Гильдия под мостом

Глава 9

Дёгтевой пристань называли за дело. Здесь, в самом низу Нижнего города, где Ярна поворачивала и замедлялась, стояли склады смолокуров и бочаров, и над всем этим висел запах — густой, чёрный, такой плотный, что его, казалось, можно было резать ножом и мазать на хлеб. Мне он понравился сразу. Так пахло у нас в Тарвене, когда отец просмаливал днище лодки.

Склад стоял у самой воды, на сваях. Длинный, дощатый, старый, с просевшей крышей и широкими воротами со стороны улицы. Со стороны реки ворот не было — только глухая стена, а под ней, между сваями, плескалась чёрная вода.

Хозяйка встретила нас у ворот. Звали её Грета Пайк, и была она такая же, как её склад: широкая, просмолённая и основательная. Руки у неё были чёрные до локтей, и, по-моему, отмыть их было уже невозможно.

— Третий месяц, — сказала она, не здороваясь. — Каждую неделю. То бочка, то две. Бочка дёгтя — это двенадцать солов, между прочим. А на той неделе — ящик кристаллов. Пустых, для наполнения, я их на заказ везла из Вельда. Три ауреона ящик.

— Как пропадают? — спросил Сорен.

— А как хочешь, — Грета развела чёрными руками. — Вечером есть. Утром нет. Ворота заперты. Замок цел. Сторож всю ночь у ворот, клянётся, что глаз не сомкнул. Стража приходила, посмотрела, сказала — ведьма, — она сплюнула. — Ведьма! Ведьма бочки не таскает. Ведьма бы весь склад унесла.

— Гильдию звали? — спросил Сорен.

— «Ржавых». Два месяца назад. Пришли, три ночи сидели, ничего не увидели, взяли деньги и ушли, — Грета посмотрела на нас, на меня, на Бо, который стоял сзади, заслоняя половину улицы. — Вы подешевле. Потому и позвала. Ауреон. Если найдёте.

— Найдём, — сказал Сорен.

Грета посмотрела на него скептически. Потом на меня. Потом, дольше, на Бо. На Бо смотрели и двое грузчиков, катавших бочки у соседнего склада. Когда он повернул к ним голову, они как-то сразу нашли себе дело по ту сторону бочек.

— Этот хоть не храпит? — спросила она.

— Храпит, — честно сказал Сорен. — Но не на работе.

* * *

Внутри склад был одним длинным помещением, заставленным бочками. Они стояли рядами, в три яруса, до самой крыши, и между рядами оставались узкие проходы, как тропинки в ельнике. Пол был дощатый, толстый, весь в чёрных пятнах дёгтя. Сквозь щели в полу пробивался тусклый свет от воды внизу и тянуло речной сыростью.

Сорен обошёл склад дважды. Медленно, заглядывая в каждый угол, проводя пальцами по стенам, по доскам. Бо не ходил — он встал у ворот и так и стоял, скрестив руки, как ещё одна свая. Я ходил за Сореном и смотрел, как он смотрит.

— Ничего, — сказал он наконец. — Стены целые. Крыша целая. Окон нет. Ворота на замке, ключ у Греты и у сторожа.

— Сторож? — спросил я.

— Первое, что Ржавые проверили. Три ночи за ним следили. Сидит, не спит. Трубку курит.

— А пол?

Сорен посмотрел на меня.

— А что пол?

— Склад на сваях. Под полом вода. Если подплыть на лодке…

— Думали. Ржавые тоже думали. Пол целый. Ни люка, ни щели шире пальца. Они простучали каждую доску, — Сорен пнул доску носком сапога. Доска глухо стукнула. — Да ты сам посмотри.

Я не стал смотреть. Я присел на корточки и выпустил первого древоточца на пол.

Он сполз с моей ладони, пробежал по доске, нашёл щель, забрался в неё наполовину и затих. Я закрыл глаза.

Склад пришёл ко мне целиком, как всё деревянное.

Не так, как опора с её дубом, — там было старое, тяжёлое, спокойное дерево, которое триста лет стояло и никуда не торопилось. Здесь дерево было молодое, сосновое, дешёвое, пропитанное дёгтем, и оно было… громче. Каждая доска скрипела по-своему. Я слышал, как Сорен переминается с ноги на ногу. Слышал Бо у ворот — он стоял так неподвижно, что его почти не было, только глубоко, внизу, в сваях под ним, доски чуть прогибались, как под бочкой. Слышал бочки: они стояли на полу и давили на него, каждая своим весом, как люди, которые сидят на лавке и опираются на неё. Я шёл вдоль досок — не ногами, а этим новым чувством, — как пальцами по стене в темноте.

Потом я нашёл.

В дальнем углу, у речной стены, под третьим от края рядом бочек, доски лежали иначе. Не прогибались от веса бочек, как везде. Там, под бочками, было что-то пустое. Не пустота, как под полом, над водой. А прямоугольник. Ровный, как крышка. Доски вокруг него держались друг за друга, как пальцы в сцепленных руках, а эти — нет. Эти держались сами по себе, и держались на чём-то маленьком и твёрдом. Не на дереве. На железе.

Петли.

Я открыл глаза. Меня замутило, но не сильно. Я уже привыкал.

— В углу, — сказал я. — Под бочками. Люк. На петлях. Снизу.

Сорен посмотрел туда, куда я показал. Потом на меня.

— Там три яруса бочек, — сказал он. — Каждая весит как хорошая корова. Ржавые их не двигали?

— Не знаю.

— Не двигали. Никто не двигает бочки весом с корову, чтобы простучать пол под ними, — Сорен медленно улыбнулся. — Бо.

Бо отлепился от ворот.

* * *

Мы не стали открывать люк. Сорен сказал: если откроем, спугнём. Воры поймут, что их нашли, и больше не придут. А Грете нужны не бочки — Грете нужны воры. «Ауреон — за воров, — сказал он. — За люк нам дадут в лучшем случае спасибо».

Поэтому мы ждали ночи.

Грета, узнав про люк, побелела так, что это было видно даже под дёгтем. Потом покраснела. Потом сказала, что сама пойдёт вниз с кочергой и встретит их там лично. Сорен уговаривал её полчаса. Уговорил только тогда, когда пообещал, что, если воры уйдут, мы вернём задаток.

— Если уйдут, — сказала Грета. — Я вас сама утоплю.

Сторожу мы ничего не сказали. Сорен так решил. «Если это он, пусть думает, что мы ничего не нашли. Если не он — ему и знать не надо».

Под вечер Грета принесла нам поесть — сама, в корзине, прикрытой чёрной от дёгтя тряпкой. Копчёная рыба, круглый хлеб, кувшин пива. Поставила корзину на бочку, посмотрела, как Бо разом отламывает половину хлеба, и хмыкнула.

— Ешьте. Голодный сторож хуже сытого вора.

— Спасибо, — сказал я. — Мы бы и так…

— Бери, пока дают, — сказал Сорен, не поднимая головы от рыбы. — Первое правило гильдии.

— У вас правила?

— У нас одно. Бери, пока дают, — он подумал. — И второе: не спорь с Уной. Но это скорее закон природы.

Грета засмеялась — неожиданно, коротко, как ворона каркнула — и ушла. Я ел рыбу и думал, что за последние десять дней мне дали больше, чем за всю жизнь в Тарвене. И что я ещё не научился это брать.

Мы спрятались внутри, между бочками, в том самом проходе, откуда был виден угол. Бо сел на пол у стены и сразу стал похож на ещё одну бочку. Сорен присел за бочкой напротив, с ножом наготове, рукоятью вперёд, как тогда. А я лёг на пол, прижавшись к доскам щекой, и выпустил всех трёх жуков. Одного посадил у люка, в щель. Второго — у ворот, со стороны улицы, где сидел сторож. Третьего оставил рядом с собой, про запас.

И стал слушать.

Это было долго. Час, другой. Склад жил своей ночной жизнью: скрипел, оседал, вздыхал. Где-то под полом плескалась вода, и сваи отзывались на каждую волну тихим, почти неслышным гудением. У ворот, снаружи, сторож ходил взад-вперёд — пять шагов туда, пять обратно — потом сел на скамью, и скамья скрипнула. Он чиркнул кремнём. Затянулся. Я чувствовал через жука, как он постукивает трубкой о доску.

Держать двоих сразу — у люка и у ворот — я не мог. Я переключался: туда, обратно, туда. Каждый раз меня встряхивало, будто я поворачивал голову слишком быстро. Каждый раз немного мутило. Держать жуков мне почти ничего не стоило, Корр был прав. А вот слушать через них стоило. Каждый час слушания съедал меня, как пила съедает бревно: понемногу, но без остановки. Уна сказала считать. Я считал. Поленница в начале зимы. Потом — поленница в середине зимы. Потом — в конце.

Я не сказал Сорену. Он бы велел отдохнуть. А я не хотел отдыхать. Я хотел найти их.

На третий час под полом стукнуло.

Не волна. Что-то твёрдое, деревянное, стукнулось о сваю. Раз. Потом ещё раз, мягче, будто его придержали рукой. Лодка. Я почувствовал её сразу: она легла бортом к свае, и свая чуть дрогнула.

— Лодка, — выдохнул я. Одними губами. — Под нами.

Сорен кивнул. Не обернулся. Я видел, как напряглась его спина.

Под люком что-то зашевелилось. Кто-то встал в лодке во весь рост — я почувствовал, как качнулось, — и поднял руки. Коснулся люка снизу. Люк на петлях дрогнул.

А у ворот сторож перестал стучать трубкой.

Я метнулся туда — в жука у ворот. Сторож сидел на скамье. Неподвижно. Не так, как сидят, когда задремали — тогда человек обмякает, и скамья под ним оседает иначе. Он сидел прямо. Напряжённо. Как человек, который слушает. Как я.

Он знал.

— Сторож не спит, — прошептал я. — Ждёт. Он с ними.

Сорен беззвучно выругался.

Люк поднялся. Медленно, осторожно, на ладонь, на две. Бочки на нём качнулись — и я понял, как они это делали: бочки на люке стояли не на полу, а на крышке. Когда люк поднимали, крайняя бочка съезжала прямо вниз, в лодку. Не надо было таскать. Надо было только поймать.

А потом погас свет.

Не фонарь — фонаря у нас не было. Погасла та слабая полоска лунного света, что пробивалась сквозь щели в стене. Погас серый отсвет от воды под полом. Весь склад, и без того тёмный, провалился в черноту — такую полную, что я перестал видеть собственную руку у лица. Как будто кто-то накрыл нас мешком.

— Маг, — сказал Сорен в темноте. Голос у него впервые звучал растерянно. — Гасит свет. Я не вижу…

Он не видел. Его почерку нужны были глаза: увидеть движение, чтобы опередить его. В такой темноте ему нечего было видеть.

А мне — не нужно было.

Я закрыл глаза. В темноте это ничего не меняло, но так было привычнее. И склад пришёл ко мне через доски — весь, целиком, как днём.

— Двое в лодке, — сказал я. Тихо, быстро, как отец говорил «право» и «лево», когда мы вдвоём тащили бревно через бурелом. — Один лезет в люк. Уже по пояс. Он маленький, лёгкий. Второй держит лодку у сваи. Третий — это сторож — открывает ворота. Сейчас войдёт.

— Где маг? — Сорен.

— Не знаю, — я метался по доскам. Лёгкий, в люке. Тяжёлый в лодке. Сторож у ворот. — В лодке. Который держит. Он не двигается, только держит — и у него… — я потянулся к нему через сваю, через лодку, через дерево, насколько мог. Не жуком, дальше, на самом краю. Там было тепло. Чужое. Холодноватое, как тень в жаркий полдень. — У него внутри копится. Это он.

— Бо, — сказал Сорен. — Люк. Прямо от тебя — шесть шагов, чуть левее.

Бо встал. Я почувствовал это: пол под ним вздохнул. А потом Бо стал тяжёлым.

Это было как если бы на склад упала гора. Доски под ним прогнулись до земли, заскрипели, застонали все разом, на весь склад. Бочки в рядах качнулись. Бо шагнул — шесть шагов, чуть левее, как сказал Сорен, — и каждый шаг бил в пол, как молот в наковальню. Человек, вылезавший из люка, закричал. Бо упал на люк сверху. Не прыгнул — просто упал, всей своей горой.

Люк захлопнулся. С человеком наполовину внутри. Тот завопил ещё громче, но не от боли, наверное, — от ужаса, потому что оказался зажат между досками и чем-то, что весило, как каменный дом.

— Сорен! Ворота! Сторож! — крикнул я. — Прямо от тебя, двадцать шагов, вдоль стены!

Сорен рванул в темноту. Я слышал через пол, как он бежит — легко, почти не касаясь досок. Слышал, как у ворот сторож дёрнулся, развернулся, побежал на улицу. Слышал, как Сорен его догнал: два тела упали на доски у порога, одно на другое.

А внизу, под полом, лодка отвалила от сваи.

Второй вор, маг, понял, что всё кончено. Он оттолкнулся от сваи и схватил весло. Я чувствовал, как лодка поворачивает, как весло входит в воду — раз, другой. Ещё несколько гребков — и он выйдет из-под склада на открытую воду, в темноту, и никто его больше не найдёт.

Верёвку, которой лодка была привязана к свае, он уже сбросил. Я бросил на неё жука — того, что сидел у люка. Жук прыгнул, вцепился… и ничего. Верёвка не дерево. Жвалы скользили по пеньке, как по мокрому камню. Я совсем забыл.

Весло. Весло — дерево.

Третий жук сидел у меня под рукой, про запас. Я сунул его в щель в полу — прямо над лодкой — и отпустил. Он упал. Я почувствовал, как он ударился о борт, соскользнул, зацепился лапками за мокрое дерево. Весло ходило рядом: вверх, в воду, вверх, в воду. Жук прыгнул. Промахнулся. Прыгнул снова — и вцепился в весло у самой уключины, там, где оно было тоньше всего.

«Грызи».

Двадцать вдохов на ветку в два пальца. Весло было толще. Но весло гнули. Каждый гребок гнул его в уключине, как ветку на ветру, и жвалы входили в древесину не только своей силой, но и силой того, кто грёб.

Три гребка. Четыре. На пятом весло хрустнуло и переломилось. Лодку развернуло боком к течению, и течение прижало её обратно к сваям.

А сверху, из люка, упал Бо.

Он, видно, решил, что человек под ним уже никуда не денется, встал с люка, открыл его и шагнул вниз. Просто шагнул, как шагают с крыльца. И, по-моему, забыл, что он всё ещё тяжёлый.

Лодку не раскололо. Её вдавило в воду, как пробку. Раздался всплеск, треск, крик. Вода внизу забурлила. И тут же свет вернулся — сразу, будто мешок сдёрнули. Полоски лунного света в щелях, серый отсвет от воды, звёзды над воротами.

Маг, который держал темноту, барахтался в Ярне у свай, отплёвываясь и держась за обломок лодки. Бо стоял рядом, по грудь в воде. Он снова стал лёгким — я это почувствовал через сваю — и теперь спокойно держал мага за шиворот одной рукой, а другой — половину лодки.

— Мокро, — сказал Бо. Это было третье слово, которое я от него услышал.

* * *

Магом оказался парень лет двадцати, тощий, с оттопыренными ушами. Эннис, как я. Почерк у него был — Восприятие, так сказал Сорен. Он умел гасить чужой взгляд: не свет, а то, как глаза его видят. Ненадолго, на несколько десятков шагов, и очень дорого для себя: когда его вытащили на пристань, он был серый, трясся и не мог встать.

— Наполнителем был, — сказал Сорен, присев перед ним на корточки. — Да? Ушёл из Службы?

Парень кивнул, стуча зубами.

— Почему?

— Скучно, — прошептал он.

Сорен вздохнул и поднялся. Ничего не сказал. Но я видел его лицо, и мне показалось, что ему было жаль этого парня. Немножко.

Маленький вор, которого зажало люком, оказался мальчишкой лет двенадцати, с оцарапанными ногами и такими злыми глазами, что Грета, прибежавшая на шум, отшатнулась. Сторож вырываться не пробовал. Когда его выволокли на свет и он разглядел, кто сидит у него на спине, он обмяк, как пустой мешок. Сорена с Кожевенной на пристанях знали. Про него говорили, что нож он держит рукоятью вперёд, только пока не рассердится. Сторож всё повторял, что его заставили. Грета слушать не стала. Она подошла к нему, посмотрела сверху вниз и сказала только одно:

— Двенадцать лет.

Сторож замолчал.

Утром пришла стража. Старший, усатый, с фонарём на палке, посмотрел на связанных, на лодку, вдавленную в ил у свай, потом на Бо — и спросил, что тут было, у Сорена, а не у Греты. Выслушал, кивнул, и воров увели. Уходя, он обошёл Бо по широкой дуге, как обходят цепного пса, который вроде бы спит. Грета заплатила Сорену ауреон — прямо на пристани, отсчитав из кошелька на поясе. Потом, подумав, достала ещё два сола и сунула Бо.

— За лодку, — сказала она. — Утопил красиво.

Бо спрятал монеты и ничего не сказал. Три слова за неделю, видно, были его пределом.

* * *

Мы шли обратно вдоль реки, в сером рассвете. Сорен насвистывал. Бо шёл, оставляя за собой мокрый след. Я шёл между ними и старался не показывать, как мне плохо.

А мне было плохо. Голова болела так, будто в неё всю ночь стучали обухом. Под грудиной было пусто и холодно — не поленница в конце зимы, а голый пол, на котором валяется щепа. Руки тряслись. Есть хотелось так, что сводило челюсти. Жука, который грыз весло, развеяло, когда Бо проломил лодку. Я почувствовал рывок, но он был слабый, далёкий — я уже почти ничего не чувствовал. Сплести нового было нечем.

— Ты чего зелёный? — спросил Сорен, покосившись на меня.

— Нормально.

— Правда?

— Нормально, — повторил я.

Сорен посмотрел на меня ещё раз, дольше, и ничего не сказал. Может, поверил. Может, нет. Иса бы не поверила. Иса бы поморщилась.

— Ты знаешь, что ты сделал? — сказал он через какое-то время. — Там, в темноте?

— Сказал, где они.

— Ты нас вёл. Меня и Бо. В полной темноте, через склад, в котором не видно собственной руки. Как слепых, — Сорен покачал головой. — Жук слышит сквозь пол. Ты понимаешь, сколько контрактов в этом городе — про склады, подвалы, двери, стены? Про то, чтобы найти, кто где стоит, не заходя внутрь?

Я не понимал. Я думал о пустоте под грудиной и о том, что до опоры ещё идти и идти.

— Уна должна знать, — сказал Сорен.

— Хорошо, — сказал Бо.

Я чуть не споткнулся. Сорен тоже. Мы оба уставились на Бо. Бо шёл, глядя прямо перед собой, мокрый, огромный, спокойный.

Четвёртое слово.

* * *

Уна выслушала Сорена молча, сидя у очага с трубкой. Потом посмотрела на меня.

Я сидел за столом над второй миской похлёбки и заставлял себя есть медленно. Руки ещё немного тряслись, и ложка стучала о край. Я надеялся, что никто не слышит.

Уна смотрела долго. Не на ложку. На меня.

— Сколько у тебя сейчас? — спросила она.

— Нормально, — сказал я.

— Я не спросила, как ты. Я спросила, сколько.

Я промолчал. Уна затянулась и выпустила дым.

— Сколько жуков держишь?

— Двоих.

— Покажи.

Я посмотрел на свою руку. Два древоточца сидели на запястье — и были такие тусклые, что сквозь них просвечивала кожа. Я держал их на том, что во мне осталось, а осталось почти ничего. Я даже не заметил.

Уна ничего не сказала про это. Она вынула трубку изо рта, постучала ею о колено и сказала совсем другое:

— Через три дня — Служба Наполнения.

Я поднял голову.

— Контракт, — сказала Уна. — Подвалы под Истмарским отделением. Там крысы. — Она произнесла это слово так, как отец говорил «вдова». — Большой контракт. Два ауреона. Иса уже подписала.

Служба Наполнения. Длинный светлый зал, кристаллы на столах, люди в серых куртках. Договор с синей печатью у меня за пазухой. Две недели осталось.

— Пойду, — сказал я.

— Знаю, что пойдёшь, — сказала Уна. — Поэтому говорю за три дня. Эти три дня ты спишь. Ешь. И считаешь, — она снова сунула трубку в зубы. — Если через три дня скажешь мне «нормально» вместо «сколько», останешься дома.

Она встала и ушла наверх.

Я сидел над похлёбкой. Пустота под грудиной медленно заполнялась — горячим, солёным, ужасным. Как поленница, в которую подбрасывают по одному полену.

«Нормально», — подумал я. И сам почувствовал, как это горчит.