Аркиум. Камень жизни

Аркиум. Камень жизни

Глава 1. Черные вести.

Прошу немного тишины и внимания, дамы и господа. Это моя история, и рассказывать ее мне тяжело. Я постараюсь упорядочить свои мысли, чтобы не запутать вас, и надеюсь, что вы дослушаете до конца.

Зовут меня граф Джордж Редсноу. Да, моя фамилия звучит как «красный снег». Меня в детстве это забавляло, а теперь нет. Мне уже семнадцать с половиной лет, и я как раз в том возрасте, когда юноши с нетерпением ждут своего совершеннолетия. Для титулованных молодых людей в такое время открываются новые двери. Например, лично меня отец начнет посвящать в дела семейного бизнеса. А до того времени я учусь в лицее Дальвич для благородных мальчиков и юношей, что находится в Англии на юге Лондона.

Здесь я обучился таким дисциплинам как математика, астрономия, верховая езда и стрельба из лука – эти дисциплины были обязательны. По своему желанию я выбрал еще и архитектурное искусство, а вместе с ним мне пришлось изучать художественное искусство, потому что постоянно приходилось зарисовывать те или иные архитектурные достопримечательности Лондона, да и Англии в целом. И я грезил замками. В моих мечтах было спроектировать замок такой красоты и величественности, чтобы сам король Вильгельм IV заметил меня и мои достижения. А для этого нужно много учиться, рисовать, да и в целом быть во всем лучше других своих сверстников.

Учебный год в лицее Дальвич начался совсем недавно. На дворе стоял октябрь, листья еще не успели полностью пожелтеть. Небо с утра было затянуто серыми тучами, а на окнах появлялись редкие капли дождя. Моя комната, состоящая из кровати, прикроватной тумбы, платяного шкафа, кстати набитого одеждой, и рабочего стола со стулом, наполнялась сумерками. Жил я в своей комнате один и не делил её ни с кем, как некоторые другие ученики, которые могли жить и по двое, и по трое в своих комнатах. Всё-таки я граф, так же, например, как и граф МакКлаен, и граф Хендэл, они тоже жили в своих комнатах одни, и им ни с кем не приходилось делить свои владения. Свечи зажечь так и не успел, и вряд ли сегодня мне это удалось бы сделать, когда я услышал громкие шаги в коридоре. Я даже слегка опешил. Бежать по коридору? Где же воспитание этого… да куда дежурные смотрят? И удивился ещё больше, когда понял, что некто не просто пробежал мимо, а остановился как раз у моей двери. А затем дверь распахнулась, и я увидел на пороге своего младшего брата Джона. Чтоб Джон бегал? Не шёл, не шёл быстрым шагом, а бегал? Боже, он ещё и запыхался, где его графские манеры?

— Что с тобой? — начал было я, но увидел за спиной брата личного посыльного своего отца.

—Джордж, я увидел Рональда в холле, —мой братец оттягивал воротник своей рубашки вместе с сюртуком, видимо, ему стало жарко от своей беготни на третий этаж, — у него весточка из дома, и она лично для тебя. — тут Джони кинул обиженный взгляд на нашего посыльного.

Видимо, любопытный младший братец просил письмо, но Рональд знал свое дело хорошо: «лично в руки» — эта фраза не имела для него никаких других смыслов. Я мысленно хмыкнул, а Рональд, уже обогнув младшего графа, подошел ко мне и протянул плотный конверт из белой бумаги.

— Письмо от вашего отца, сэр, — голос у Рональда был сухим, хотя сам он был человеком еще довольно молодым и я бы ни за что не дал ему больше сорока лет. — Господину Редсноу стало хуже, — продолжал Рональд, — он просит, чтобы вы немедленно приехали в ваше родовое поместье.

Я пробежал глазами по письму, которое вынул из конверта. Да, отец слово в слово писал об этом, что ему хуже, и что я срочно должен приехать. Не понимаю, в чём же тогда был смысл письма, если Рональд мог передать всё на словах. Ну да ладно.

— Отцу снова стало плохо? — втиснулся между мной и посыльным Джон. — И ты едешь домой сегодня? А я с тобой? Ну пожалуйста!

Я пробегал глазами по строчкам снова и снова, но в письме ни слова не было сказано о Джоне. Отец лишь писал о том, чтобы приехал я, да ещё как приехал, как можно скорее.

— Мне нужно сообщить об отъезде декану. — сказал я, посмотрев на Рональда.

— Карета уже ожидает вас внизу. А это письмо, - посыльный высунул из-за пазухи второе письмо, точно такое же, в белом плотном конверте, но, видимо, адресованное уже управляющему факультета, — оно для вашего декана. Ваш отец пишет здесь о том, что он забирает вас из лицея на неопределённый срок.

Джон, поняв правильно мое молчание, вспыхнул. Точнее вспыхнули его уши. Отец его не позвал. Снова! Удивительный малый мой младший брат, когда он злился у него горели уши. В темноте моей комнаты они словно светились слабым алым светом.

— Я передам отцу твои пожелания о скорейшем выздоровлении. — тихо сказал я и вышел в след за Рональдом, не забыв подхватить у двери на вешалке свой плащ.

Ближе к ночи дождь усилился и превратился в настоящий ливень. Дороги размыло и колеса кареты поминутно проваливались в неглубокие ямы с лужами. Меня трясло и подкидывало на синей бархатной обивке сидения, кажется я скоро заболею морской болезнью. Сквозь окна не было видно ни дороги ни деревьев, только сплошные потоки воды, стекающие по стеклу. Я трясся в карете полтора часа и уже мечтал о своей комнате и горячей ванне.

Поместье графов Редсноу стояло немного в отдалении от деревни Касл Комб, на небольшом холме и просматривалось со всех сторон. Оно было сконструировано еще моим дедом и этот дом был его гордостью. Наверное любовь к архитектуре и пришла мне от деда.

Мысли мои резко прервались, когда карета дернулась, а я чуть не прикусил язык, громко клацнув челюстями, и остановилась.

Был слышен ровный поток ливневой воды стучавшей по крыше экипажа, да всхрапывание лошадей. И больше никаких звуков. Что же это такое? Открывая дверцу кареты и впуская внутрь порывы ливня, я по пояс высунулся и глянул на козлы, хотел узнать у кучера, в чём дело. Но кучера на месте не оказалось. Он стоял чуть поодаль от кареты и смотрел на что-то в темноте. Тогда я вышел из кареты и пошёл к нему. Да уж, мои сапоги тут же испачкались в ливневой жиже.

Сперва я ничего не видел из-за потока воды, стекающего с моих волос мне на лицо, но, приглядевшись, я понял: кучер смотрит на поваленную сосну, лежащую поперёк дороги. Мои брови поползли вверх. Неужели непогода свалила дерево? Хотя сосна не такая уж старая, но других объяснений я не видел. Что бы дорога между Лондоном и самой главной его деревней была перекрыта сосной?

— Я разверну экипаж, и мы поедем в обход, милорд, — повернул голову возница.

Если я стоял в плаще и особо не страдал от непогоды, то мой кучер в своей ливрее промок насквозь. Я кивнул, соглашаясь. Ехать в обход означало сойти с главной дороги и двигаться через сосновый бор, это долго и сложно. Быстрее и проще ехать по вытоптанной годами дороге, но сейчас других идей у меня не было, и я просто согласился.

Мы зашагали обратно к карете и я всё время слышал недовольное испуганное всхрапывание лошадей. Нашей двойке вороных коней кажется что-то не нравилось этой ночью в этом темном лесу.

Кучер тоже заметил их волнение и подошел ближе. Он собирался погладить коня и, наверное, успокоить его, но тот, что был ближе к нему, громко заржал и встал на дыбы. Всё случилось в считанные секунды, наверное, бедолага возница и сам толком не понял, что произошло. Конь, взвился на дыбы и ударил кучера передним копытом. Слуга охнул и рухнул в грязь. Он не двигался, просто лежал.

Я подбежал, опустился рядом с кучером и повернул его к себе. Глаза парня смотрели в черное дождливое небо равнодушно. Белый парик при падении на землю слетел с его головы. Посмотрев ниже я увидел, что грудь его продавлена и одежда покрыта большим красным пятном. Тут же появился металлический запах крови, а к горлу подступила тошнота. Это с какой силой конь ударил человека копытом…

Знаете, в лицее Дальвич проводятся специальные уроки — как джентльмены должны вести себя в подобных случаях. Хотя, конечно, случаи со смертельным исходом от копыта коня там не рассматривались, но случаи, если леди или другому джентльмену станет плохо, мы изучали. И самый первый пункт — это сохранять спокойствие и холодную голову, паникой мы никому не поможем. Но сейчас, оставшись один в темном лесу, под ливнем, с мертвым кучером на коленях, мне хотелось не просто паниковать, а кричать. Ну или хотя бы просить о помощи. Но рядом, конечно же, никого не было. Ближайшая деревня — Касл Комб лишь в сорока минутах езды отсюда.

Меня охватила паника. А потом в голове словно прояснилось, туман рассеялся, тучи разошлись, и я понял, что должен сейчас делать. Обхватив парня подмышками я потащился к дверце кареты. Поднять его у меня не получилось, он отяжелел от дождя. А может, это я себя так просто утешал?

Кое-как мне удалось втащить тело слуги в салон экипажа, сам же я взобрался на козлы, взял поводья и глубоко вздохнул. Что за день сегодня такой? Рональд остался в Лондоне по поручению отца, а Джон так стремился поехать домой, но даже не представляет, что, оставшись в училище, стал счастливчиком. Ему всего одиннадцать, и видеть смерть ни к чему.

Обходная дорога заняла у меня больше часа. Когда в темноте показались огни деревни Касл Комб, я был готов расплакаться от счастья, но сдержался, я все-таки наследный граф и должен держать себя в руках. Хотя мне и было тяжело думать об этом, но я понимал: скоро фамильное поместье нашей семьи перейдет ко мне, отец в последнее время был совсем плох.

Вместе с домом я возьму на себя ответственность и младшего брата. И, скорее всего, меня будет ждать очень много неприятных, а может, и опасных дел, так что крепиться и держать себя в руках нужно было начинать прямо сейчас.

Но мысль, что я еду домой и везу с собой труп слуги, меня не отпускала. Я словно черный вестник для своего поместья — несу скорбную весть и это бренное тело.

Я дернул поводья, останавливая ход лошадей и мне пришлось ухватиться за край сиденья, чтобы не удариться о стенку экипажа.

Некоторое время я просто сидел, тяжело дыша, вслушиваясь в шум дождя, который, казалось, не стихал ни на секунду за всю дорогу. Родовое поместье встретило меня тишиной. Такой тишиной, которая не бывает в живом доме. Воздух был тяжелым, холодным, пропитанным сыростью и чем-то ещё… чем-то глухим, вязким, словно сама земля под ногами знала о случившемся раньше меня.

Передо мной возвышался родовой дом Редсноу. Но сейчас он выглядел иначе – окна были темны. Ни одного огонька. Фасад, обычно строгий и величественный, теперь казался безжизненным, как каменное лицо без глаз. Даже ветер будто обходил его стороной.

И тогда я заметил их. У ворот стояли люди. Вся наша прислуга. Человек сорок выстроились молча, почти в ряд, словно ждали моего приезда. Чёрная одежда, опущенные головы, неподвижные фигуры — всё это выглядело так, будто я приехал не домой, а на похороны. Сердце неприятно сжалось.

— Что… — начал я, но голос мой словно осип и я прокашлялся.

Спрыгнул с козел и сделал шаг вперёд. Никто не двинулся. Только один человек вышел из ряда. Главный управляющий — высокий, сухой мужчина с седыми висками и неизменно строгим лицом. Этого человека я знал столько, сколько знаю себя. Бром. Вообще он был Броумором Вародом, но для меня он был Бромом, как и для отца. Он остановился перед мной и склонил голову.

— Милорд… — произнёс он тихо.

Пауза затянулась слишком долго. И в этот момент у меня внутри что то противно заныло, как будто я уже всё понял. Но всё равно спросил:

— Где мой отец?

Управляющий поднял глаза.

— Старший граф Редсноу… скончался час назад. Мои соболезнования, господин граф Джордж Албан Редсноу. — Он назвал меня полностью и официально, ведь теперь хозяином стал я.

Слова прозвучали ровно, без дрожи. Но они ударили по мне сильнее любой пощечины. Я замер. Не сразу осознавая смысл услышанного. Словно разум отказался принимать это. Хотя какая часть меня как будто готовилась к этому. Двоякое чувство. Час назад. Всего час. Я был так близко. Мог увидеть его. Мог поговорить. Мог… попрощаться. Но не успел. Что-то внутри меня оборвалось. Я повернул голову в сторону, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть происходящее, вернуть всё назад, в ту карету, на ту дорогу, где ещё была надежда. Но реальность не изменилась.

Позади тихо всхрапнули лошади. И тогда я вспомнил кучера.

— В карете… — голос мой стал глухим, чужим. — Там… возница. Заберите его.

Бром кинул удивленный взгляд на мой экипаж. Слуги переглянулись, но ни один не задал вопроса. Двое сразу направились к экипажу.

— Он мёртв, — добавил я, уже тише. — Похороните его… как полагается.

И зашагал по каменной дороге к парадному входу. Если я задержусь ещё хоть на мгновение, то могу и не пойти дальше. А мне нужно было зайти в дом.

Да, новости были не хорошие. Выходит не я один был сегодня черным вестником.

Глава 2. Похороны и родственники.

Фамильное поместье встретило меня холодом. Не тем обычным прохладным воздухом каменных стен, а настоящим, пронизывающим холодом пустоты. В коридорах горели редкие свечи, но их свет таял в общей темноте дома. Шаги звучали приглушенно из-за толстых ковров. И потому эхом отдавался лишь стук собственной крови, стучащий у меня в ушах. Каждый поворот казался чужим. Этот дом, в котором я вырос, вдруг стал незнакомым. И мёртвым.

Я думал, после смерти матери хуже уже не быть не может. Но теперь видел – может. Слуги, которых я встречал по пути, склоняли головы и молча отходили в сторону. Все — в чёрном. Даже те, кто обычно носил светлые рабочие одежды. Никто не говорил. Никто не смотрел мне в глаза. От этого становилось только хуже. В груди нарастало странное чувство. Не просто боль, не просто горе. А тревога - тихая, липкая, необъяснимая. Что-то здесь было не так. Словно дом скорбел вместе со мной. Там и тут слышались скрипы половиц, напоминающие жалобные стоны. А в щели оконных рам свистел ветер. Даже дом оплакивает моего отца.

Я ускорил шаг. Дверь в комнату отца была приоткрыта. Свет изнутри казался слишком ярким на фоне остального дома. Я остановился на пороге, набрал в грудь побольше воздуха. И только потом вошёл.

В комнате пахло лекарствами и травами. Горький, тяжелый запах, который невозможно спутать ни с чем другим. Я слегка сморщил нос, с детства терпеть не могу запах снадобий. У кровати стоял лекарь — пожилой мужчина с усталым лицом и покрасневшими глазами. Он обернулся, когда я вошёл, и слегка поклонился. Я почти не заметил его, смотрел только на кровать. На человека, лежащего на ней – мой отец покоился в своей постели неподвижно. Раньше глава семьи Редсноу казался мне человеком исполинских размеров: крепкий и высокий, с колючими зелеными глазами, волевым подбородком и железными нервами. В молодости он участвовал в войне с Францией, воевал на стороне Британии и мне всегда казалось, что человек переживший войну – переживет все на свете. Но сейчас он лежал маленькой хрупкой фигурой на белоснежных простынях. Лицо уже начало терять живые черты. Кожа приобрела тот самый бледноватый оттенок, который невозможно не узнать. Я сделал шаг ближе. Потом ещё один. Каждое движение давалось с трудом. Я не хотел видеть. Но и не мог отвернуться.

— Вы… — голос предательски сел, и мне пришлось прочистить горло. — Вы были с ним в последние минуты?

Лекарь кивнул. Я все так же не смотрел на него, продолжая разглядывать тело.

— Он звал меня?

Вопрос вырвался сам. И сразу же повис в воздухе, тяжёлый, как свинец.

— Нет, милорд, — ответил лекарь, после паузы. — В последние часы он был… не в сознании.

Я прикрыл глаза на мгновение. Конечно. Отец был не из тех людей, которые умирая собирали бы родственников вокруг своей постели. Я перевел глаза с белых простыней на отца и заметил кое что. Красные пятна. Они проступали на лице, на шее, на руках. Брови сами сошлись на переносице. Отец болел, но не говорил чем именно, он вообще не любил когда кто-то волнуется и переживает за него, всегда держал все в себе.

— Что это? — спросил я тихо, не отрывая взгляда.

Лекарь подошёл ближе.

— Болезнь, мой милорд, — ответил он. — У вашего отца был тяжёлый менингит.

Я медленно повернул голову.— Менингит?— Да. Затяжной, с осложнениями. Болезнь заразна, поэтому он и не позволял вам с братом приезжать.

Слова звучали логично. Я снова посмотрел на тело. На пятна. На руки и вдруг заметил ещё кое-что. Пальцы. Они были напряжены, словно сведены судорогой. Я нахмурился и сильнее склонился над телом. Нет, мне не показалось. Его тело действительно не выглядело расслабленным. Наоборот в нем чувствовалась странная скованность.

— Он… — я сглотнул. — Он умер в судорогах?

Лекарь на мгновение замялся. Совсем чуть-чуть. Но я уже заметил это.

— Да, — ответил он. — Болезнь сопровождалась сильными приступами.

Я выпрямился и медленно выдохнул.

— Вы уверены?

Старик встретился со мной взглядом.

— Абсолютно, мой милорд.

Мне стало невыносимо жаль отца. В груди образовался болезненный ком. Граф Редсноу всю жизнь посвятил своей семье, обеспечивая ее угольными и золотыми шахтами, участвовал в войне, потерял жену, а потом заболел, но не говорил об этом своим единственным сыновьям, чтобы те не беспокоились хотя бы какое-то время. А умирая он еще и мучался в судорогах? В носу у меня защипало, но я глубоко вздохнул, не подавая виду. Дрожащие руки я сунул в карманы брюк. Мне нужно держать лицо перед лекарем.

Я долго сидел за столом, не решаясь начать. Перо лежало передо мной, чернила уже были открыты, свеча почти догорела, оставляя на столе длинные потёки воска, но я всё никак не мог заставить себя написать первое слово.

Комната казалась чужой. Та самая, в которой я провёл не один год, но сейчас она словно отказывалась принимать меня обратно. Тени по углам стали гуще, темнее, и даже знакомые предметы выглядели иначе — как будто дом уже начал забывать прежнюю жизнь. Я провёл ладонью по лицу и устало выдохнул. Нужно было написать Джону. Он должен приехать на похороны. Он имеет право проститься.

Я взял перо. Оно чуть дрогнуло в пальцах, но я всё же окунул его в чернила и склонился над бумагой.

«Джон…»

Я остановился. Слишком просто. Слишком спокойно для того, что произошло. Стиснув зубы продолжил.

«Джон, я не знаю, как правильно начать это письмо. Отец… умер.»

Чернила легли неровно. Я поморщился и на мгновение закрыл глаза. Это слово всё ещё звучало странно. Умер. Как будто речь шла не о нём. Не о человеке, который ещё совсем недавно писал мне письма, давал указания, строил планы. Я снова посмотрел на бумагу.

«Это случилось сегодня ночью. Я не успел и приехал слишком поздно.»

Рука сжалась сильнее, чем нужно, и перо с хрустом разломилось, оставляя на бумаге резкую линию. Я раздраженно отстранился. Сделал глубокий вдох, взял второе перо из чернильницы продолжил.

«Похороны состоятся завтра. Я прошу тебя приехать утром. Это важно.»

Я на секунду задумался, стоит ли писать больше. О том, что я видел. Об этих пятнах и о том, что меня тревожит. Но нет. Не в письме, не сейчас.

«Будь осторожен в дороге. Я жду тебя утром.»

Я поставил подпись и вчитался в написанное. Мое имя выглядело непривычно. Словно теперь оно значило больше, чем раньше. Отложив перо, некоторое время просто смотрел на письмо, не двигаясь. Потом аккуратно сложил его, запечатал и положил на край стола. Бром распорядится, что бы письмо доставили в Дальвич самым быстрым экипажем.

Свеча догорала, и комната медленно погружалась в темноту. Я поднялся, но пошёл не к кровати, а к окну. Снаружи всё было так же — чёрное небо, редкие вспышки далёкой молнии, влажный воздух. Но теперь в этом было что-то окончательное. Как будто вместе с ночью закончилась прежняя жизнь.

Я не помнил, как лёг, не помнил, как закрыл глаза. Сон пришёл ко мне резко – тяжёлый и беспокойный.

Проснулся я от холода. Сначала даже не понял, где нахожусь. Потолок над головой был чужим — серым, пустым и только через несколько секунд я вспомнил. Дом. Отец. Похороны.

Воздух в комнате был прохладным. Слуги ещё не топили камины. Одеяло сползло с плеч, и по коже тут же пробежал холод. Я провёл рукой по лицу. Оно было сухим, словно за ночь из меня выжали всё тепло.

Посмотрев в сторону окна я увидел тяжёлые тучи, нависавшие низко, почти касающиеся крыши. Свет был тусклым, серым. Увы утро не принесло облегчения. Оно только подтвердило реальность.

Раздался тихий стук в дверь.

— Войдите, — сказал я.

Дверь открылась, и в комнату вошёл слуга. Я узнал его не сразу, как оказалось это был мой личный слуга с детства. Но все они сегодня выглядели одинаково — в тёмной одежде, с опущенными глазами, сдержанные, почти безликие.

— Горячая вода, милорд. — тихо сказал он.

За ним внесли вёдра. Пар поднимался вверх, заполняя комнату тёплым влажным воздухом. Это было странно — видеть тепло в этом доме. Мой помощник начал наполнять ванну. Вода лилась с глухим журчанием, и этот звук казался слишком громким в утренней тишине.

Я молча наблюдал, пока он закончит, поклонится и выйдет, закрыв за собой дверь. Оставшись один, подошёл к ванне и пар коснулся лица, тепло манило. Но внутри не было желания. Ни в чём. Я медленно снял ночную рубашку и опустился в воду. Тело отреагировало не сразу. Сначала было просто ощущение давления. А потом — тепло. Оно медленно разлилось по коже, по мышцам, по груди. Я закрыл глаза и на мгновение стало легче. Но ненадолго. Мысли вернулись слишком быстро. Комната отца. Пятна. Руки. И слова лекаря.

Я распахнул глаза, пытаясь отогнать воспоминания. Вода уже не казалась такой тёплой. Проведя ладонью по лицу я почувствовал как рука слегка дрожит. Опять. Стиснув пальцы, сжал кулак. Все хватит.

С плеском поднялся из ванны, ведь это все равно не помогает отвлечься. Насухо обтершись полотенцем, одел рубашку, затем — чёрный костюм. Ткань была плотной и тяжёлой впрочем как и всё в этом доме. Когда последняя пуговица была застегнута то на мгновение я остановился перед зеркалом и поднял на себя глаза. И не сразу узнал парня в отражении – лицо его было бледным, зеленые глаза стали болотными, как будто за одну ночь я стал старше.

Вспомнилось как Броумор вчера доложил, что разослал письма о смерти отца родственникам и в подтверждение своих мыслей услышал шум подъезжающих экипажей.

— Это еще не конец. – тихо сказал я своему отражению и зашагал к двери.

Свет из высоких окон ложился на стол серыми полосами. Всё было расставлено идеально — приборы, тарелки, бокалы. Как всегда. Только за этим столом никто не сидел.

Чужой во всем этом великолепии, я стоял, опираясь на спинку кресла, и смотрел в пустоту. Дверь скрипнула и медленно открылась. В проёме стоял Фредерик Редсноу. Мой кузен, сын младшего брата моего отца. Он выглядел уставшим — тёмные круги под глазами, влажные волосы, будто он спешил и не обращал внимания ни на что. Увидев меня, он на секунду замер.

— Джордж… — голос у него был тихий, неуверенный. Рыжий братец сделал шаг вперёд, потом ещё один, словно боялся подойти слишком близко. Кузен Фреди всегда был человеком веселым, уныние не про него. Порой он бывал наглым, чем не раз получал по лицу женской перчаткой. Видеть его таким нерешительным было для меня в новинку.

— Я… — он провёл рукой по затылку и выдохнул. — Чёрт, я даже не знаю, что сказать.

Я молчал и просто смотрел в одну точку на ковре, а он подошёл почти вплотную и вдруг крепко сжал моё плечо.

— Мне жаль, правда жаль. Он был… — Фредерик запнулся, сжал челюсть. — Он был единственным человеком, которого я боялся и уважал одновременно. — На секунду в его голосе прозвучала живая эмоция. — И, наверное, единственным, кто мог поставить меня на место. — Он попытался усмехнуться, но не вышло. — Прости… глупо сейчас об этом.

Я покачал головой.

— Нет. – Голос у меня был глухим. — Это… нормально – умирать.

Фредерик посмотрел мне в глаза. Дольше, чем обычно.

— Ты как?

Простой вопрос, но ответить на него было нечего.

— Не знаю, — честно сказал я.

Он кивнул. В этот момент в комнату вошёл Джон и Фредерик обернулся первым.

— Эй… — мягко сказал он.

Джон остановился у двери. Глаза красные, лицо бледное, губы дрожат. Он посмотрел сначала на меня, потом на Фредерика. И вдруг резко опустил взгляд.