Холодный подиум

Потом спросили Йена.

Он даже не стал делать вид, что собирается быть удобным.

— Он доехал, — сказал Йен, снимая кепку. — Для некоторых новичков и это недоступная роскошь.

Вопросы достались и Джеки.

— Разочарованы результатом?

Она повернула голову, но взгляд снова упёрся в сторону трассы.

— Я всегда разочарован, когда впереди больше чужих спин.

— Давит ли на вас сравнение с вашим напарником?

— На меня сегодня давил задний тормозной контур, — сказала она устало. — Всё остальное пока переживу.

Она двигалась между стойками почти на автомате, но в голове было слишком шумно. Проверяла снова и снова. Разбирала каждую деталь, каждое движение, каждый момент, где могла дать слабину. Где ошиблась. Где могла быть быстрее.

Её задевали не взгляды и не шёпот за спиной.

Она сама знала, где не дотянула.

Это и было её топливом сейчас: не злость на других, а разочарование в себе.

ГЛАВА 13

PADDOCK

Шанхай встретил их влажным воздухом, серым небом и шумом большого города, в котором даже трасса казалась частью механизма, работающего без остановки.

После Австралии команда уже не смотрела на Джеки как на странный эксперимент, но и настоящего доверия ещё не было. Скорее — режим проверки. В Titanium Racing доверие не выдавали вместе с формой. Его приходилось привозить кругами, секторами, очками и отсутствием глупых ошибок.

В Китае машина сначала вела себя лучше.

В квалификации темп был, но цена у него оказалась слишком высокой. Как только Джеки пыталась держать ритм первых двух групп, резина начинала уходить быстрее расчётного окна.

К середине дистанции машина уже не ехала — скользила, будто кто-то подложил под колёса тонкую плёнку масла. Каждый поворот требовал лишней деликатности, каждое торможение — лишней молитвы.

— Джеки, режим управления шинами.

— Они умирают у меня.

— Не спорю. Но вариантов всё равно нет.

Последние круги тянулись унизительно долго.

На финише — двенадцатое место. Без очков.

Пресса отреагировала быстро и предсказуемо:

Ошибка менеджмента?

Новичок не тянет?

Ранний успех переоценили.

Titanium слишком рано поверили в красивую историю.

Судзука была совсем другим разговором.

Ни городская нервозность, ни вязкий Китай. А трасса-легенда, которую уважают даже те, кто терпеть не может признавать чужое величие. Быстрая, техничная, требовательная, из тех, что сразу чувствуют, врёшь ты или нет.

В день гонки пошёл дождь.

Не стена воды, не киношный потоп — хуже. Холодный, скользкий, переменный дождь, от которого трасса становится коварной. Ты вроде бы видишь асфальт, но не знаешь, что именно он собирается сделать с тобой в следующей связке.

Первые круги Джеки держалась. На пятом её понесло.

Всё произошло быстро и глупо: чуть позднее торможение, чуть меньше сцепления, чем ожидала, короткая разгрузка, потерянная задняя ось — и дальше уже гравий, стена и тупой удар, от которого сначала глохнет звук внутри головы, а потом возвращается слишком резко.

— Джеки, ты в порядке? — крикнул Уилл в радио.

Она сидела, сжав зубы так, что заболела челюсть.

— Я в порядке, — прохрипела наконец. — Но машина — нет. Простите, ребята.

Трибуны зааплодировали. Японские зрители умели уважать даже чужой провал, если он прожит честно.

Для неё это был не жест публики, а сход, разбитая машина и ещё один повод для заголовков.

В боксах стояла нехорошая тишина.

И, конечно, её розовые мечты о том, как они с Йеном станут идеальными напарниками, будут дурачиться, помогать друг другу и прикрывать спины, разбились вдребезги после первой же гонки. Вместо беззаботного сближения её ждали проблемы с болидом, с которым никак не удавалось найти общий язык, а напряжённая атмосфера паддока, лишь подливала масла в огонь её неуверенности. С каждым днём стресс нарастал, а вера в собственные силы таяла.

Вечером, когда трасса уже выдохлась после дождя, Джеки шла по служебному коридору и увидела Йена. В последнее время они почти не разговаривали, разве что обменивались необходимыми репликами перед камерами.

Йен не собирался к ней подходить, но почему-то против воли замедлил шаг.

Остановился рядом, слишком близко для обычного, цивилизованного разговора, но не настолько, чтобы это можно было открыто назвать физической угрозой. Просто запер её в поле своего присутствия, встав так, что Джеки пришлось закинуть голову и поднять на него глаза.

— Соберись и отрасти себе яйца, Адамс, — произнёс он тихо. — Ты слишком часто даёшь повод для разговоров о нас.

Джеки медленно подняла на него глаза и сказала самое глупое, что могла сказать в этой ситуации:

— Я вообще-то сам выбрался из машины. Спасибо за беспокойство.

Его губы тронула холодная усмешка.

— И что ты хочешь за это? Аплодисменты? Вылезти из обломков — минимум. Вопрос в другом. Почему вообще пришлось из них вылезать?

Она сжала пальцы в кулак.

— Если ты не заметил, на этой трассе сегодня разбились ещё несколько пилотов. Тебе легко говорить. Ты, наверное, уже забыл, как выглядит большая ошибка.

Лицо изменилось едва заметно, но воздух между ними стал плотнее.

— Ты действительно хочешь говорить со мной о цене ошибки?

Она резко замолчала, чувствуя, как инстинкт самосохранения бьет тревогу. Ещё один шаг — и назад из этого капкана уже не выйти.

Йен наклонился к ней ещё ближе, практически стирая дистанцию и обжигая дыханием лицо. Голос остался ровным, но в нем прорезалась та самая смертоносная, свинцовая твердость:

— Дам тебе один ценный бесплатный совет, пока ты не улетел с трека окончательно. Здесь, в паддоке, никого не интересует, что тебе тяжело. Не интересуют твои сопли и внутренние надломы. Если ты не справляешься с давлением — тебя просто вычеркивают из списков. Формула-1 любит тебя только до тех пор, пока ты быстрый. Довольно простой бизнес.

Он хищно чуть прищурился, ввинчиваясь взглядом в её расширенные зрачки.

— Если ты быстрый — тебе дадут время и простят косяки. Если нет — тебя уберут и заменят следующим мясом. Вот и вся философия этого спорта. Так что застегни свой комбинезон покрепче.

Джеки смотрела на него молча. Возразить было нечем.

— И да, — добавил он, — если продолжишь разбрасываться машинами, как нервный подросток, которому дали слишком дорогую игрушку, я сам первым скажу, что тебя пора снять.

Она сглотнула.

— А если я снова ошибусь?

— Тогда тебя заменят.

Сказано почти без эмоции. Именно поэтому задело глубже всего.

— У тебя есть ещё пара гонок, чтобы перестать выглядеть красивой ошибкой менеджмента. Используй их.

Джеки осталась стоять в пустом коридоре с красным лицом и жжением в горле.

Слёзы пришли только через несколько минут, когда она поняла, что не может проглотить это поражение. Потому что он был прав.

─── ⚙ ───

На следующей пресс-конференции журналисты явно ждали крови.

Диего Саламанка из Iron Storm развалился в кресле, лениво крутил в пальцах крышку от бутылки и выглядел так, будто всё происходящее — затянувшаяся реклама спонсоров. Рядом Ривер де Врис сидел чуть подавшись вперёд, сцепив пальцы в замок. Спокойный, собранный, с тем лицом, которое раздражает журналистов сильнее грубости.

Они были полной противоположностью друг другу. Диего — громкий, эмоциональный, хаотичный. Ривер — сухой, саркастичный, хладнокровный. Именно на этом контрасте держалась их странная химия. Публика обожала их подколы, соцсети разносили интервью за минуты, а Iron Storm второй сезон подряд держались в борьбе за Кубок конструкторов не благодаря шуткам, а благодаря очкам.

Худенький журналист нервно поправил бейджик.

— Ривер… многие считают, что сегодня команда делала ставку на Диего. Вас это устраивает?

Несколько человек в комнате сразу подняли головы.

Диего медленно повернул бутылку в руках, уже понимая, к чему всё идёт. Ривер не изменился в лице. Только коротко посмотрел на журналиста.

— Меня устраивает машина, которая едет быстро. Остальное — работа людей в наушниках.

В зале послышались смешки. Журналист нервно улыбнулся, но всё же продолжил:

— Но вам не кажется, что иногда команда относится к вам немного иначе?

Ривер откинулся назад в кресле. Чуть повернул голову к Диего. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы всем стало неловко. Потом он спокойно сказал:

— Конечно относится. Диего улыбается на фотографиях. Я привожу очки.

В комнате кто-то прыснул со смеху.

Диего хищно улыбнулся, не поднимая взгляда от бутылки.

— Придурок.

Йен сидел в центре, собранный и непроницаемый. Кто-то из журналистов перевёл огонь на него:

— Йен, что вы думаете о выступлениях вашего нового напарника? Австралия — очки, Китай — без очков, сегодня — авария. Для Titanium это повод для тревоги?

Йен переплёл пальцы.

— Тревоги? Это вы о своей? У нас нет оснований хвалить то, что ещё не доказало право на похвалу. И нет оснований раздувать проблему раньше времени. Следующий вопрос.

— Но потенциал вы видите?

— Кто знает.

— Значит ли это, что, если результат не придёт быстро, команда должна принять жёсткое решение? — не отставал журналист.

— Результат быстро приходит только в двух случаях: когда всё слишком легко и когда кто-то врёт в пресс-релизе, — сухо ответил Йен. — Команда не рубит сплеча.

Джеки стояла в трейлере перед экраном. Руки были скрещены на груди, пальцы впивались в локти почти болезненно.

Она всматривалась в экран, ловя каждую интонацию и каждую паузу. И всё равно не могла понять. Он защищал её или просто защищал команду? Может быть, разницы и не было.

Она чуть заметно кивнула самой себе, принимая это как новую отправную точку.

В следующей гонке она заставит их замолчать. Всех, без исключения. И его тоже.

Джеки сидела с инженерами над телеметрией, лезла в настройки, спорила о дифференциале на выходе, задавала вопросы про износ, училась понимать, где машина врёт, а где врёт уже её собственное тело.

Однажды Хью, глядя, как она в рабочей футболке стоит над разобранной частью подвески и спорит с аналитиком о том, почему машина в Японии сорвалась именно там, а не раньше, хмыкнул:

— Тебе кто-нибудь говорил, что это вообще-то не работа пилота?

Она не подняла головы.

— У меня просто больше свободного времени, чем у остальных.

Он покачал головой, но уже без прежнего раздражения.

К концу третьего уик-энда механики больше не смотрели на неё как на модную проблему, спущенную сверху. Своей до конца она не стала — такие вещи не случаются за три недели. Но у неё уже появилось то, что в гараже ценят выше симпатии. Уважение.

Когда пришла первая по-настоящему большая зарплата, Роберт протянул ей бумаги почти с раздражением:

— Ты хотя бы посмотри на сумму.

Джеки стянула перчатки и бросила быстрый взгляд.

— Вычти из долга.

Он прищурился.

— Это твой первый серьёзный гонорар. Нормальные люди в такой момент хотя бы делают вид, что рады.

— Порадуюсь, когда поднимусь на подиум.

Аравийская ночь пахла специями, свежестью бриза и едва уловимым дымом кальяна.

Джидда сияла так, словно вдоль побережья кто-то рассыпал ожерелье из тысячи огней. Стеклянные башни, подсвеченные арки, фонтаны, бьющие в чёрное небо, широкие проспекты, по которым машины скользили, как тени. Восток здесь не был мифом. Он был громким, дорогим, самоуверенным — и оттого почти нереальным.

У входа в фан-зону толпились люди в белых дисдашах, чёрных абайях, командных кепках и футболках. В руках — плакаты, флаги, телефоны, детские рисунки, растяжки с именем Йена, а кое-где уже и с её именем тоже.

В шатре было душно даже под кондиционерами. Когда на сцену поднялись оба пилота Titanium Racing, толпа взорвалась. Йену, как и ожидалось, достался главный удар оваций. Но кричали и Джеки тоже — громко, искренне, много. Это смутило её сильнее, чем она хотела показать.

Журналист с микрофоном улыбнулся:

— Джеки, вы уже попробовали местный кофе с кардамоном?

Она моментально просияла.

— Попробовал. И теперь понимаю, почему здесь гонки ночью. После такого кофе спать — дисциплинарное наказание. Но, если честно, я больше нацелен на ваш кебаб. Уверен, с ним у меня отношения сложатся быстрее.

Толпа рассмеялась. Ведущий повернулся к Йену:

— Йен, а вы что скажете о местной кухне?

Йен даже не попытался изобразить заинтересованность.

— Я сюда не за кухней прилетел. Но, если мой напарник привезёт больше пяти очков, я лично угощу его королевскими финиками.

Толпа ахнула и тут же зашумела от восторга.

Джеки повернулась к нему с наглой улыбкой:

— Тогда мне стоит удвоить усилия. Насколько я знаю, финики очень полезны.

Йен скользнул по ней коротким взглядом, выдавливая из себя подобие улыбки.

Камеры защёлкали быстрее. Живой обмен репликами всегда нравился публике больше подготовленных шуток.

После этого последовал вопрос, который ждали как лёгкий, завершающий:

— Джеки, если бы у вас здесь был один день без гонки, тренировок и камер, что бы вы сделали?

Она уже собиралась ответить чем-то быстрым и удобным, но на секунду замолчала.

И это молчание оказалось интереснее заготовленной шутки.

— Наверное, я бы поехал к Красному морю, — сказала она наконец. — Просто сидел бы у воды и смотрел на волны. Их сносит, ломает, переворачивает, но они всё равно возвращаются. Снова и снова. Наверное, это и есть самая важная памятка для гонщика.

Шатёр притих. Йен повернул голову чуть медленнее, чем обычно. На его лице ничего не изменилось, но во взгляде мелькнуло короткое, почти невольное изумление. Он не ждал от неё этой мысли. Скорее обычной банальности, после которой можно улыбнуться и спуститься со сцены.

Позже они шли через сервисный коридор паддока под выстрелы вспышек и гул голосов. Йен шёл первым, как всегда — быстро. Джеки держалась чуть позади, отвечая коротким взмахом руки фанатам, которых ещё не оттеснила охрана.

Он заговорил только тогда, когда они скрылись от людей и камер.

— Адамс, ты ведь стартуешь из середины? В Джидде первый поворот — мясорубка. Полезешь внутрь — тебя там размажут. Держись снаружи. Пусть другие дерутся за воздух, а потом забери то, что после них останется.

Джеки остановилась на полшага.

— Ты сейчас… совет мне даёшь? Серьёзно? Сам Йен Эшфорд?

Он даже не замедлился.

— Я не привык повторять полезные вещи дважды. Команде не нужен второй разбитый болид. Хочешь — слушай. Не хочешь — лети в стену.

И на этом разговор для него закончился.

Джеки осталась на месте ещё на секунду. Это не было похоже на его обычную язвительность. Это был первый настоящий совет.

И в такие редкие моменты ей ещё сильнее хотелось верить, что под его холодом есть что-то живое. Любовь, как выяснялось, не исчезала только потому, что становилась неудобной. Но теперь рядом с ней всё отчётливее росло другое чувство — профессиональный голод.

И вот его нельзя было путать ни с мечтой, ни с романтической глупостью.

Гонка

Джеки стартовала чисто. Когда впереди началась обычная стартовая возня, она — вопреки инстинкту — не нырнула внутрь. Осталась чуть шире, выждала, переждала чужую жадность и тут же забрала две позиции, пока другие дрались на сантиметрах.

— Хорошее начало, — коротко бросил Уилл по радио. — Так и продолжаем.

Она не ответила. В голове уже стояла слишком личная и глупая мысль.

Он дал совет, и совет работает.

Первые круги шли ровно. Машина не была идеальной, но слушалась. Темп держался. Гонка наконец переставала быть борьбой за выживание и начинала напоминать работу.

На двадцатом круге всё сломалось.

— Уилл, я теряю мощность! — голос Джеки по радио сорвался раньше, чем она успела это скрыть. — Она не тянет. Совсем.

— Видим. Проверяем.

На мостике замолчали на долю секунды. Потом кто-то быстро выругался.

— Джеки, бокс, бокс. Немедленно, — голос Уилла стал слишком рваным. — Давление топлива падает.