служит объективной базой для оценки произведения. Как в науке.

Эффи резко вздохнула.

– Знала бы я, что тут всё такое научное, осталась бы в архитектурном.

– Эффи, это всего лишь один подход. Не могу сказать, что сам в восторге от формализма, но знать разные методы полезно. Это часть всестороннего образования.

– Ну… – Эффи казалось, что в ней ровно два дюйма роста. – Наверное, разберусь. Это же всего одно занятие.

– Именно, – ответил Престон. – Остальные пройдут поживее.

Эффи решила не упоминать жестокие взгляды остальных студентов: это только встревожило бы Престона. Она отвела глаза и увидела его сумку, которую он весьма бесцеремонно бросил у двери. Тут она вспомнила, что он всё время так делает, и с благодарностью сменила тему.

– Как прошла встреча с Госсе? – спросила она.

Что-то переменилось с её вопросом: сам воздух стал резким, как ветер, треплющий подол платья. Престон вздрогнул – едва заметно, но Эффи обратила внимание.

– Нормально, – ответил он. – Госсе купается в лучах славы. Если «Таймс» ещё раз пригласит его на интервью, он в обморок упадёт от счастья.

– Лучше он, чем мы, – сказала Эффи. Ей стало плохо при одной мысли о вопросах, о вспышках фотокамер и немигающих взглядах журналистов. – Наверное, мечтает о своём имени на обложке.

– Что-то вроде того, – сказал Престон. Продолжать эту мысль он не стал. Эффи не успела уточнить, как он добавил: – Это ещё не всё.

– Да? – Эффи подняла бровь: – О чём ты?

Престон набрал воздуха, будто собираясь с духом. Вместо ответа он нагнулся и открыл сумку. Достал свёрток чёрной одежды и протянул Эффи. В тусклом свете прикроватной лампы она не сразу поняла, что это такое. Взяла вещь сверху и развернула. Чёрный блейзер, в точности как у остальных студентов литературного колледжа.

– Декан Фогг вводит новые правила, – сказал Престон. – А точнее, возвращает очень старые. Теперь все студенты должны носить на занятия и другие университетские события униформу.

У Эффи разбилось сердце – сперва от отчаяния, а затем от гнева.

– Нельзя было упомянуть об этом до того, как я опозорилась на первом же занятии?

– Извини, – сдавленно произнёс Престон. – Фогг, видимо, опубликовал заявление, но ни я, ни ты не успели ознакомиться.

Эффи встретилась с ним взглядом. Они оба понимали, что это не случайность. Учитывая государственное расследование, нависшее над ними, ничего удивительного, что декан Фогг вовсе не против бросить двух своих студентов на растерзание волкам. Особенно женщину и аргантийца. Такая лёгкая добыча.

Эффи отложила форму на комод. Из складок что-то выпало, упало на ковёр, подпрыгнуло и замерло. Вещица ярко блестела, выделяясь на жёстком сером ворсе.

Престон торопливо, едва ли не со смущением, опустился на колени и поднял выпавшее.

– Что это? – спросила Эффи.

– Это… – Он слегка зарделся. – Ещё одно старое правило, которое вернул декан Фогг. Глупость такая. Госсе назначил меня старшим по литературному колледжу. Легатом. Говорит, роль всего лишь церемониальная. Просто строчка в резюме.

Вещица покоилась на ладони Престона. Значок в форме дракона не больше пальца Эффи. У него было змеиное тело, изогнутое слишком ровными кольцами, не как у настоящих змей, и немо застывшая приоткрытая пасть. Практически такой же дракон украшал флаг Ллира – как и его боевые знамёна. Дракон будто впитывал весь тусклый свет из комнаты, улавливал его золотой чешуёй, а яркие изумрудные глаза почти горели, будто капли воды в ведьминых маслах.

Значок наверняка был лишь вдвое младше самого университета, но блестел как новый. Ни пылинки, ни царапинки. У Эффи появилось странное ощущение, что если она коснётся значка, то непременно уколется.

Престон тоже выглядел встревоженно. Пальцы у него подрагивали.

– Какая честь. – Эффи попыталась улыбнуться. – Правда, кажется, будет конфликт интересов. Тебе, наверное, придётся докладывать обо всех наших злодеяниях мастеру Госсе.

– Мы не совершаем никаких злодеяний, – ответил Престон. – Я же говорю, это просто формальность.

– Какой ты скромный. Давай примерим на тебя?

– Давай, – тихо сказал Престон.

Помедлив, Эффи осторожно взяла значок. Она не укололась, не обожглась, как обжигало железо бессмертную плоть Доброго Народа.

Она нежно провела большим пальцем по воротнику рубашки Престона, и у него дёрнулся кадык. Эффи разгладила лацкан, а затем неловкими, неуверенными движениями приколола на него значок. Коснулась ладонью его груди рядом с украшением и ощутила, как сердце Престона пропустило удар, а затем вернулось к прежнему ровному стуку.

– Ну вот, – сказала она. – Чувствуешь себя отличившимся? Высокопоставленным? Возвеличенным?

– Отличный словарный запас. – Престон накрыл её ладонь своей. – Нет, я…

В этот момент сквозь тонкие стены спальни донеслась высокая трель.

Эффи едва не рассмеялась, так это было несвоевременно. Престон свёл брови:

– Это ещё что такое?

– Рия, – ответила Эффи, не в силах сдержать улыбку. – Репетирует для финального концерта музыкального колледжа. У них такой выпускной экзамен.

– А… Она всё время репетирует?

– А что? – Эффи спрятала улыбку. – Неужели… отвлекает?

Она встала на цыпочки, и губы её едва не коснулись его. Его пальцы переплелись с её, крепче сжали её ладонь, которая так и осталась у него на груди. Над сердцем. Эффи ощутила, как оно снова вздрогнуло, когда она подалась вперёд и закрыла глаза.

Но под веками ждала не тьма и не красные всполохи желания, вызванные её любовью к Престону. Вместо этого в памяти отчётливо всплыли лица других студентов. Лица хмурые и усмехающиеся, застывшие испытующие взгляды. А затем пришли слова стихотворения, чёрным по белому – а затем неожиданно прозвучал глубокий звучный голос, который не принадлежал ей.

«Без смерти смерть во сне обрёл».

Но и не Королю фейри принадлежал этот голос. Эффи вздрогнула, отступила назад, будто от удара.

– Что такое? – В голосе Престона немедленно вспыхнула тревога. – Что случилось?

Эффи отняла ладонь.

– Ничего, – ответила она. – Ерунда.

Престон вздохнул. Эффи и хотелось, чтобы он переспросил, и нет. Ей и хотелось, и нет, чтобы он обнимал её, касался, утешал. Она боялась, что желание обратится потребностью. И ещё она боялась, ужасно боялась, что, если Престон станет её потребностью, он сразу же ускользнёт, как меркнет вечерний свет, обращаясь полной темнотой.

– Всё хорошо, – сказала она, потому что Престона, кажется, её ответ не убедил. – Правда. Просто устала.

– Ладно. – Престон замер, прижав руки к бокам, словно и сам боялся касаться Эффи. Может, ему казалось, что она осыплется крошкой, как древний, источенный ветрами камень? Чего он боялся – того, что его прикосновение несёт в себе разрушение, или того, что Эффи слишком хрупка?

Эти вопросы утомляли её. Она могла перебирать их до бесконечности, обратив разум в вечный двигатель. Или – вдруг поняла она – можно просто лечь спать.

– Пойду-ка прилягу, – почти пропела она. Высказать эту мысль вслух оказалось ещё приятнее, чем просто подумать.

Престон нахмурился:

– Полпятого.

Да? Часы будто сжались, скомкались, окружили её чёрной пеленой. Эффи тихонько подошла к тумбочке у кровати и взяла стеклянный флакончик со снотворным. Он был почти полон, и сам его вес успокаивал её.

Престон ничего не сказал, когда Эффи взяла таблетку, положила на язык и проглотила. Просто наблюдал, как она раздевается, и у него вздрагивал кадык. Между ними была всего пара шагов, но пространство будто размылось, словно он смотрел на неё в полузабытом сне.

Наконец Эффи улеглась. Натянула одеяло до подбородка и отвернулась от Престона лицом к стене. В отличие от розовых таблеток, снотворное не подводило. Совсем скоро она провалилась в восхитительное тёмное небытие.

4

– Моя дорогая девочка! – охнул Король фейри, а я дрожала и плакала, заливая русла смятых простыней слезами. – Не тревожься, не страшись! Я прогоню прочь алчную тьму твоих снов одним касанием!

«Ангарад», Ангарад Мирддин, 191 год от Н.

За всё время, что Престон знал Эффи, она ни разу не спала спокойно. Всегда ворочалась, устраиваясь поудобнее рядом с ним; сквозь ресницы он видел, как она снова и снова переворачивается, постепенно выбираясь из его объятий. Его руки соскальзывали с её талии, и она неостановимо отползала от него по матрасу. А он всё притворялся спящим, тая чувство утраты, тревожно дрожащее в груди.

Теперь Престон с изумлением смотрел, как Эффи свернулась под одеялом, подложив руки под щёку, и закрыла глаза. Дыхание замедлилось, грудь мерно, весомо вздымалась и опускалась. Престону это показалось практически превращением, как в старых мифах: смертный, обращённый колдовством в рыбу или цветок, дева, обращённая в хрупкое изгибающееся лавровое деревце. Одно живое существо, ставшее другим. Только вот жизнь рыбы, или дерева, или цветка несравнима с человеческой. Она коротка, скучна, проста. Может, к счастью.

При этой мысли Престону вдруг остро захотелось разбудить Эффи. Но она спала так спокойно, без сновидений. В мягком свете лампы её волосы, словно золото затонувших кладов, тускло мерцали, будто скрытые толщей воды – близкие, но недосягаемые. Кончик носа порозовел. Престон уже знал: это знак того, что она едва не плакала – а может, и плакала – перед его приходом.

Может, следовало расспросить её. Может, следовало надавить. Он бросил взгляд на письменный стол и увидел там сердито отброшенную книгу Ардора – уголок смялся, страницы растрепались. Престон взял её, открыл на заложенной странице – на прологе к «Каменному саду».

На бледные ланитыБагряный лёг закат, И рыцарь позабытыйЯвился в серый сад.

Престон не припоминал, чтобы поэма Ардора особенно впечатлила его, да и теперь, пока перечитывал, думал, что в ней маловато смысла. Что ж, вероятно, её не просто так изучали на первом курсе. Усевшись на стул Эффи, Престон раскрыл книгу на столе и взялся за карандаш.

Пока она спала рядом, неподвижная и тихая – слышен был лишь звук её дыхания – Престон сделал пометки в её книге, надписав над каждым слогом нужную цифру. Эффи так и не проснулась. Закончив с метром, он закрыл книгу и встал. Снаружи уже спустилась ночь, стремительная, всеобъемлюще-чёрная, а оконное стекло блестело изморозью.

Престон посмотрел на часы. Был всего седьмой час, но он чувствовал себя совсем измотанным. Он потянулся расстегнуть рубашку, и пальцы наткнулись на значок-дракона. Он согрелся от его тела и теперь казался не таким чуждым, не таким неподходящим ему лично.

Тихо, мучительно медленно Престон скользнул в кровать рядом с Эффи. Она не шелохнулась, пока он устраивался на подушках, кончики её светлых волос щекотали ему щёку. Он потянул за цепочку лампы и выключил единственный свет в комнате.