Ген Дракона

Ветер задрал подол её платья, швырнул в лицо солёные брызги, и те смешались с её дыханием, с его шёпотом, с трепетом, от которого по коже бежали мурашки. Океан благословлял эту встречу, эту близость, где обида таяла в жаре их горячих тел, а надежда прорастала сквозь страх.

Рассвет пришел незаметно, он нежно трепал волосы Анаис, щекотал кожу, теплым дыханием скользил по телу. Она приоткрыла глаза, оглянулась по сторонам. Ноктуса нигде не было.

— Неужели это был сон? –– она прижала пальцы к губам, в надежде найти на них следы от поцелуев… Закрыла глаза, села, обняла свои ноги, лицом уткнулась в колени и тихо заплакала...

— Я ... даже не успела, сказать тебе о важном...

Грозовая туча ударила раскатом молнии в небе и пролилась дождём на мир Драконов. Ливень стоял стеной, и не видно было ни рассвета, ни птиц… лишь песнь дождя вторила звукам её сердца…

***

Ноктус стоял на парадном балконе, и ветер, привыкший к этим высотам, рвал полы плаща, будто пытался унести с собой хоть каплю его тревоги. Каменные черные перила были холодными, почти ледяными, но он не замечал холода, внутри всё горело, будто в груди тлел уголёк, разгоравшийся с каждым порывом ветра.

Велмис стоял рядом со своим племянником, вглядываясь вдаль, с глазами, привыкшими видеть суть вещей сквозь дым и пар кипящих алхимических составов, говорил тихо, размеренно, будто каждое слово стоило ему усилий:

— Возможно, сейчас на земле рождается маленькая девочка. Её аура схожа с той, что мы фиксировали у Анаис… Это может быть знак. Перерождение. Новый цикл.

Ноктус не смотрел на него. Он смотрел вдаль, туда, где пространство смыкалось с горизонтами, и линия эта была трещиной, сквозь которую Дракон унёс Анаис.

— Она не рождалась заново, — тихо сказал он, и голос его прозвучал отрешённо. — Её свет здесь. В моей груди. Я чувствую его. Он не угас, и он зовёт.

Магистр Аксиом Веллар чуть склонил голову, изучая Ноктуса, как изучают редкое явление, не столько с любопытством, сколько с осторожностью.

— Чувства обманчивы, мой юный друг, когда речь идёт о межмировых переходах. Искажения, эхо, остаточные вибрации… Они могут имитировать связь, — попытался донести до него Магистр.

Ноктус наконец повернулся к ним, и в его взгляде было столько уверенности, что Велмис невольно отступил на полшага.

— Это не эхо, а её пульс. Если бы она умерла, этот свет погас бы, — рукой он показал на едва уловимое свечение в своей груди. — Если бы родилась заново, он бы погас и вновь загорелся новым светом. А он тот же, — с отчаянием выдохнул Ноктус и отвернулся к горизонтам, сжав кулаки до побеления костяшки. Внутри него этот свет не просто звал, он тянул, будто невидимая нить, туго натянутая между мирами, словно тетива лука, она впивалась в самое сердце и не давала дышать спокойно. Натянутая до предела и в любой момент готовая разорваться.

— Значит, она жива, — прошептал Ноктус, — И она там, в мире драконов. А я здесь. Но это ненадолго.

Аксиом Веллар хотел возразить, сказать что-то про законы равновесия, про то, что один мир не может просто так вторгнуться в другой, про цену, которую придётся заплатить. Но потом понял: спорить с этим упрямством, с этой уверенностью, с чувствами, всё равно что пытаться остановить стихию голыми руками.

Ноктус провёл ладонью по груди, глубоко вздохнул, будто пытаясь унять внутренний жар, но не стал его гасить. Наоборот, позволил разгореться, принять форму решимости.

— Найдите мне всё, что есть о мире драконов, — сказал он, не оборачиваясь, — Все легенды, все обрывки знаний, все запрещённые трактаты. Даже те, что считаются выдумкой. Если есть хоть одна нить, способная связать наши миры, я пройду по ней.

Ветер снова рванул его плащ, и на мгновение Ноктусу показалось, что он слышит далёкий отзвук голоса Анаис; не слова, а весёлый смех, и это заставило его сердце биться быстрее. Он закрыл глаза и на секунду задержал дыхание, чтобы не потерять это мгновение.

Свет в его груди пульсировал, звал, и Ноктус знал, что последует за ним, куда бы тот ни вёл. Даже если придётся разрушить стены между мирами.

Творцы не стали тратить время на пустые возражения. Перед ними стоял не просто одержимый чувствами юноша, а тот, кто готов перекроить законы мироздания ради одного-единственного света в груди.

Аксиом Веллар щёлкнул пальцами. Он не стал спускаться с балкона ни по парадной лестнице, ни по узкой винтовой, что вела в самые недра башни, а сотворил переход туда, где воздух был густым от пыли вековых знаний.

Велмис остановился у массивного портала из чёрного камня, испещрённого символами, которые пульсировали тусклым янтарным светом. Приложил ладонь к центру двери, и символы вспыхнули ярче, отзываясь на его кровь, на его титул, на его право знать то, что другим знать не положено.

Скрипнули петли, засов замка вздохнул, и перед ним распахнулся полумрак, рассечённый лишь редкими огоньками магических светильников –– мотыльков. Полки уходили ввысь и вдаль, теряясь в полумраке, и каждый том здесь был не просто книгой — капсулой памяти, ловушкой для истины и ума, порой ядом.

Они двигались вдоль рядов, и каждый касался руками корешков, прислушиваясь к эху, которое они хранили. Некоторые книги вздрагивали под их пальцами, будто живые, другие тянули холодом, третьи отдавались жаром.

Первым магистр Аксиом Веллар вытащил фолиант в переплёте из чешуи неизвестного существа, по легенде — дракона, погибшего при сотворении одного из миров. Переплет был тяжёлым, словно железо. Как только его коснулись, он с лязгом металла раскрылся и издал свечение. Страницы зашелестели, как крылья ночных летучих мышей, и на них заплясали строки, написанные не чернилами, а кровью магических существ. Аксиом быстро пробежал глазами по строкам, выискивая упоминания о «переходах», «воротах», «свете в груди» и о том, что могло бы укрепить связь Ноктуса и Анаис.

Велмису в руки упал свиток, запечатанный печатью давно забытого ордена. Воск треснул под прикосновением алхимика, и из свитка вырвался пепел, лёгкий запах гари и морской соли; запах, который всегда сопровождал упоминания о драконах. Пепел осыпался на текст, словно распечатывая его, был написан на древнем наречии, наполовину стёртом временем, но Велмис знал этот язык, как собственное имя. Он бормотал себе под нос, переводя, отмечая каждую строчку, которая могла пригодиться. В углу, за тяжёлой лиловой бархатной портьерой, скрывался тайный отсек, место для самых опасных знаний.Там хранились трактаты, запрещённые к прочтению под страхом утраты разума. Велмис не колебался. Достал потрёпанный том с обложкой из тёмного дерева, на которой были вырезаны созвездия, не существующие ни в одном из известных миров. Внутри — зарисовки магических символов, описания ритуалов, способных открыть врата между мирами. Некоторые страницы были пусты, но стоило поднести к ним кристалл –– резонатор, как на них проступали слова, написанные невидимыми чернилами.

Ноктус стоял в стороне у витражного окна, в своей привычной позе.Он наблюдал, как быстро, без суеты они изучают одну книгу за другой, раскладывая находки на каменном столе, сопоставляя легенды и совпадения.

Велмис почти не дышал, когда нашёл то, что искал: короткую строчку в примечании к одному из запрещённых трактатов, упоминание о «нити света», которая связывает двух существ, разделённых мирами. И о том, как эту нить можно использовать, чтобы пройти сквозь границу.

Он замер, перечитывая фразу снова и снова, пока слова не врезались в память намертво. Потом аккуратно собрал нужные страницы, переписал ключевые фрагменты в свой дневник, а оригиналы вернул на место.

Зармина появилась в проёме, будто из сумраков теней, резко, без предупреждения, и даже ветер, который ещё мгновение назад бесновался вокруг Ноктуса, сжался и притих, боясь привлечь её взгляд. Плащ черно –– синего цвета, с гербом созвездий мира, к которому она принадлежала, тяжело ложился на плечи, а в глазах полыхал такой ледяной огонь, что казалось, он способен выжечь саму суть любого возражения. Она шагала вперёд, подошва сапог глухо ударяла по каменному полу.

— Ты сошёл с ума, — вспылила она, повышая голос. Посмотрела на Ноктуса так, будто видела перед собой не брата –– близнеца, а незнакомца, преступившего черту, которую нельзя было переступать ни при каких обстоятельствах.

Ноктус обернулся не сразу. Он будто нарочно растягивал эту паузу, давая ей возможность выговориться. Но в то же время не желал слышать это, поэтому одним движением развернул голову в её сторону, и в его взгляде не было раскаяния, только упрямая, обжигающая решимость.

— Нет, не сошёл, Зармина. Я слышу её, — вышел из себя он.

Зармина рассмеялась, но в этом смехе были только горечь и гнев, острый, как лезвие.

— Ты слышишь эхо собственной привязанности! — она шагнула ближе, и Велмис невольно отодвинулся, пропуская её, будто опасался попасть под удар этой ярости. — Ты готов разрушить равновесие миров, ради чувства, которое может быть просто иллюзией! Ты хоть понимаешь, что будет, если ты откроешь врата? Не просто дверь, а нечто, до сегодняшнего дня нам не известное?

Ноктус сжал кулаки, — Я понимаю цену. И я её заплачу.

— А кто заплатит, если ты не вернёшься? — её голос дрогнул, и на мгновение в нём прорвалась не только злость, но и отчаяние, то самое, которое она так старательно прятала за гневом. Она схватила его за плечо, впиваясь пальцами в ткань плаща, будто хотела встряхнуть, вернуть того брата, которого знала.

— Мы близнецы, Зармина, — тихо и ласкового выдохнул он ей в лицо, глядя прямо в глаза, — Если я исчезну, часть тебя исчезнет вместе со мной. Но если я не пойду за ней, я перестану быть собой. И тогда ты всё равно потеряешь меня.

Зармина отшатнулась, будто он ударил её. Пальцы разжались, и она прижала руку к губам, словно пытаясь не дать обидным словам вырваться наружу.

Ноктус чуть опустил голову, вглядываясь в её лицо, пытаясь прочестьто, что она хотела сказать.

Зармина покачала головой, и по её щеке скользнула слеза, которую она тут же смахнула, будто стыдясь этой слабости.

— Ты всегда был упрямым до безумия, — прошептала она, и в её голосе снова зазвучал гнев, но теперь он был приправлен горечью. — Но если ты сгинешь там в бездне, знай: я найду тебя даже среди пепла. Даже если придётся сжечь этот, тот и другие миры дотла.

С этими словами она резко развернулась и ушла, и её шаги, такие же дерзкие и тяжёлые, как и прежде, постепенно растворились в тишине библиотеки. Только эхо ещё долго гуляло между стеллажей, будто повторяя её угрозу.

Велмис тихо выдохнул, будто только сейчас позволил себе сделать это, и покосился на Ноктуса.

— У неё сердце из стали и льда, — пробормотал он,— Но она любит тебя. По-своему. Когда солнце целует луну, рождается не просто тень ночи и сумрак. Рождается миг, когда свет и тьма перестают быть врагами и становятся двумя сторонами одного дыхания. В час солнечного затмения, когда небо замирает в священном трепете, сама ткань мироздания становится тоньше, и сквозь неё проступает истина: нет света без тьмы, нет дня без сумерек.

Он сделал паузу, и воздух в библиотеке будто сгустился, наполнившись запахом нагретого янтаря и сухой травы.

— Тьма и Сумерки, не дети света и не дети тьмы. Они, дети самого этого мига. Момента, когда солнце и луна встречаются на границе миров, сплетая свои пути. Вы рождены не из плоти, а из этого мгновения. Это та часть затмения, где мир погружается в бархатную тишину, где звёзды становятся громче слов. Зармина — та грань, где тьма уже отступает, но свет ещё не осмелился заявить о себе в полную силу. Она обещание рассвета, шёпот, который звучит раньше, чем первые лучи касаются земли. Вы не просто брат и сестра… вы одно целое, и можно понять её страх, когда один отблеск света пытаются заменить на другую вспышку свечения. Это и есть равновесие, которое так легко нарушить. И так тяжело восстановить.

Ноктус ничего не ответил. Он снова повернулся к витражному окну, где свет ложился неровными полосами, словно трещины между мирами. В груди свет пульсировал, звал, и теперь к этому зову примешивался ещё один отзвук —голос Зармины, её гнев, её страх, её любовь.

И он знал: он должен уйти. Не только ради Анаис. Но и ради того, чтобы однажды вернуться и доказать, что он достоин этой веры, даже если она выражалась в гневе.

Глава 6. Сделка.

Ноктус сидел в оранжерее тёти Лираэллы в полном одиночестве, прикованный к этому месту воспоминаниями. Со дня, как она покинула их мир, здесь ничего не изменилось, и в этом была своя жестокая, щемящая правда. Орхидеи цвели как никогда пышно, словно пытались крикнуть всему миру: «Жизнь не остановилась!». Их лепестки играли всеми оттенками зари, от бледно лилового до глубокого, почти чёрного, фиолетового, как если бы впитали в себя и рассвет, и сумерки, и ту самую тонкую грань между светом и тьмой, на которой балансировал сейчас Ноктус.

Микроклимат оранжереи, созданный магией тёти, удерживал подобие тропиков из мира, откуда пришла Анаис — тёплый, влажный воздух, пахнущий мокрой корой, пряными цветочными нотами с отголоском черного перца. Запах напоминал о ней, и о том мире, откуда он её забрал. И этого сходство запахов было достаточно, чтобы начать сходить с ума. Сад больше не был Ноктусу убежищем, он был ловушкой и пыткой для сердца; каждый вдох пропитался воспоминаниями, каждая тень шептала голосом Анаис, каждый живой цветок был сожалением и отчаянием.

Из под полы плаща Ноктуса осторожно выглянул фаэ Локо. Его большие глаза наполнились тревоги, а острые уши нервно подрагивали, улавливая малейший шорох. Он тоже не успел последовать за Анаис и её Драконом, всё случилось в одно мгновение, слишком быстро, чтобы осознать, слишком внезапно, чтобы успеть что то изменить. Теперь он жался к Ноктусу, рядом с ним чувствовал себя в безопасности.

— Ты уверен, что это единственный путь? —прошептал Локо, оглядываясь на стеклянные стены, будто ожидал, что из за них вот вот выйдет сама Лираэлла и скажет, что всё это дурная шутка. — Отдать частицу души… Люкторам Мрака… Это звучит как приговор, а не как спасение.

Ноктус не ответил. Провёл пальцами по прохладному влажному стеклу, оставляя на нём едва заметные следы, и посмотрел, как в отражении витражей колыхались тяжёлые соцветия. В его груди клубилась тяжесть, густая, смолянистая, сковывающая движения и мысли. Цена за переход по нити света в мир драконов была озвучена и ясна — частица души. Но страшнее самой цены было то, что он не знал, какую именно часть придётся отдать. Будет ли это память? Боль? Воспоминание? Любовь? Или что то ещё, без чего он перестанет быть собой?

— Каким я стану, когда найду Анаис? — почти неслышно проговорил он сам с собой, и этот вопрос царапал изнутри, как острый осколок стекла. — Что останется от меня? Будет ли во мне хоть искра того, кто сидел здесь рядом с тётей, слушал её рассказы о далёких красивых мирах, верил, что магия — это не только сила, но и любовь?

Он уже знал ответ, даже если не хотел его признавать. Магия, сотворённая тётей Лираэллой, связала его с Анаис навсегда, и теперь он не мог дышать без неё. Смысл существования стал однотонным, выцветшим, как старая ткань, из которой вымыли все краски. Ночь и тьма больше не хотели существовать в мире людей, настолько он стал пустым и холодным.

Локо тихо вздохнул и прижался к щеке Ноктуса, словно пытаясь передать ему хоть немного своего тепла. Где то в глубине сада резко звякнул стеклянный колокольчик —тётин оберег, гремящий только при приближении магии. И сейчас он звенел тревожно, предупреждая — на пороге не просто гости, а Хранители тёмного мира.

Ноктус достал из внутреннего кармана свиток — тот самый, испещрённый рунами, которые казались живыми, шевелились и пульсировали в полумраке. Это был договор с Люкторами Мрака, а точнее с самим Верховным Вейнмаром. Ноктус развернул его, и воздух вокруг словно стал тяжелее.

Тени в углах оранжереи сгустились, вытягиваясь в длинные, изогнутые фигуры с перепончатыми крыльями, сотканными из темноты. Они пришли забрать свою плату.

Один из них, самый высокий, с глазами хищного зверя, сделал шаг вперёд. Его крылья были чернее самой ночи, а вены просвечивались багряным светом, голос звучал не снаружи, а внутри головы, как эхо собственных мыслей, только гораздо холоднее.

— Время истекает, — прошептал Вейнмар голосом подземелья, от которого волосы встают дыбом.— Солнечное затмение наступит через три дня. Нить света будет открыта лишь на мгновение. Ты готов заплатить цену?

Ноктус сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль,острая, резкая,помогала оставаться в реальности. Он посмотрел на орхидеи, на капли росы, стекающие по стеклу, на Локо, который гляделс надеждой на него и страхом на гостей…

— Я готов, — произнёс он твёрже, чем он ожидал. — Я пройду по нити света.

Тени закружились вокруг вихрем, и температура в оранжерее резко упала, хотя тёплый микроклимат должен был этого не допустить. Стёкла покрылись инеем, морозный узор заволок все витражы, а руны на свитке вспыхнули тусклым багровым цветом. Орхидеи, что цвели мгновение назад, почернели и облачились в лёд, став стеклянными. Жизнь этого маленького сада, мгновенно оборвалась. Перед Ноктусом возникла нить, тонкая, дрожащая, сотканная из света. Она тянулась сквозь прореху в воздухе, туда, где ждал мир драконов, где была Анаис.

Локо в ужасе отшатнулся, прижимая уши к голове.

— Три дня до солнечного затмения. Три дня, чтобы всё закончилось или только началось, — словно проклиная, жестоко смеясь, голосом из самой преисподней промолвил Хранитель Мрака.

Имя Веймара шептали в проклятых храмах и выцарапывали на жертвенных камнях, оно несло в себе холод бездны. Он не носил короны, но все знали о его величии, его властью над бездной, что стекала с пальцев, словно жидкое багряное вино с привкусом крови и плоти и застывало на полу чёрным льдом.

***

Ритуал перехода разворачивался в главном зале, куда не проникал ни один луч солнца. Стены здесь были выложены чёрным ониксом, испещрены рукописями, которые проступали сами, когда тьма становилась достаточно густой. В центре зала зиял круглый разлом — прореха в самой ткани мира. Сквозь неё сочилась вязкая полутьма, похожая на чернила, смешанные с дымом.

Вокруг разлома встали те, кто должен был стать свидетелями и стражами ритуала.

Хаус Хеймваль, хранил границы. Его плащ сегодня был соткан из пепла священных костров в дни солнечных и лунных затмений. Он был прошит воспоминаниями тех, кто когда-то здесь приносил клятвы.

Магистр Аксиом Веллар держал в руках трактат, страницы которого говорили, будто живые, удерживая реальность от распада.

Алхимик Велмис разливал по серебряным чашечкам эссенции, одну за другой: прозрачную, как слеза; чёрную, как уголь; кроваво красную, золотую пыльцу, пульсирующую малиновую, и во всех жидкостях билось сердце.

Зармина стояла у края круга, её глаза метали молнии.

Царица Солнц возвышалась над остальными, её одеяние, как всегда, сияло, сотканное из рассветных лучей, и этот свет боролся с тьмой, не давая ей поглотить зал целиком.

Фаэ Локо кружил под потолком, его полупрозрачные крылья оставляли за собой следы, похожие на строчки забытых стихов о любви, сложенные влюблёнными в его волшебных краях Фейри.

Ноктус стоял в центре, напротив Вейнмара. Плащ его был распахнут, обнажая сильную грудь, где под кожей пульсировали тонкие сети светящихся линий цветка орхидеи, след магии тёти Лираэллы, что связала его с Анаис проклятьем навсегда.

Люктор сделал шаг вперёд, и пол под его ногами потемнел, будто камень сгорал без пламени.

—Ты призвал меня, чтобы просить путь сквозь миры, — прогремел его голос, — Ты хочешь пройти по нити света туда, где драконы поют песни о любви и творят свои волшебные миры, пройти по нити, что режет лёгкие, как стекло. Но ни один переход не бывает бесплатным. Ты знаешь цену? — переспросил Люктор Мрака.

Ноктус поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах бушевала буря.

— Знаю. Частица души.

Люктор усмехнулся, не ртом, а самой тьмой вокруг него, которая на миг сгустилась в подобие улыбки.

— Не просто частица. Не прядь волос и не капля крови. Ты отдашь ту часть, что делает тебя живым, — прошептал над ухом Ноктуса Вейнмар.

Зармина рванулась вперёд, но Хеймваль мягко удержал её:

— Это его выбор.

Ноктус посмотрел на сестру. В её взгляде читались и гнев, и отчаяние, и любовь, та самая, которую он скоро не сможет почувствовать. Он едва заметно кивнул ей, будто прощаясь без слов.

— Я согласен, — сказал он твёрдо, и голос его прозвучал в зале как удар колокола.

— Тогда начинаем ритуал, — проговорил, Вейнмар.

Царица Солнц подняла руки, и над разломом вспыхнуло призрачное солнце, не для тепла, а чтобы осветить тьму и не дать ей поглотить душу целиком. Эльф закружился быстрее, сплетая из ветра тонкую сеть, которая должна была удержать то, что останется от Ноктуса, чтобы последовать за ним.

Вейнмар протянул руку, и в его ладони вспыхнул чёрный кристалл, он поднёс его к груди Ноктуса, туда, где пульсировали линии магии. Кристалл задрожал, отзываясь на ритм сердца, и засветился рубиновым светом, перетягивая в себя часть души Ноктуса.

Он закрыл глаза, позволив кристаллу взять плату.

Тот вспыхнул багрово –– малиновым светом, и из груди Ноктуса медленно вытянулась тонкая нить, сотканная из плоти. Она переливалась всеми оттенками алого, извиваясь, как живое существо, рассыпалась искрами, сопротивляясь, втягивалась в кристалл.

В тот же миг Ноктус почувствовал, как внутри что то оборвалось. Не физическая боль, а пустота, ровная, гладкая, пугающе спокойная. На долю секунды он забыл, почему ему так важно найти Анаис. Но тут же, усилием воли, снова ухватился за её образ: смех, взгляд, голос. И чувство вернулось.

Вейнмар сжал кристалл в руке, и тот затих, став угольно чёрным, будто впитал в себя целую жизнь.

— Плата будет принята, когда перейдешь — произнёс он, — Переход открыт. Иди.

Перед Ноктусом разверзлась пустота, которая звала его вперёд. Он шагнул… Локо ухватился за плащ…

Зармина закричала имя брата, но звук не успел долететь.

Хеймваль опустил голову, будто принимая тяжесть случившегося.

Аксиом Веллар закрыл трактат, и страницы замерли, став обычными листами бумаги.

Велмис тихо вздохнул, глядя на пустые чашечки.

Царица Солнц опустила руки, и призрачное солнце погасло.

Зал опустел, а прореха в мире медленно затянулась, оставив после себя лишь лёгкий запах гари, соли и тишину, в которой ещё долго слышалось эхо одного имени: Анаис.

***

Зармина стояла на парадном балконе, где ещё совсем недавно стоял её близнец, её кровь, её родная душа. Ветер, тяжёлый, рвал её тёмные волосы, обнажая тонкую линию шеи, будто хотел содрать всякую видимость спокойствия. Она не опиралась на перила, боясь сорваться в бездну. Пальцы сжимали воздух, словно пытались удержать ускользающий силуэт брата, что растворился в мерцании перехода, оставив после себя только эхо.

Она смотрела туда, где небо уже начинало темнеть, хотя до заката оставалось время. Воздух будто сгущался от её боли, и Сумрак наступал раньше положенного, потому что Тьма покинула этот мир, нарушив равновесие между днём и ночью. В этом полумраке Зармине чудилось, будто она слышит отдалённый вой, не звериный, а какой-то древний, полный памяти и гнева, будто сама Луна звала её.