скачать книгу бесплатно
– Нечего стыдиться! – решительно сказал отец. – Что естественно… Раздевайтесь.
Мать хмыкнула, но промолчала.
Она неуверенно посмотрела на дверь, за которой исчез отец, и стала стаскивать с плеч полушубок.
Сережа последовал ее примеру. Сестра глядела на них, но не раздевалась.
– А тебе что, особое приглашение нужно?! – прикрикнула мать.
– Но как же вместе? – тихо пробормотала сестра. – Стыдно…
– Кого стыдиться? Отца, брата? – неожиданно вскипела мать. – Нечего тут цацу изображать. Вокруг, кроме нас, никого нет. Одни мы тут. Одни! Весь стыд остался там, – она неопределенно махнула рукой. – Это в другой жизни мы могли позволить себе манерничать, а тут мы – единый организм. И если хотим выжить, нужно делать то, что говорит отец. Давай, Женя, не тяни.
Внутри бани теплился на притолоке огарок свечи, бросая длинные тени на темные стены. Пахло распаренными березовыми вениками, какими-то травами, хвоей. Тут было попросторней, чем в предбаннике, но все равно тесно. Сережа присел на полок. Слабый огонек свечи почти не рассеивал напитанного паром мрака. Но света все же было достаточно, чтобы различить худенькую белую фигурку сестры с едва намечающимися грудями, крупное, отсвечивающее сливочным блеском тело матери, поджарого смуглого отца. И впервые за два дня Сережа почувствовал успокоение. Видимо, те же чувства охватили и остальных. Мать тихо засмеялась и шлепнула отца по спине, хихикнула и Женя. Отец плеснул воды на каменку, и облако обжигающего пара поднялось к потолку. Дыхание перехватило, и Сережа сунул голову в стоящий рядом деревяный ушат с водой. И словно ток прошел по его телу. Непонятный восторг охватил душу, он зачерпнул полный ковш воды и окатил сестру. Она пронзительно завизжала и в свою очередь перевернула на него ушат. Ее мокрое горячее тело прильнуло к телу мальчика, и его обдало ощущением доселе неведомого единения с этими людьми, бывшими его семьей, единой кровью.
– Запомните этот день, – неожиданно прервав веселье, сказал отец. – Сегодня 30 марта 1938 года. Жизнь продолжается.
4
Прошло две недели, и бытие в лесах понемногу стало налаживаться. Погоды стояли отменные. С юга подул теплый ветер, и снег очень быстро стаял. Только в лесу, в низинах да в бочагах он продолжал лежать по-прежнему чистый, словно обглоданные добела сахарные кости.
За это время общими усилиями навели в доме, да и во всем хозяйстве относительный порядок.
Усадьба состояла из двух изб, соединенных между собой длинной неотапливаемой клетью, в которой хранились запасы дров. В клеть имелся вход прямо с улицы.
– Чтобы, когда холодно, на двор не высовываться, носы не морозить, – объяснил отец.
Из второй избы ход вел в просторный сарай, набитый сеном, а из сарая в конюшню, в которой теперь обитал Костя.
На вопрос матери, откуда взялось сено, отец объяснил, что заготовил его еще летом. Не так, конечно, много, как хотелось бы, но на первое время Косте хватит.
Изба, где они поселились, имела одну просторную горницу, в которой стояли деревянные самодельные кровати, больше похожие на нары, огромный прямоугольный стол, а по стенам висели неуклюжие полки. В дальнему углу громоздился громадный, окованный помутневшей узорчатой жестью сундук. Позже Сережу чрезвычайно интересовал вопрос: как же дотащили сюда эту громадину через лесные дебри? Кроме всего прочего, добрую треть избы занимала громадная русская печь. Судя по обилию пыли, лежавшей на вещах, в доме не жили довольно давно. И все равно он казался оставленным только вчера, столь хорошо сохранился он сам и все в нем находившееся.
Только сошел снег, сразу стало видно, что место, на котором находилась усадьба, представляет собой возвышенную пологую гряду, кое-где усеянную валунами. С трех сторон ее ограничивал лес, а четвертая упиралась в небольшое круглое озеро. Перед домом раскинулась пустошь, уже основательно поросшая подлеском. Видимо, некогда пустошь была полем, но теперь молодые осинки и березки, а кое-где и сосны образовали небольшой лесок.
В первый же день отец заявил, что подлесок нужно выжечь, а пустошь распахать и посадить на ней картошку, рожь и овес.
– Как же мы распашем? – удивилась мать.
– С помощью плуга. Он здесь имеется. Запряжем Костю…
– Кто же тут жил? – поинтересовалась мать. – Уж больно хозяйство основательно. И плуг даже есть…
– Точно не знаю, – уклончиво ответил отец. – Я думаю, старообрядцы. Видимо, существовало нечто вроде скита.
– А откуда ты узнал его местонахождение?
– Долго рассказывать… – Он неопределенно пожал плечами. – Как-нибудь в другой раз. Да и не время сказки слушать. Пора за дело приниматься.
И действительно, дел в хозяйстве оказалось предостаточно. Выжгли, кое-как раскорчевали и распахали поле перед усадьбой. Когда стало совсем тепло, посадили рожь и овес, потом картошку. Мать разбила огород, и скоро из земли показались первые перья лука и листики редиски. Работали не покладая рук с утра и почти до заката. Ложились рано, еще засветло, и спали как убитые, а поутру снова принимались за работу.
Именно работа сняла неуверенность и страх перед неизвестностью. Несмотря на тяжелый труд, никто не жаловался на усталость, напротив, и дети и взрослые находились в приподнятом настроении. Чувство одиночества пока что было незнакомо им, а ощущение оторванности от остального мира, наоборот, только придавало силы, заставляя надеяться только на себя.
В том огромном сундуке они нашли рыболовные сети, а на берегу озера – старую лодку. Лед еще не растаял, но отец уже думал о будущем. Он задумчиво походил вокруг лодки, пнул ее носком сапога.
– Вполне можно спустить на воду. В свое время ее так хорошо просмолили, что она почти не тронута гнилью. Проведем небольшой ремонт, и можно будет рыбачить. Уж чем-чем, а рыбкой я вас обеспечу.
Впрочем, не только рыбой снабжал отец семейство. Как только сошел лед, на озеро прилетели стаи диких гусей и уток. В первый же день, услышав хлопанье крыльев, отец вычистил двустволку и собрался на охоту.
– А не услышат выстрелы? – в сомнении произнесла мать.
– Кто услышит? – засмеялся отец. – Здесь на сотню верст никого. Только мы да лесное зверье. – И он шагнул за порог.
Зверья действительно хватало. Кроме уток и гусей, он стрелял тетеревов и рябчиков, а однажды приволок небольшого козла. Без еды не оставались. Пока не созрел урожай, ели привезенную с собой картошку, пекли хлеб…
Отец к месту и не к месту вспоминал Робинзона Крузо и другую книжку, которую он читал в детстве, – «Швейцарских робинзонов».
– Мы совсем как они, – сообщил он, – те тоже жили в лесу и тоже семьей… Везде живут, даже на Северном полюсе, помните челюскинцев? На льдине жили люди, и ничего…
– Так их же спасли, – возразила Женя, – на самолетах вывезли…
– Их спасли, а мы сами себя спасаем, – отозвался отец. – Нам надеяться не на кого. Если хотим выжить, нужно работать и работать.
– А если вернуться в город? – робко спросила Женя.
– В город? – Отец насупился и помолчал. – Ты, видимо, не поняла, зачем мы сюда пришли, – тихо произнес он. – Может быть, ты решила, что я захотел поиграть в робинзонов? Отнюдь нет. Я уже говорил, что если бы мы задержались хотя бы на один день, то, вне всякого сомнения, меня и маму арестовали бы, а вас определили в детский дом, как детей несчастного Кронборга. Ты ведь с его дочкой училась в одном классе? Или не помнишь, что она перестала ходить в школу?
– Но ведь можно было переехать в другое место? – не сдавалась Женя. – Так же уйти, добраться до железной дороги, сесть на поезд и уехать туда, где нас никто не знает. Мало ли городов. Поехали бы, к примеру, на Дальний Восток. Там сейчас идет большое строительство. Я читала… Люди нужны… Вот бы и мы…
– На Дальний Восток, – передразнил ее отец. – На Дальний Восток скорее всего поехал бы я один. И не в мягком вагоне, а под конвоем. Нигде от них не скроешься. Бесполезно! Тем более с семьей, с детьми… Уж если даже в Югорске достали, так и везде найдут. Хоть на Дальнем Востоке, хоть в тундре, хоть в песках Каракумов. Конечно, я понимаю, что в лесу не очень весело, но уж извини! Лучше хоть так, чем вообще никак. Поживем здесь какое-то время, переждем… А там видно будет. Придет зима, замерзнут болота, попробую пробраться в город, узнать, что и как. А пока… – Он вопросительно посмотрел на мать, напряженно молчавшую на протяжении всего разговора.
– Отец правильно говорит, – тихо подытожила мать. – Если мы хотим оставаться вместе, другого выхода пока я не вижу. Здесь не так уж плохо. Как будто мы на даче.
– А что такое дача? – спросил Сережа.
Мать засмеялась.
– Это место в лесу или на берегу моря, где отдыхают, – сообщила она.
– И не работают?
– Как тебе сказать… – Мать замялась и вопросительно посмотрела на отца.
– Работают! – отрезал отец. – И еще как.
Мать грустно усмехнулась. На этом разговор закончился.
Видимо, сестра больше всех тосковала по людям. Она нет-нет да и вспоминала подруг, знакомых по городку, вспоминала школу и кинопередвижку, фильмы, которые показывали во Дворце культуры завода, библиотеку, пионерские сборы. Но Сережа чувствовал себя в лесу совсем иначе. В отличие от сестры ему здесь нравилось. Очень скоро он и не мог представить себе другой жизни.
Весна перешла в лето, которое в тот год выдалось особенно жарким. Целыми днями Сережа оставался на улице. Да и что делать в душном доме. Он купался в озере, проверял сети, помогал матери полоть огород, а по вечерам мыл вздрагивающего от удовольствия Костю, который после купания что есть силы махал хвостом, отгоняя мошкару. В лесу было столько интересного, что некогда скучать. Правда, ходить далеко в лес отец категорически запретил. «Совсем рядом непроходимые болота, – сказал он. – Попадешь в топь, в один миг утянет».
Иногда над лесом и усадьбой проносились сильные грозы. В такие минуты казалось, что молнии бьют прямо в дом и вот-вот вобьют его в землю до основания. Почему-то местность, где находилась усадьба, особенно притягивала молнии. Ослепительные ярко-сиреневые вспышки сверкали над озером. Создавалось впечатление, что оно вскипает, расстрелянное струями дождя. Непрерывно грохотал гром, рождая мысли о конце света. Но грозы быстро проносились, оставляя после себя запах горькой свежести. Иногда отец, прихватив двустволку и запас еды, уходил на целый день далеко в лес. Раз или два он совсем не возвращался ночевать. В такие часы мать начинала нервничать и вслух ругать отца за непростительное легкомыслие. Но отец рано или поздно появлялся и обязательно приносил какую-нибудь добычу: тетерку или зайца. Сереже казалось, однако, что в лес он уходил вовсе не на охоту и дичь стрелял вроде бы как для маскировки. Отец рассказывал, что за их озером лежит другое, только значительно больше. На его берегу стоит дом, брошенный, видимо, очень давно.
– А дальше что? – с любопытством спрашивал Сережа.
– Дальше идут небольшие холмы, – сообщил отец, – в большинстве они покрыты лесом, но есть и совершенно голые. Попадаются горки вроде мелких сопок, встречаются и гари. Видимо, молнии время от времени поджигают лес, и сами собой возникают пожары. Признаков обитания людей не встречал. Кругом там болота, некоторые холмы и сопки стоят посреди болот подобно островам.
Раз отец притащил из очередного похода древнюю рукописную книгу, которую он нашел в брошенном доме. Он бегло полистал ее, но отложил, сказав, что книга написана старинным полууставом и очень трудно читается. «Как-нибудь зимой на досуге попробую разобрать», – пообещал он.
Сережа тоже открыл деревянный, обтянутый заскорузлой черной кожей переплет с медными позеленевшими застежками и с любопытством перевернул пару листов, сделанных из грубой, точно береста, ломкой, трескучей бумаги. Древность имела несколько зловещий вид, и Сережа тут же отложил ее в сторону.
Кстати сказать, они привезли с собой обычные книги. В основном это были учебники, но имелись повести и рассказы Лескова, «Война и мир», «Сказки братьев Гримм», Андерсен, «Робинзон Крузо». Сережа редко читал, да и то только тогда, когда заставлял отец, боявшийся, что мальчик совсем разучится грамоте.
Первый снег упал в середине сентября. К тому времени урожай был собран, картошка выкопана, а на зиму сделаны значительные запасы. Навялили рыбы. Кстати, в усадьбе обнаружили большое количество соли. Ссыпанная в бочки, грубая и закаменевшая, она тем не менее пригодилась как нельзя кстати. Отец построил и небольшую коптильню, на которой коптил лесную и озерную дичь. Ближе к осени подстрелили лося. Мясо частью засолили, частью закоптили. Для Кости заготовили вдоволь сена, да и овес уродился на славу.
Словом, к зиме подготовились основательно. И хотя начинались холода и работы поубавилось, отец не позволял сидеть без дела. Всей семьей ходили на заготовку дров, отец рубил сухие лесины, а мать и дети собирали валежник. В конце концов дров было заготовлено столько, что их стало некуда складывать. Тогда неутомимый отец придумал другое занятие. Он решил перекрыть крышу в конюшне, укрепить ее, сделав непроницаемой для хищников.
– А волки здесь есть? – как-то поинтересовался Сережа.
– Есть, наверное, – спокойно ответил отец, – пока я их не встречал, но, надо думать, зимой появятся.
– И что тогда? – с тревогой спросила мать.
– Да ничего, патронов у нас достаточно. Отобьемся. К тому же Зана всегда оповестит, если к дому приблизится зверь.
– А если медведь?
– То же самое. Ты, наверное, видела: недалеко от дома в разных местах встречаются ямы. Это западни на медведя. Нужно привести их в порядок, вдруг пригодятся.
Однако опасения оказались напрасны. Ни волки, ни медведи им не досаждали.
И все же присутствовало в месте их обитания нечто странное. Сереже иногда казалось, что все вокруг: лес, озеро, наземная и пернатая живность – будто присматривается к ним, внимательно следит за каждым шагом. Природа словно выжидала, как проявят себя люди, выдержат ли испытание одиночеством и безлюдьем. Мальчику представлялось некое незримое, но огромное и всемогущее существо, откуда-то из беспредельной вышины наблюдавшее за их суетой, как он сам иногда наблюдает за насекомыми, снующими в траве. «Может быть, это и есть Бог?» – мысленно задавал он самому себе вопрос. Этот некто, по мнению Сережи, был невероятно могуч, но одновременно отстранен и равнодушен. Он не мешал, но и не помогал, предпочитал пассивно взирать на их возню. Но будет ли он всегда таким? Не сдует ли в один прекрасный день, как сам Сережа сдувал с ладони маленького паучка?
Разговоры о Боге в семье почти не возникали. Отец относился к религии равнодушно, а мать если и верила, то наособинку, без экзальтации и досконального соблюдения обрядов. Видимо, чем дольше она жила на свете, тем сильнее разочаровывалась в вере. И если Женю крестили в церкви, то Сережа оказался и вовсе некрещеным.
Сережа был почти уверен, что чувства, наподобие его собственных, испытывают и другие члены семьи. Как-то он попытался рассказать о них отцу. Он сбивчиво и малопонятно попробовал передать свои ощущения. Стесняясь, поведал о некоем существе, взирающем на них с высоты. Отец, удивленно смотря на мальчика, молча выслушал его невнятный рассказ, потом на некоторое время задумался. «Может быть, ты в чем-то и прав, – заключил он. – Иногда и у меня возникают подобные ощущения. Мы здесь словно листья на ветру. И уповать нам не на кого».
Сережа также часто размышлял, кто жил в усадьбе до них. Неподалеку от дома, на лесной поляне, среди цветов и высокой травы высилось несколько больших черных крестов. Здесь были схоронены их предшественники. На кладбище наткнулись почти сразу по прибытии, но кроме него ходить сюда никто не любил. Впрочем, говорить «не любил» было бы неправильно. У новых хозяев усадьбы просто не хватало времени для созерцания. И только Сережа, случалось, прибегал на это печальное место. Мрачные, даже зловещие кресты вовсе не казались ему страшными. Не пугали его и те, кто лежал под ними. Старое кладбище чем-то притягивало его. Как хорошо лежать среди разнотравья, возле одного из крестов, слушать мерное гудение насекомых и всматриваться в высокое небо! Именно здесь Сережа с наибольшей отчетливостью ощущал присутствие чего-то громадного и непостижимого.
5
Однажды в начале октября Сережа проснулся от яркого света, бившего сквозь маленькое оконце избы. Он оделся, вышел на улицу и обнаружил, что все вокруг покрыто тонким слоем белейшего снега. Остальные члены семьи уже давно пребывали за порогом. Сережа радостно засмеялся. Скатал обжигающий ладони снежок и бросил в сестру. Но она не выказала особой радости, кисло скривилась и покрутила пальцем у виска.
– Вот и зима пришла, – сказал отец. И Сережа не понял, рад он этому событию или, напротив, огорчен. Мальчик сделал несколько шагов по снегу и обернулся, глядя на тянущуюся за ним цепочку следов, потом он поднял голову и посмотрел на родных. Те взирали на него, широко раскрыв глаза, словно видели в первый раз. Следы на снежном саване напоминали неведомые древние знаки.
Дни становились короче, и семейство Пантелеевых все больше времени стало проводить в доме. Непрерывно топилась печка, благо дров хватало. Пришло время садиться за учебники. Мать всерьез взялась за образование детей. Учили математику, физику, иностранные языки – мать знала английский и французский. Нельзя сказать, чтобы дети уж очень соскучились по учебе, однако мать не обращала внимания на их кислые физиономии, и очень скоро ребята втянулись и большинство проблем исчезло.
Как только замерзло озеро и болота, отец стал ежедневно уходить на охоту. Белковать, как он выражался. Кроме двустволки, он привез с собой малокалиберный карабин и достаточно патронов. Кроме того, у него была Зана. Лайка здорово помогала в охоте. Пушной промысел, видимо, очень развлекал отца. В непогоду, когда он был вынужден оставаться дома, отец явно скучал, не находя себе дела. Он научил жену и детей выделывать шкурки, и мехов у них прибавлялось с каждым днем. В основном он добывал белок, но часто приносил рыжих лисиц, а иной раз и куниц. «Сошьем матери шубу», – часто говорил он. Скоро шкурок накопилось столько, что их стали использовать вместо одеял.
В ноябре Сереже исполнилось одиннадцать лет, и отец изредка стал брать его с собой на охоту и понемножку учить стрелять. «В случае чего ты – главный кормилец, – шутливо говорил он, – на тебя вся надежда». И хотя Сережа понимал, что до той поры, когда он действительно сможет добыть зверя, еще далеко, сердце его наполнялось уверенностью в себе.
Чем меньше оставалось времени до Нового года, тем чаще отец заговаривал, что было бы неплохо посетить город.
– Вы пообносились, – размышлял он, – керосину нужно раздобыть, патронов, пороху, да мало ли чего…
– Опасно, – возражала мать, – а если поймают?..
– Не поймают. Я осторожно. Да и надежные люди помогут укрыться. Деньги у нас есть, может быть, удастся продать часть пушнины. Что ж, неужели нам всю жизнь проводить здесь бирюками? Отправлюсь на разведку, а вы меня здесь подождите. Только ждите как следует…
– И все-таки рискованно, – сомневалась мать, – если тебя схватят, нам всем конец.
– Так уж и конец, – успокаивал ее отец, – запасов до лета хватит без всякого сомнения. Если со мной действительно что-то случится, по весне отправляйтесь в город… Вряд ли вас посмеют тронуть, но все равно постарайтесь тут же уехать. Езжайте в Питер. Не пропадете.
– Ты, Вася, зря нас пугаешь, никуда мы без тебя не поедем! – сердилась мать. – Оставайся здесь, сам же говоришь, что припасов достаточно. Да и одежда пока более-менее в порядке. Не стоит рисковать.
– Меня с бородой вряд ли кто узнает, – отшучивался отец, – а ехать так и так надо.
Мать и сама понимала, что поездка неизбежна, поэтому она перестала отговаривать отца и махнула рукой. «Только помни, что мы без тебя пропадем», – сказала она в заключение.
В один из серых тусклых дней, когда с неба падал редкий снежок, отец вывел из стойла застоявшегося Костю, взял мешок с провизией и, перекинув через плечо ружье, отправился в город. На привязи скакала Зана, недоумевая, почему это хозяин не берет ее на охоту.
Дети и мать стояли на крыльце и смотрели вслед отцу. Неожиданно мать подняла руку и перекрестила его удаляющуюся фигуру. Потом она молча вздохнула и пошла в дом. «Дай Бог, чтобы все прошло гладко», – только и сказала она.
ГЛАВА ПЯТАЯ
1
1971 год, июнь. Москва
Будильник последний раз звякнул и замолк, словно в его механическую глотку кто-то затолкал кусок ваты. Стало совсем тихо, только на кухне из неплотно завинченного крана монотонно капала вода. Осипов проснулся, как только проклятая машинка начала бренчать, распугивая сон. «И какая сволочь изобрела эти идиотские часы со звонком, – в полусне подумал он, – скорее всего американец. Видимо, получил заказ от капиталиста сделать все, чтобы рабочий не опаздывал на завод. И тем самым еще больше усилил эксплуатацию трудящихся».
Вставать не хотелось. Тем более что сегодня была суббота. Он перевел мутный взгляд на окно. На улице пасмурно и скучно. И это называется лето. Чтоб его!.. Осипов перевернулся на бок и постарался вспомнить, зачем он завел будильник на такую рань. Ах, да! Это гнусное дело, с которым он связался. Убийство… Черт дернул!.. И деньги… Он вспомнил о сумме, которую вручила генеральша, и смутная улыбка пробежала по лицу. Деньги нужно отрабатывать. Вопрос чести. Но подниматься не хотелось. А может, плюнуть и продолжать спать… Осипов задумался. Все равно выходило, что вставать так или иначе придется.
Он отбросил одеяло, поднялся с постели и вышел на балкон. На улице моросил мелкий теплый дождик. Настроение еще больше ухудшилось. Он прошлепал на кухню, поставил на газовую плиту чайник и некоторое время отстраненно смотрел на язычки нежного голубого пламени, выбивавшиеся из-под днища чайника.
Вчера Осипов почти весь вечер изучал дело об убийстве Валентина Сокольского. Одновременно он попивал купленное в соседнем гастрономе пиво и к одиннадцати часам осилил почти целую трехлитровку. Поэтому голова слегка побаливала, а во рту словно переночевал кавалерийский полк. В придачу беднягу донимала мощная изжога. На кухонном столе среди засохших корок сыра возвышалась давешняя трехлитровка с мутными остатками пива на дне. При виде этой декадентщины Осипов скривился и сглотнул слюну. Впрочем, мужественный журналист не поддался похмельному синдрому и выплеснул прокисшие опивки в раковину. Потом он смел крошки со стола, заварил крепчайший чай и, прихлебывая жидкость дегтярного оттенка, постарался восстановить ход вчерашних рассуждений. То ли пиво было тому причиной, то ли некий внутренний подъем, но вчера все казалось простым и ясным. Осипов даже похихикивал, злорадно представляя, как вытянутся лица у прославленных сотрудников МУРа, когда он преподнесет им убийцу на блюдечке. Перед глазами даже стояло это самое блюдечко, слегка надтреснутое, с розовыми цветочками. Точно такое же, в котором он за неимением пепельницы тушил окурок. Но вот сегодня… Сегодня все по-прежнему пребывало за туманной завесой неведения. С чего, собственно, начинать? Он снова раскрыл лежавшую на столе папку. Бледноватый машинописный текст сливался в серую однообразную массу, видом своим да и содержанием напоминавшую прокисшую манную кашу. Вчитываться в казенные строки ужас как не хотелось. Но деньги нужно отрабатывать.
«А почему бы не пойти по наиболее простому пути, – мелькнула вялая мыслишка, – пообщаться с приятелями убитого? С теми самыми, которые составили ему компанию на даче. Помнится, два парня и девушка, его однокурсники».
Осипов зашуршал страницами, отыскивая их адреса. «Ага. Вот! Кандалов Ростислав Петрович – студент третьего курса МГИМО, проживает в районе Таганской площади. Кутузов Владимир Ильич, студент того же института, живет в общежитии. И девица, некая Наталья Круль, временно не работает. Обитает в Выхине. Так-то они собрались готовиться к экзаменам. Девчонку с собой прихватили. А может, решили изучать анатомию? Интересно, входит ли в программу МГИМО курс анатомии? Может быть, дипломатам эта наука тоже необходима? – Он хмыкнул. – Разберемся. Отправляться, конечно, надо на Таганку. Кутузов из общаги вряд ли бывает в ней в период каникул, а выхинская Наташа скорее всего на лоне природы». Впрочем, возможно, он и ошибается.
Дом, в котором проживал Ростислав Кандалов, добротное солидное здание постройки конца сороковых годов с имперскими башенками, бордюрами и лепными украшениями на фасаде, являло собой незыблемый форт эпохи культа личности. В подобных домах, как правило, «ютятся» отставные генералы, чиновники высоких, но не высших рангов, удачливые бойцы культурного фронта. А вход в святилище охраняют грудастые тетки неопределенных лет – не то лифтерши, не то вахтерши. Однако в громадном парадном на этот раз оказалось пусто, и Осипов, присмотревшись к табличке с именами жильцов, определил, что путь лежит на шестой этаж. Лифт, в котором преобладал запах сапожной ваксы и одеколона «Шипр», неторопливо понес его на руководящие высоты. На звонок долго не открывали. Наконец из-за высоченной двери послышался недовольный голос:
– Кто там?
Осипов сказал, что по делу.
– Нету никого, – сообщил голос все с теми же интонациями, – все на даче.