Гильдия под мостом

Я знал, как кто. Как та женщина из сторожки, которая ничего не получила, потому что писать было некому.

— Мам, если я подпишу, я навсегда останусь таким, как сейчас. Лоуэлл сказал. Смотритель сказал. Наполнитель не растёт. Я буду трёх жуков выпускать до старости.

— Ты будешь живой до старости!

— Я хочу посмотреть, что будет, если не остановиться.

— А мы? — она показала на стол, на детей, на потолок, с которого капало. — Нам ты что хочешь показать?

Я не знал, что ответить. Потому что она была права. Полтора ауреона в месяц. Каждый месяц. А я сидел и отказывался от них, потому что мне, видите ли, хотелось посмотреть.

— Пусть едет, — сказала вдруг Тэсса.

Все повернулись к ней. Она покраснела, но подбородок не опустила.

— А что? Мы же как-то жили до этого. Не умерли.

— Я тут, — сказал Бренн. — Отец не один будет. Лес не убежит.

Орвин молчал. Потом, очень тихо, не поднимая глаз:

— Полтора ауреона в месяц — это восемнадцать в год. Это очень много, — он помолчал. — Но если он потом не вырастет, это будут всегда восемнадцать. А если вырастет — не знаю сколько. Я не могу посчитать.

— Орвин, — сказала мать.

— Я просто говорю.

Отец не сказал ничего. Он доел, встал, надел куртку и вышел. Мать проводила его взглядом, в котором было всё, что она думала о мужчинах, которые уходят из-за стола, когда нужно решать.

* * *

Утром отец разбудил меня затемно.

— Бери пилу.

Мы пошли в лес вдвоём, без Бренна. Туман лежал в низинах, как молоко в миске. Отец выбрал ель у тропы — не большую, так, на дрова, — и мы молча завалили её. Я выпустил жуков на сучья. Отец смотрел, как они грызут. Потом сел на пень и достал трубку.

— Я всю жизнь рубил чужой лес, — сказал он. — Лорда Эшби лес. До него — отца лорда Эшби. Хороший лес. Не жалуюсь.

Я сел рядом на ствол.

— Мой отец рубил. Его отец. Я думал, и ты будешь, и Бренн, — он повертел трубку. — Бренн будет. А ты, выходит, нет.

— Пап…

— Подпишешь — я слова не скажу. Поедешь — тоже не скажу, — он посмотрел на меня. — Ты ведь уже решил.

— Решил.

— Ну и всё.

— А кровля?

Отец фыркнул.

— Кровлю я двадцать лет перекрываю. Перекрою и на двадцать первый, — он сунул трубку в зубы. — Ты, Тэйн, одно запомни. Тебе всегда кажется, что если ты не потащишь, никто не потащит. Так вот. Потащат. Не надрывайся за всех. Надорвёшься — кто тогда потащит?

Я не понял тогда, что он имел в виду. То есть понял слова, но не понял, про что они. Это заняло у меня потом очень много времени и очень много синяков.

* * *

В последний вечер мать со мной почти не разговаривала. Собирала узел, штопала мне куртку, перебирала рубахи, откладывала, снова брала. Когда все легли, она села у очага с моей курткой на коленях и больше ничего не делала. Просто сидела. Я вышел из-за занавески и сел рядом на пол, спиной к её коленям, как сидел, когда был маленький.

— Я тебе не рассказывала, — сказала она, не глядя на меня. — Про неё.

Я замер.

— Я ей молоко носила, отец говорил. Каждый день, всю ту зиму. Она почти не разговаривала. Только спасибо, и всё. А за неделю до того, как… — мать помолчала. — Она меня за руку взяла. Вот так. Крепко, больно даже. И говорит: если со мной что случится, не отдавай его. Никому. Кто бы ни пришёл и что бы ни сказал.

— Кто-то приходил?

— Нет, — мать провела ладонью по куртке, разглаживая шов, который и так был ровный. — Никто. Восемнадцать лет никто. Я уж думала, она просто… от усталости. Бывает.

Она наконец посмотрела на меня. Глаза у неё были сухие.

— А теперь ты сам уходишь. Туда, где тебя все увидят. С этими твоими жуками.

Я не знал, что сказать. Взял её руку — шершавую, в трещинах от щёлока — и подержал. Она не отняла.

— Пиши, — сказала мать. — Орвин прочитает.

— Буду.

— Каждый месяц.

— Каждый месяц.

— Врёшь ведь.

— Вру, — признался я. — Но постараюсь.

Она фыркнула, почти засмеялась, и шлёпнула меня курткой по голове.

* * *

Плот отходил от Бродов на рассвете. Бродами называли место в миле ниже Тарвена, где Ярна разливалась широко и мелко, а по берегу стояли навесы для сплавщиков. Плот был огромный — брёвна в три ряда, связанные в секции, на корме навес из жердей и парусины. Посередине, среди еловых стволов, лежала наша лиственница. Я узнал её сразу, по обломанной вершине.

Провожали меня все. Мать сунула мне узел с едой, тяжёлый, как камень. Я не стал спрашивать, что там. Кит и Кэдди подарили мне камешек с дыркой — «на удачу, как у Мардж яблоко». Джем плакал, потому что решил, что я уезжаю навсегда, и никакие объяснения не помогали. Тэсса протянула мне варежки — толстые, серые, связанные так плотно, что в них можно было, наверное, держать угли.

— К зиме, — сказала она. — Там же зима тоже будет.

Бренн ткнул меня кулаком в плечо — больно, от души — и сказал только: «Смотри там». Орвин подошёл последним и сунул мне в руки маленькую книжку в картонной обложке и огрызок угольного карандаша.

— Записывай, — сказал он. — Про жуков. Что они умеют, сколько живут. Ты же ничего не запоминаешь, если не записать.

— Запоминаю.

— Ты забыл, что обещал мне в прошлом году нож.

Я открыл рот и закрыл. Он был прав. Я забыл.

Отец подошёл, когда Галт уже кричал с плота, чтобы новенький шевелился. В руках у отца был его топор. Не тот, которым рубили сучья, а другой — хороший, с длинным ясеневым топорищем, отполированным ладонями до блеска, с лезвием, которое он точил только сам и никому не давал. Этим топором он валил самые большие деревья. Этот топор висел над дверью, когда не был в деле.

Он протянул мне его рукоятью вперёд.

Я смотрел на топор и не брал.

— Пап, это же…

— Бери.

— Тебе же…

— У меня ещё есть. Бери.

Я взял. Топор лёг в руку так, будто всегда там был. Отец смотрел, как я его держу, и кивнул — коротко, как кивал, когда дерево падало туда, куда надо.

— Вернёшь, — сказал он.

Не «если вернёшься». Не «береги себя». Просто — вернёшь. Как будто по-другому и быть не могло.

— Верну, — сказал я.

Галт заорал снова. Я забросил узел на плот, прыгнул следом, и сплавщики оттолкнулись шестами от берега. Течение подхватило брёвна медленно, словно нехотя, и Броды стали отодвигаться. Джем бежал вдоль воды, пока Бренн его не поймал. Мать махала обеими руками. Отец стоял, как тогда у мельницы, неподвижно, и смотрел.

Я держал топор и смотрел на них, пока река не повернула. А когда повернула, сел на бревно, закатал рукав и посмотрел на древоточца. Он спал у меня на запястье, бурый, тусклый, тёплый.

— Ну, — сказал я ему. — Поехали.

Глава 4

Галт был похож на корягу, которую река полвека таскала по перекатам и так и не сумела сломать. Низкий, широкий, седой, с лицом цвета старого седла и голосом, от которого, казалось, сама Ярна сворачивала в сторону. На левой руке у него не хватало двух пальцев. Когда я спросил, как это вышло, он показал мне культю и сказал: «Любопытство». Больше я не спрашивал.

Правил на плоту было три, и Галт изложил их в первый же час.

— Первое. Не падай. Упадёшь между брёвнами — брёвна сойдутся, и от тебя останется блин. Второе. Не спи на краю. Третье. Не спорь со мной, — он оглядел меня с ног до головы. — Лесоруб?

— Да.

— Шест держать умеешь?

— Научусь.

— Научишься, — согласился Галт тоном, из которого было ясно, что он в этом сильно сомневается. — А это что у тебя?

Он смотрел на мой рукав. Древоточец как раз высунул оттуда голову и шевелил усами на ветру.

— Жук, — сказал я. — Мой.

— Твой, — повторил Галт. — Ну-ну.

Кроме Галта, на плоту было ещё шестеро. Дэйви с Бродов, года на три старше меня, весёлый, веснушчатый, с таким запасом похабных песен, что хватило бы на три таких реки. Молчаливый старик Кросс, который за восемь дней сказал, по-моему, слов двадцать, и половина из них была «шест». Два брата-близнеца из-под Ардейла, одинаковые, как два полена от одного чурбака. И ещё двое, которых я так и не научился различать.

Работа была простая и тяжёлая. Ярна несла плот сама, и нашим делом было не дать ей донести его куда не надо: на мель, на камни, в заводь, где плот мог встать на неделю. Мы стояли вдоль краёв с длинными шестами и упирались ими в дно, когда Галт кричал «Право!» или «Лево!» Иногда дно было близко, иногда шест уходил в воду целиком, и тогда оставалось только надеяться.

К вечеру первого дня у меня болели плечи — не так, как от топора, а по-другому, по-новому, в тех местах, о существовании которых я раньше не подозревал. Спина, почти зажившая, снова заныла. Древоточцы сидели у меня на рукаве в ряд, как воробьи на жерди, и смотрели на воду.

Ночевали на плоту, под навесом на корме. Галт выставлял дежурного, и тот сидел у фонаря — обычного, масляного, — и смотрел, чтобы плот не сорвало с якоря. Остальные спали вповалку на брёвнах, на подстеленных шкурах. Брёвна подо мной покачивались. Внизу, совсем близко, журчала вода.

Во вторую ночь я наконец развязал материнский узел.

Хлеб. Сыр, завёрнутый в тряпицу. Круг копчёной колбасы — такой у нас дома не бывало, разве что на Долгую ночь. Сушёные яблоки, наверняка от Мардж. Луковицы. А на самом дне, в отдельном тряпичном узелке, завязанном тугим узлом, — два серебряных сола.

Я долго сидел, держа их на ладони. В жестяной коробке после Ардейла оставался один сол, я это знал точно. Значит, золотой от управляющего мать всё-таки разменяла у Джосса — а я своими глазами видел, как она прятала его на кровлю. Два сола из двадцати. Кровля над близнецами стала на два сола меньше.

Я хотел рассердиться и не смог. Сунул монеты обратно в узелок, завязал и положил под голову. Потом достал книжку Орвина и карандаш. Сел поближе к фонарю дежурного и открыл первую страницу.

Писал я плохо. Буквы у меня выходили кривые и разного роста, как молодой ельник, и Лоуэлл, когда учил нас с Бренном, говорил, что таким почерком только долговые расписки писать — никто не прочтёт, и платить не придётся. Но я написал. Медленно, прикусив язык.

«Жуки. Живут, пока держу. Держать — тянет. Устал — тускнеют. Поел — светят. Трое — можно. Четвёртый рвётся. Кусают. Кит плакал. Грызут: палец — десять вдохов, два пальца — двадцать, рука — долго. Через бревно слышно всё».

Подумал и дописал: «Отпускать — как бревно с плеч».

Дежурил в ту ночь Кросс. Он смотрел, как я пишу, и ничего не говорил. Потом, когда я закрыл книжку, вдруг кивнул на мой рукав.

— Светит, — сказал он.

Это было, наверное, пятое слово за два дня.

— Светит, — согласился я.

Кросс подумал.

— Красиво, — сказал он и отвернулся к воде.

* * *

Про Истмар мне рассказывал в основном Галт. Точнее, Галт рассказывал Дэйви, а я слушал, потому что Дэйви задавал все вопросы, которые я стеснялся задать.

— Мостов там сорок, — говорил Галт, — и под каждым своё. Верхний город — это на холмах, там купцы, лорды, всё чистое, стража в перчатках. Нижний — у воды, доки, склады, кабаки. Тебе, — он ткнул пальцем в Дэйви, — туда, в Нижний, больше некуда. Тебе, — палец повернулся ко мне, — тоже.

— А гильдии где?

— Где хочешь, — Галт пожал плечами. — Везде. Мелкие — по кабакам сидят, ждут, кто позовёт крыс травить. Крупные — у себя в домах. А главная — на Шпиле.

— На каком Шпиле?

— «Высокий Шпиль». Башня такая, на самом верху Верхнего города, её с реки за день видно. У них там свой дом, своя стража, своё всё. Лучшие маги Севера, — Галт сплюнул за борт. — Говорят. Я их видел пару раз. Ходят в синих куртках со шпилем на груди и смотрят на тебя так, будто ты им сапог испачкал.

— А сильные они? — спросил Дэйви.

— Мой шурин, — сказал Галт. — Возил однажды на барже одного ихнего. Кандела. Так тот на третий день разозлился на комаров и спалил их. Всех. Над всей рекой. Шурин говорит, небо на полмили было как решето, и дымом пахло, а сам Кандел даже не вспотел.

— А что такое Кандел? — спросил я. Это слово я слышал второй раз и снова не понимал.

— Да пёс их знает, — Галт отмахнулся. — Ступень какая-то. У них слова свои, на старом языке. Кандел, Фаэр, Тиар… Как собачьи клички. Я запоминал, чтобы знать, кому шапку снимать.

Я вытащил книжку и записал: «Кандел — сильнее. Комаров над рекой». Дэйви заглянул мне через плечо и заржал.

— А ещё, — сказал Галт, помолчав. — Под Старым мостом кто-то живёт.

— В смысле?

— В прямом. Старый мост — он огромный, древний, ещё до Империи строили, опоры как башни. Там в опорах комнаты какие-то, склады раньше были. И вот там, говорят, гильдия. Или не гильдия, — он поморщился. — Шпана какая-то с магией. Туда не суйся. Мне один лодочник рассказывал, что у них там по ночам в окнах то зелёный свет, то красный, то вообще ничего, а потом кого-то вылавливают ниже по течению.

— Кого?

— А я знаю? Главное — не тебя.

* * *

Волчье Горло мы прошли бы на пятый день, если бы оно было свободно.

Это место на Ярне называли так потому, что река там сужалась между двумя каменными кручами, и посередине, прямо из воды, торчали два камня, острые, как клыки. Плоты проходили между ними по одному, осторожно, на шестах и на канатах с берега. Галт рассказывал про Горло два дня, и всякий раз, когда он про него говорил, у него дёргалась культя на левой руке.

Когда мы вышли из-за поворота, Галт выругался так, что замолчал даже Дэйви.

Горло было забито.

Кто-то прошёл его перед нами неудачно. Может, ночью, может, в тумане. Секции плота разошлись, брёвна поплыли россыпью, и одно из них — толстое, еловое — встало поперёк, между двумя клыками. А за ним начали застревать остальные. Одно, второе, десятое. Когда мы подошли, между камнями громоздилась гора из брёвен выше человеческого роста, перепутанных, как спички в коробке, которую уронили. Вода ревела под ней и сквозь неё. Затор скрипел, стонал и медленно рос: река приносила всё новые брёвна.

Мы встали на якорь выше по течению, у берега. Галт долго стоял на носу, глядя на затор. Потом повернулся к нам.

— Ключ, — сказал он и показал.

Я видел, о чём он. Толстое еловое бревно, которое держало всё остальное. Оно было зажато между камнями косо, одним концом глубоко в расщелине, другим — под грудой брёвен. Если убрать его, затор рухнет. Весь сразу.

— И кто полезет? — спросил один из братьев.

Никто не ответил. Лезть на затор значило стоять на куче брёвен, которые вот-вот поедут, и рубить то единственное, что их держит. Когда ключ лопнет, у тебя будет, может быть, вдох, чтобы отпрыгнуть. На Ярне, рассказывал Галт, на этом месте за сто лет погибло больше сплавщиков, чем от всех остальных порогов вместе.

— Ждать, — сказал Кросс.

— Сколько ждать? — Галт повернулся к нему. — Неделю? Две? Пока затор сам не пойдёт? Или пока лёд не встанет? Нам ещё три дня до Истмара, а мне за каждый день простоя управляющий вычтет из вас.

— Можно с берега, — сказал Дэйви. — Канатом зацепить, лошадей…

— Каких лошадей, дурья голова? Где ты тут лошадей видишь?

Я смотрел на ключ. От берегового выступа, на который можно было спуститься по камням, до его ближнего конца было шагов двадцать. Может, двадцать пять.

Я закатал рукав. Три древоточца смотрели на меня, шевеля усами.

— Галт, — сказал я. — Дай попробовать.

Галт посмотрел на меня. Потом на жуков. Потом снова на меня.

— Жуками?

— Они дерево грызут.

— Бревно? Ключ? Это ель в два обхвата, парень.

— Грызут медленно, — признал я. — Но им не надо на затор лезть. Им надо только добраться. А я буду на берегу.

Дэйви захохотал. Один из братьев тоже. Галт не смеялся. Он смотрел на меня долго, так же, как отец смотрел на крону, — прикидывая, куда ляжет.

— С берега, — сказал он наконец. — Ни шагу на брёвна. Если затор пойдёт — бежишь вверх по камням, про жуков забываешь. Понял?

— Понял.

Он кивнул Кроссу. Кросс, не говоря ни слова, спустил лодку.

* * *

Береговой выступ оказался мокрым и скользким, но широким. Я сел на него, упёрся спиной в скалу и посмотрел на затор. Отсюда он казался ещё больше. Брёвна скрипели, вода ревела так, что приходилось кричать. Кросс сидел в лодке у меня за спиной, держась за камень багром.

Я выпустил жуков на воду. То есть на брёвна — на те, что лежали ближе к берегу, — и отправил их к ключу. Лететь они толком не умели: взлетали, пролетали шаг-другой, тяжело шлёпались на кору. Но ползли быстро. Я видел, как три бурые точки пробираются по мокрым стволам, огибают сучья, перебираются через щели, в которых кипела вода. Сердце у меня колотилось в горле.

Добрались. Все трое.

Я закрыл глаза.

И затор ворвался в меня целиком.

Это было не как с лиственницей. Лиственница лежала спокойно, как спящий. Затор был живой. Каждое бревно давило на соседнее, и я чувствовал это давление так, как чувствуешь в собственных плечах тяжесть, когда несёшь груз. Вода била снизу, толкала, трясла, и дрожь шла по всей куче волнами. Где-то глубоко, почти у дна, бревно тёрлось о камень, и этот звук отдавался у меня в зубах. А ключ… Ключ стоял посреди всего этого, как отец, упёршийся ногами в землю, когда мы вдвоём держали падающий ствол. Он держал всё. И он устал. Я чувствовал, где он устал сильнее всего: в одном месте, в полутора шагах от расщелины, давление сходилось в точку, и древесина там была натянута, как тетива.

Туда.

Я открыл глаза — меня сразу замутило — и отправил жуков к этой точке. Они сползлись к ней с трёх сторон и вгрызлись.

Это было долго. Невыносимо долго. Бревно в два обхвата — не сук в руку. Жуки грызли, а я сидел на камне и чувствовал, как натягиваются нити. Каждый укус стоил мне. Чем дальше были жуки и чем тяжелее работа, тем туже тянуло под грудиной. Двадцать шагов, мокрые брёвна, ревущая вода — держать их через такое было как нести воду в решете: половина проливается мимо. Я держал. Под грудиной становилось холоднее и холоднее. Руки начали дрожать. Мне страшно хотелось есть.

Раза три я открывал глаза, чтобы проверить, и каждый раз видел одно и то же: три бурые точки на огромном еловом бревне и светлую стружку, которую тут же смывала вода. Выемка росла. Медленно, по ногтю.

— Долго ещё? — крикнул сзади Кросс. Это было, наверное, самое длинное, что он сказал за всю дорогу.

— Не знаю!

Я закрыл глаза снова. Ключ стонал. Давление в той точке стало другим — не натянутым, а ломким, как у сухой ветки перед тем, как её переломить через колено. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Затор вздрогнул.

Я почувствовал это раньше, чем услышал. Всё вокруг ключа будто вздохнуло разом. И тогда я закричал жукам «назад» — не голосом, а той нитью, что тянулась от меня к каждому из них. Двое сорвались с места и побежали к берегу. Третий не успел.

Ключ лопнул с треском, похожим на выстрел. Затор пошёл.

Я видел это глазами, уже открытыми: вся гора брёвен разом сползла, провалилась, развалилась, как поленница, из которой выдернули нижнее полено. Грохот стоял такой, что заложило уши. Брёвна переворачивались, встали дыбом, ушли под воду и вынырнули ниже, а над всем этим поднялся фонтан брызг выше скал. Двое моих жуков выскочили на камень у самых моих ног, мокрые, тусклые, но целые.

А третий…

Я почувствовал его в тот миг, когда на него легло бревно. Не боль. Рывок. Как если бы та невидимая нить, что тянулась от моей груди к нему, была привязана к рыболовному крючку, а крючок сидел у меня в голове, и кто-то дёрнул за леску. В глазах вспыхнуло белым. Я качнулся, Кросс схватил меня за шиворот и не дал свалиться в воду. Что-то тёплое потекло из носа по губе.

Потом нить оборвалась. Жук не умер — умирать ему было нечем. Бревно просто разорвало плетение, и бурые нити разлетелись и погасли в брызгах, как искры над костром. А отдача от этого разрыва прошла по нити обратно и ударила в меня.

— Живой? — Кросс тряс меня за плечо.

— Живой, — я вытер нос рукавом. На рукаве осталась кровь. — Жука развеяло.

Кросс посмотрел на затор — вернее, на то место, где он был. Ярна шла между клыками свободно, широко, волоча за собой остатки брёвен вниз по течению.

— Одного, — сказал Кросс. — Одного жука.

Он сказал это так, как отец говорил «моё дело было». Я не сразу понял, что это была похвала.

Вечером, уже на плоту, я сплёл третьего заново. Он вышел таким же, как всегда: бурым, в кольцах, с тяжёлыми жвалами. Бревну нечего было у меня отнять — кроме капли крови и немного сил.

* * *

Галт заплатил мне в Истмаре, как и обещал, шесть солов за дорогу. А потом, отсчитав, сунул ещё два.

— За ключ, — сказал он. — И не спорь. Правило третье.

Я не стал спорить.

— Весной, — сказал Галт, уже отворачиваясь. — Если твои гильдии тебя не сожрут, приходи на Броды. Мне такой каждую весну нужен. С жуками.

— Я подумаю.

— Не подумаешь, — он хмыкнул. — У тебя лицо не того. Ну-ну. Удачи, жук.

***

Истмар я увидел на восьмой день, в сумерках.

Сначала — огни. Река сделала широкую петлю, мы вышли из-за поворота, и впереди, по обоим берегам, на холмах, загорелись огни — сотни, тысячи. Не жёлтые, как у нас в окнах. Холодные, бело-голубые, ровные, как тот фонарь в Ардейле, только их было столько, что они сливались в нити, в ожерелья, в целые реки света вдоль набережных. Потом из темноты выступили стены, крыши, башни. Мосты — один, второй, пятый, и все в огнях, как в бусах. Над всем этим, на самом высоком холме, стояла башня. Тонкая, светлая, выше всего остального, с огнём на самой верхушке, словно звезда, которую кто-то привязал к шпилю, чтобы не улетела.

— Шпиль, — сказал рядом Дэйви. Даже у него голос был тихий.

А ниже, почти у воды, поперёк реки лежал другой мост. Огромный, тёмный, древний. Его опоры и правда были как башни — широкие, приземистые, из почерневшего камня. В опорах светились окна. Не холодным эфирным светом — жёлтым, тёплым, живым, как свечи. В одном окне, мне показалось, свет мигнул зелёным. А может, показалось.

Галт посмотрел туда же и ничего не сказал. Только сплюнул в воду.

* * *

Нижний город ночью был как Ардейл на ярмарке, только в десять раз больше, в десять раз громче и в сто раз грязнее. Я шёл по улицам с топором на плече и узлом за спиной и не понимал, куда смотреть. Везде люди. Люди, которые кричали, пели, ругались, торговали, целовались в подворотнях и дрались прямо посреди мостовой. Я видел моряков с кожей тёмной, как кора дуба, и с кольцами в ушах. Видел женщину с синими узорами, нарисованными прямо на лице. Видел человека в роскошном красном плаще, который шёл, не глядя под ноги, и толпа сама раздвигалась перед ним. Над дверью одного кабака висел эфирный фонарь в форме рыбы, и рыба медленно шевелила светящимся хвостом.

Дэйви на прощание дал мне адрес. «Кривой Гвоздь, в Сапожном тупике, за рыбным рынком. Дёшево и не режут. Почти». Я искал его, наверное, час. Дважды свернул не туда. Один раз на меня налетел мальчишка и, пока я извинялся, попытался залезть мне в узел. Древоточец, сидевший у меня на плече, прыгнул ему на руку. Мальчишка взвизгнул и исчез в толпе так быстро, будто его и не было.

«Кривой Гвоздь» оказался низким, прокуренным залом с закопчённым потолком и столами, изрезанными ножами. Место на лавке у стены — четыре клиппа. Миска рыбной похлёбки — три. Я заплатил за то и за другое и сел в угол, спиной к стене, топор между колен.

Я ел и слушал. Рядом, за соседним столом, сидели трое в потрёпанных кожаных куртках, с оружием и таким видом, будто им всё на свете надоело. Наёмники, решил я. Или гильдейцы. Я ещё не знал, как их различать.

— …по средам, — говорил один. — Шпиль по средам новичков смотрит. Завтра, значит.

— И что, всех смотрят?

— Смотреть-то всех. Берут единиц. Мой кузен ходил. Тиар, между прочим. Сказали — приходи, когда до Кандела дорастёшь.

— Да там одни Академия. У них кровь.

— У всех кровь.

— У них другая, — первый засмеялся. — Голубая.

Я вытащил книжку Орвина и записал: «Шпиль. Среда. Завтра». Подумал и добавил: «Кандел. Узнать».

Мимо проходила подавальщица — крупная женщина с руками прачки и полотенцем на плече. Я поймал её за рукав.

— Простите. Что такое Кандел?

Она посмотрела на меня. На мою куртку, на мой топор, на древоточца, который как раз выбрался из рукава и сидел на краю миски. И засмеялась. Не зло — устало, как смеются над ребёнком, который спросил, откуда берутся облака.

— Милый, — сказала она. — Если ты спрашиваешь, значит, не ты.

Она ушла. Я сидел над остывающей похлёбкой и смотрел в окно. В узкой щели между крышами был виден кусок неба, а в нём, далеко наверху, — огонь на верхушке Шпиля. Ровный. Холодный. Он висел там, над всем этим шумом, грязью и вонью рыбного рынка, и было в нём что-то такое, от чего у меня под грудиной снова стало тепло.

Завтра среда.

Вот куда мне нужно, подумал я. И даже не заметил, как произнёс это вслух.