Комментарии на книги Α–Ζ Метафизики Аристотеля. Том 1 (кн. А - B)

Комментарий ко второй главе: определение мудрости (982a1–983a11)

Асклепий разбирает аристотелевское определение мудрости через общие предвосхищения (προλήψεις): мудрый знает всё, знает трудное, точен, способен учить, избирает знание ради него самого. Он показывает, что мудрость есть знание о первых причинах и началах, и что она — богословская наука. Центральная тема — различие теоретического и практического ума, а также доказательство того, что мудрость не есть творческая (ποιητική), но познавательная (γνωστική) наука.

982a1 Итак, что мудрость — о некоторых началах и причинах.

Как он сделал в рассуждении о месте (ведь сначала он взял то, что принадлежит месту согласно общему понятию, и так применил к определению места и дал его определение, подобно же и в рассуждении о росте), — так и здесь он сначала говорит то, что принадлежит мудрому и мудрости согласно общему понятию, а затем даёт их определение, соответствующее общим понятиям. Ведь он говорит: мудрее мы называем того, кто обладает большим знанием, чем не обладающий; и снова мудрее называем того, кто знает более трудное, чем знающий более поверхностное; и снова мудрее называем того, кто точнее в познании и кто может учить, чем того, кто не может учить. И это — о мудром. И снова: мудрость есть то, что избираемо ради себя самого и не ради чего-либо другого, — как яства избираемы ради проклятого чрева. Итак, мудрость избираема ради себя самой: ведь [она] — знание божественнейшее, а это избираемо ради самого себя, а не ради другого. И снова: мудрость есть та, что начальствует над всеми знаниями и обладает началами всех и доказывает. Итак, ясно, что мудрее тот, кто имеет в себе знание в собственном смысле, то есть первую философию: ведь он больше познаёт. Ибо тот, кто обладает общим знанием, знает и всё остальное. И снова: он познаёт и более трудное, — я имею в виду яснейшие виды. Ведь как обладающий знанием в собственном смысле, недоказуемым и действующий согласно уму, он, очевидно, постигнет яснейшее; а это для большинства недоступно и трудно по причине слабости. Но [он] и точнее, поскольку и более начальствен; и больше учит, поскольку имеет начала изучаемого, и тот через них может учить: ведь учат те, кто указывает причины о каждом. И снова: в собственном смысле мудрость — это то, что избираемо ради себя самого, [и] первейшее; ведь все остальные [знания] практикуются ради неё, а она — ради себя самой. Как достигшая вершины и сопутствующая уму и благу, — как говорит он: «Благо, к которому всё стремится», — она имеет в себе начала всех знаний, и, как имеющая, доказывает она, воспринимая сущее простыми прозрениями.

982a1 Ὅτι μὲν οὖν ἡ σοφία περί τινας ἀρχὰς καὶ αἰτίας ἐστίν.

Ὥσπερ ἐν τῷ περὶ τοῦ τόπου λόγῳ ἐποίησε (πρότερον γὰρ ἔλαβε τὰ κατὰ τὴν κοινὴν ἔννοιαν τῷ τόπῳ ὑπάρχοντα, καὶ οὕτως ἐφήρμοσε τῷ ὁρισμῷ τοῦ τόπου καὶ ἀποδέδωκε τὸν ὁρισμὸν αὐτοῦ, ὁμοίως δὲ καὶ ἐν τῷ περὶ αὐξήσεως λόγῳ), οὕτως οὖν καὶ ἐνταῦθα πρότερον λέγει τὰ κατὰ τὴν κοινὴν ἔννοιαν ὑπάρχοντα τῷ σοφῷ καὶ τῇ σοφίᾳ, καὶ ὕστερον ἀποδίδωσιν αὐτῶν ὁρισμὸν ταῖς κοιναῖς ἐννοίαις ἁρμόζοντα. φησὶ γὰρ ὅτι ᾧ σοφώτερον λέγομεν τὸν ἔχοντα πλείονα γνῶσιν τοῦ μὴ ἔχοντος, καὶ πάλιν σοφώτερον λέγομεν τὸν γινώσκοντα τὰ δυσχερέστερα τοῦ εἰδότος τὰ ἐπιπολαιότερα, καὶ πάλιν σοφώτερον λέγομεν τὸν ἀκριβέστερον περὶ τὴν γνῶσιν καὶ τὸν δυνάμενον διδάσκειν τοῦ μὴ δυναμένου διδάσκειν. καὶ ταῦτα μὲν περὶ τοῦ σοφοῦ. πάλιν δὲ σοφία ἐστὶν ἡ δι ἑαυτὴν αἱρετὴ οὖσα καὶ μὴ δι ἄλλο τι, ὥσπερ τὰ βρώματα αἱρετά ἐστιν ἕνεκεν γαστρὸς οὐλομένης. ἡ οὖν σοφία δι ἑαυτὴν αἱρετή ἐστιν· γνῶσις γάρ ἐστι θειοτάτη, τοῦτο δὲ δι αὑτὸ αἱρετόν ἐστι καὶ οὐ δι ἄλλο. πάλιν δὲ σοφία ἐστὶν ἡ ἄρχουσα πασῶν τῶν ἐπιστημῶν καὶ ἔχουσα τὰς ἀρχὰς πασῶν καὶ ἀποδεικνύουσα. φανερὸν οὖν ὅτι σοφώτερός ἐστιν ὁ ἔχων τὴν κυρίως ἐπιστήμην, τουτέστι τὴν πρώτην φιλοσοφίαν, ἐν ἑαυτῷ· μᾶλλον γὰρ γινώσκει. ὁ γὰρ ἔχων τὴν καθόλου ἐπιστήμην οὗτος οἶδε καὶ τὰ ἄλλα πάντα. καὶ πάλιν οὗτος καὶ τὰ δυσχερέστερα γινώσκει, φημὶ δὴ τὰ φανότατα εἴδη. ἅτε γὰρ ἔχων τὴν κυρίως ἐπιστήμην τὴν ἀναπόδεικτον καὶ κατὰ νοῦν ἐνεργῶν δῆλον ὅτι τῶν φανοτάτων ἀντιλήψεται· ταῦτα δὲ τοῖς πολλοῖς ἄβατα καὶ χαλεπὰ διὰ τὴν ἀσθένειαν. ἀλλὰ καὶ ἀκριβέστερος, ὅσῳ καὶ ἀρχικώτερος, καὶ μᾶλλον διδάσκει, ἐπειδὴ τὰς ἀρχὰς ἔχει τῶν διδασκομένων, καὶ ἐκεῖνος διὰ τούτων δύναται διδάσκειν· οὗτοι γὰρ διδάσκουσιν οἱ τὰς αἰτίας λέγοντες περὶ ἑκάστου. πάλιν δὲ κυρίως σοφία αὕτη ἐστὶν ἡ δι ἑαυτὴν αἱρετή, ἡ πρωτίστη· πᾶσαι γὰρ αἱ ἄλλαι διὰ ταύτην ἐπιτηδεύονται, αὕτη δὲ δι ἑαυτήν. ἅτε δὴ μέχρι τῆς κορυφῆς ἐλθοῦσα καὶ σύνδρομος οὖσα τοῦ νοῦ καὶ τοῦ ἀγαθοῦ, ὥς φησιν ἐκεῖνος «τἀγαθὸν οὗ πάντα ἐφίεται», ἔχει πασῶν τῶν ἐπιστημῶν τὰς ἀρχὰς ἐν ἑαυτῇ, καὶ ὡς ἔχουσα ἀποδείκνυσιν αὕτη ἁπλαῖς ἐπιβολαῖς τῶν ὄντων ἀντιλαμβανομένη.

982a1

Итак, что мудрость — о некоторых началах.

То, что он говорит, означает следующее: признано, что мудрость есть знание о некоторых началах и причинах, то есть что она есть знающая [наука] о началах и причинах.

982a1 Ὅτι μὲν οὖν ἡ σοφία περί τινας ἀρχάς.

Ὁ λέγει τοιοῦτόν ἐστιν, ὅτι ὡμολόγηται ὅτι ἡ σοφία ἐπιστήμη ἐστὶ περί τινας ἀρχὰς καὶ αἰτίας, τουτέστιν ὅτι ἀρχῶν τε καὶ αἰτιῶν ἐστιν ἐπιστήμων.

982a4 Итак, поскольку мы ищем это знание, нам нужно узнать, о каких началах и причинах мудрость есть знание.

Итак, у Аристотеля во всём есть обычай пользоваться общими и природными предвосхищениями людей как началами для того, что им доказывается, — подтверждая этим и то, что познание и стремление к знанию присущи людям по природе, и то, что начала познания даны нам по природе; ведь это и есть общие понятия. Так он сделал и в «Физической лекции», исследуя место, подобно же и о времени, и почти во всех других вопросах он пользовался этим путём. Это же он делает и теперь: исследуя, о каких началах [есть знание] мудрости, и в чём дело мудрого, и кто вообще мудр, он излагает общие и природные понятия, которые мы имеем о мудрых, чтобы, следуя им, мы согласно искали и принимали, и полагали последующее. Поэтому он говорит: если кто-либо возьмёт предположения, которые мы имеем о мудром, то из этого, пожалуй, станет более ясным. А общее предвосхищение, присущее мудрому и мудрости, таково: оно полагает, как он говорит, и то, что [мудрый] знает всё — в общем и универсально, и то, что он может обо всём судить объемлюще, а не так, как знающий в каждом отдельном знании; ведь знающих так [он] не считает мудрыми, но мастерами в том, о чём они говорят. И хорошо он прибавил «пожалуй»: ведь совершенного знания не имеет никто, кроме одного Бога. Но и того, кто знает излишнее и трудное и нелёгкое для познания, также называют мудрым; а знающих общее и лёгкое мудрыми не называют. Поэтому и ощущение не называют мудростью, и ощущающих, поскольку они ощущают, — не мудрыми: ведь чувственное познание — общее и лёгкое. Ещё говорят, что мудр тот, кто точнее в каждом из мыслимых [предметов] и безошибочен. Но и того, кто более способен учить [о] причинах, то есть кто осуществляет обучение через передачу причин, называют более мудрым, чем тех, кто учит не так.

982a4 Ἐπειδὴ οὖν ταύτην τὴν ἐπιστήμην ζητοῦμεν, δεῖ ἡμᾶς γνῶναι περὶ ποίας ἀρχὰς καὶ αἰτίας ἐστὶν ἡ σοφία ἐπιστήμη.

Ἐν πᾶσιν οὖν ἔθος τῷ Ἀριστοτέλει ταῖς κοιναῖς καὶ φυσικαῖς τῶν ἀνθρώπων προλήψεσιν ἀρχαῖς εἰς τὰ δεικνύμενα πρὸς αὐτοῦ χρῆσθαι, βεβαιοῦντι καὶ διὰ τούτου τὸ εἶναι τὴν γνῶσιν καὶ τὴν τῆς ἐπιστήμης ὄρεξιν κατὰ φύσιν τοῖς ἀνθρώποις, καὶ διὰ τοῦ τὰς τῆς γνώσεως ἀρχὰς φύσει ἡμῖν δεδόσθαι· αὗται γάρ εἰσιν αἱ κοιναὶ ἔννοιαι. οὕτως καὶ ἐν τῇ Φυσικῇ ἀκροάσει πεποίηκε περὶ τοῦ τόπου ζητῶν, ὁμοίως δὲ καὶ περὶ χρόνου, σχεδὸν δὲ καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων πάντων προβλημάτων τῇ ὁδῷ ταύτῃ κέχρηται. τοῦτο οὖν καὶ νῦν ποιεῖ· ζητῶν γὰρ περὶ ποίας ἀρχάς ἐστιν ἡ σοφία, καὶ τί ἔργον τοῦ σοφοῦ καὶ τίς ὁ ὅλως σοφός, τὰς κοινὰς καὶ φυσικὰς ἐννοίας ἃς ἔχομεν περὶ τῶν σοφῶν ἐκτίθεται, ἵνα ταύταις τὰ ἀκόλουθα συμφώνως ζητοῦντες λαμβάνωμέν τε καὶ τιθῶμεν. διό φησιν εἰ δὴ λάβοι τις τὰς ὑπολήψεις ἃς ἔχομεν περὶ τοῦ σοφοῦ, τάχ ἂν ἐκ τούτου φανερὸν γένοιτο μᾶλλον. ἔστι δὲ ἡ κοινὴ πρόληψις τῷ σοφῷ καὶ τῇ σοφίᾳ ὑπάρχουσα· αὕτη τίθησιν, ὥς φησι, τό τε πάντα ἐπίστασθαι κοινῶς καὶ καθόλου καὶ περὶ πάντων δύνασθαι διαλαμβάνειν περιληπτικῶς, καὶ μὴ ὡς ὁ καθ ἑκάστην ἐπιστήμην ἐπιστήμων· τοὺς γὰρ οὕτως εἰδότας οὐ σοφοὺς εἶναι, ἀλλὰ τεχνίτας ἐκείνου περὶ οὗ λέγουσιν. καλῶς δὲ προστέθεικε τὸ «σχεδόν»· τελείαν γὰρ γνῶσιν οὐδεὶς ἔχει εἰ μὴ μόνος ὁ θεός. ἀλλὰ καὶ τὸν περιττὰ καὶ χαλεπὰ καὶ μὴ ῥᾴδια γνωσθῆναι εἰδότα, καὶ τοῦτον σοφόν φασιν· τοὺς γὰρ τὰ κοινὰ καὶ ῥᾴδια εἰδότας οὔ φασι σοφούς. διὸ οὐδὲ τὴν αἴσθησιν σοφίαν λέγουσιν, οὐδὲ σοφοὺς τοὺς αἰσθανομένους καθὸ αἰσθάνονται· κοινὴ γὰρ καὶ ῥᾳδία ἡ αἰσθητικὴ γνῶσις. ἔτι τὸν ἀκριβέστερον περὶ ἕκαστον τῶν νοουμένων καὶ ἀναμάρτητον σοφὸν εἶναι λέγουσιν. ἀλλὰ καὶ τὸν διδασκαλικώτερον τῶν αἰτιῶν, τουτέστι τὸν τὴν διδασκαλίαν διὰ τῆς τῶν αἰτιῶν παραδόσεως ποιούμενον, μᾶλλον σοφὸν λέγουσι τῶν μὴ οὕτως διδασκόντων.

982a14 И из наук.

Изложив то, что принадлежит мудрости согласно общему понятию, он говорит так: и из наук мудростью называют эту — ту, что преследует и избирает [знание] ради самого познания сообразно знанию, а не ради какого-либо результата. И ясно, что мудрыми [называют] тех, кто обладает таким знанием, и [что] более начальственное [знание] есть мудрость в большей мере, чем служебное. Ведь мудрому не должно быть приказываемо, но [должно] приказывать, как обладающему началами, и не ему повиноваться другому, но ему — менее мудрый. Так что если мы имеем такие и столькие предположения о мудрости и мудрых, нужно постараться всё это согласовать с мудрым. Итак, из этого [положение] «знать всё» необходимо должно принадлежать тому, кто наиболее обладает общим знанием: ведь наиболее общо и универсально знает обо всём тот, кто знает первые начала, как он говорит: «знание сущего, поскольку оно сущее». Ибо не тот, кто знает начала чего-либо [одного], имеет некое всеобщее знание всего. Поэтому он говорит: ведь этот знает всё подлежащее.

982a14 Καὶ τῶν ἐπιστημῶν δέ.

Εἰρηκὼς τὰ κατὰ τὴν κοινὴν ἔννοιαν ὑπάρχοντα τῇ σοφίᾳ φησὶν οὕτως· καὶ τῶν ἐπιστημῶν δὲ σοφίαν ταύτην λέγουσι, τὴν αὐτῆς τῆς γνώσεως τῶν κατὰ τὴν ἐπιστήμην ἕνεκεν μετιοῦσαν αὐτὰ καὶ αἱρουμένην, ἀλλὰ μὴ διά τινα ἀποβαίνοντα· καὶ σοφοὺς οὖν δῆλον ὅτι τοὺς τὴν τοιαύτην ἐπιστήμην ἔχοντας καὶ τὴν ἀρχικωτέραν τῆς ὑπηρετούσης μᾶλλον σοφίαν· οὐ γὰρ δεῖ ἐπιτάττεσθαι τὸν σοφόν, ἀλλ ἐπιτάττειν, ὡς ἔχοντα τὰς ἀρχάς, καὶ οὐ τοῦτον ἑτέρῳ πείθεσθαι ἀλλὰ τούτῳ τὸν ἧττον σοφόν. ὥστε εἰ τοιαύτας ἔχομεν ὑπονοίας καὶ τοσαύτας περὶ τῆς σοφίας καὶ τῶν σοφῶν, πειρατέον ταῦτα πάντα ἁρμόσαι τῷ σοφῷ. τούτων οὖν τὸ μὲν πάντα ἐπίστασθαι τῷ μάλιστα ἔχοντι τὴν καθόλου ἐπιστήμην ἀναγκαῖον ὑπάρχειν· καθόλου τε γὰρ μάλιστα καὶ κοινῶς περὶ πάντων ἐπίσταται ὁ τὰς πρώτας ἀρχὰς εἰδώς, ὥς φησιν «γνῶσις τῶν ὄντων ᾗ ὄντα εἰσίν». οὐ γὰρ ὁ τὰς τινὸς ἀρχὰς εἰδὼς καθολικήν τινα γνῶσιν πάντων ἔχει. διό φησιν οὗτος γὰρ οἶδε πάντα τὰ ὑποκείμενα.

982a23

А пожалуй, и труднее всего это познавать людям.

То есть яснейшие виды, которые суть общее, поскольку [люди] живут сообразно ощущению. А это далеко от ощущений. Слова же «людям» он прибавил для противопоставления природе: ведь по природе то [общее] более познаваемо, чем чувственное. И снова: первые из наук точнее тех, что под ними, — [точнее] друг друга, как он говорит в «Аналитике», поскольку они доказывают их начала. Поэтому геометрия точнее оптики, и арифметика — музыки: ведь [науки], исходящие из меньшего числа начал, точнее. Поэтому арифметика точнее геометрии: ведь она пользуется числами, исследуя треугольник и квадрат, пользуется и величинами. Поэтому знание знаний, первую мудрость, мы называем точнейшей из всех, поскольку она и имеет в себе начала всех, как мы сказали, и [имеет] меньше начал: ведь она имеет одно начало — начало всего. Поэтому и далее он говорит: «Не благо — многовластие». Но и более всех способна учить, как имеющая начала всех: ведь те больше учат, кто указывает причины о каждом. Но и «знать» и «ведать» более всего [свойственно] им ради самих мыслимых и изучаемых [предметов], а не ради чего-либо иного, — наиболее через познание причин и начал. Ведь тот, кто избирает такое ведение, [как] благо ради себя самого, такой изберёт знание в наибольшей мере. Ибо такова первая [философия]: ведь наиболее познаваемы первые [начала] и причины: из них и остальное познаётся, а не они — через подлежащее. «Ведь тогда мы полагаем, что знаем каждое, — как он сам говорит в Физике, — когда узнаём начала и причины чего-либо».

982a23 Σχεδὸν δὲ καὶ χαλεπώτατα ταῦτα γνωρίζειν τοῖς ἀνθρώποις.

Τουτέστι τὰ φανότατα εἴδη, ἅ ἐστι τὰ καθόλου, ἐπειδὴ κατ αἴσθησιν ζῶσι. πόρρω δὲ ταῦτα τῶν αἰσθήσεων. τὸ δὲ «τοῖς ἀνθρώποις» προστέθεικε πρὸς ἀντιδιαστολὴν τῆς φύσεως· τῇ φύσει γὰρ ἐκεῖνα τῶν αἰσθητῶν γνωριμώτερα. πάλιν δὲ αἱ πρῶται τῶν ἐπιστημῶν ἀκριβέστεραί εἰσι τῶν ὑπ αὐτάς, τῶν ὑπ ἀλλήλων, ὥς φησιν ἐν τῇ Ἀποδεικτικῇ, ἐπειδὴ τὰς ἀρχὰς αὐτῶν ἀποδεικνύουσιν. διὸ ἀκριβεστέρα γεωμετρία ὀπτικῆς καὶ ἀριθμητικὴ μουσικῆς· αἱ γὰρ ἐξ ἐλαττόνων ἀρχῶν ὁρμώμεναι ἀκριβέστεραί εἰσι. διὸ ἀκριβεστέρα ἐστὶν ἀριθμητικὴ γεωμετρίας· κέχρηται γὰρ τοῖς ἀριθμοῖς ζητοῦσα τρίγωνον καὶ τετράγωνον, κέχρηται δὲ καὶ μεγέθεσι. διὸ τὴν ἐπιστήμην τῶν ἐπιστημῶν, τὴν πρώτην σοφίαν, ἀκριβεστέραν πασῶν λέγομεν, ἐπεὶ καὶ πασῶν ἔχει τὰς ἀρχὰς ἐν ἑαυτῇ, ὡς εἰρήκαμεν, καὶ ἐλάττονας ἀρχάς· μίαν γὰρ ἔχει ἀρχὴν τὴν τῶν πάντων. διὸ καὶ προϊών φησιν· «οὐκ ἀγαθὸν πολυκοιρανίη». ἀλλὰ μὴν καὶ διδασκαλικωτέρα ἐστὶ πασῶν, ὡς ἔχουσα πασῶν τὰς ἀρχάς· οὗτοι γὰρ μᾶλλον διδάσκουσιν οἱ τὰς αἰτίας περὶ ἑκάστου λέγοντες. ἀλλὰ καὶ τὸ εἰδέναι τε καὶ τὸ ἐπίστασθαι αὐτῶν μάλιστα χάριν τῶν νοουμένων τε καὶ διδασκομένων καὶ μὴ ἄλλου τινὸς τῇ τῶν αἰτιῶν καὶ ἀρχῶν γνώσει μάλιστα ὑπάρχει. ὁ γὰρ τὸ ἐπίστασθαι τὸ τοιοῦτον αἱρούμενος, τὸ δι ἑαυτὸ ἀγαθόν, ὁ τοιοῦτος τὴν μάλιστα ἐπιστήμην αἱρήσεται. τοιαύτη γάρ ἐστιν ἡ πρώτη· μάλιστα γάρ ἐστιν ἐπιστητὰ τὰ πρῶτα καὶ τὰ αἴτια· ἐκ τούτων γὰρ καὶ τὰ ἄλλα γνωρίζονται, ἀλλ οὐ ταῦτα διὰ τῶν ὑποκειμένων. «τότε γὰρ οἰόμεθα εἰδέναι ἕκαστον», ὡς αὐτός φησιν ἐν τῇ Φυσικῇ, «ὅταν τὰς ἀρχὰς καὶ τὰ αἴτιά τινος μάθωμεν».

982b4

Итак, наиболее начальственное из знаний и более начальственное, чем служебное, — [то], которое познаёт, ради чего должно делать каждое [дело]; а это есть благо каждого.

Ведь во всём более начальственно то, которое познаёт, ради чего нужно делать каждое из происходящего, [чем] то, которое делает их и служит, — как ясно в зодчестве. Вообще же высшее в природе всей знает эта — мудрость: ведь другие [знания] — о частном, а она — обо всём. Итак, сказав «познающее, ради чего должно делать», он разъяснил, сказав «а это есть благо». Таково же целевое начало, как он сказал в «Этике», начиная: «Всякое искусство и всякий метод, подобно же действие и выбор, по-видимому, стремятся к некоторому благу». Таково же и начало всего сущего: ведь всё ради того существует и происходит из природно происходящего, и к тому склоняется по врождённому стремлению, [присущему] им, как [всё] останавливается на таком благе. Так что знание такого блага было бы наиболее начальственным. Желая же показать, каким образом первое начало есть начало для сущего — что [оно есть начало] как цель, — и что знание такого начала более зодческое, чем [знание] того, что делает ради того, он сказал: «и более начальственное, чем служебное, — [то], которое познаёт, ради чего должно делать каждое». А рассуждение таково: если во всех искусствах и знаниях более начальственным и более зодческим, чем то, которое делает что-либо, [является] то, которое знает, ради чего и цель, — то и [знание], ведающее цель всего и то, ради чего всё существует и происходит, было бы наиболее начальственным и первым. А таково есть мудрость, созерцающая первую причину: ведь сущее, стремится к самому главному из благ. Затем он обобщает сказанное, показывая из всего, что за такими мудрыми следует мудрость, будучи созерцательной [наукой] о первых началах и причинах: ведь благо и то, ради чего всё существует и происходит. Предлежащее знание есть созерцательное, [и] оно — о причинах: ведь таково [начало] как цель; и должно ему быть созерцательным о первых началах и причинах, поскольку и благо есть одна из причин — целевых, [и] его-то и открывает мудрость.

982b4 Ἀρχικωτάτη οὖν τῶν ἐπιστημῶν καὶ μᾶλλον ἀρχικὴ τῆς ὑπηρετούσης ἡ γνωρίζουσα, τίνος ἕνεκέν ἐστι πρακτέον ἕκαστον· τοῦτο δ ἐστὶ τὸ ἀγαθὸν ἑκάστου.

Ἀρχικωτέρα γὰρ ἐν πᾶσιν ἡ γνωρίζουσα, τίνος χάριν ἕκαστον δεῖ ποιεῖν τῶν γινομένων, τῆς ποιούσης αὐτὰ καὶ ὑπηρετούσης, ὡς δῆλον ἐπὶ τῆς ἀρχιτεκτονικῆς. ὅλως δὲ τὸ ἄριστον ἐν τῇ φύσει πάσῃ αὕτη ἐπίσταται ἡ σοφία· αἱ μὲν γὰρ ἄλλαι ἐπὶ τῶν κατὰ μέρος, αὕτη δὲ ἐπὶ πάντων. εἰπὼν οὖν «ἡ γνωρίζουσα τίνος ἕνεκεν πρακτέον», ἐδήλωσεν εἰπὼν «τοῦτο δέ ἐστι τὸ ἀγαθόν». τοιοῦτον δὲ τὸ τελικὸν αἴτιον, ὡς εἶπεν ἐν τοῖς Ἠθικοῖς ἀρχόμενος· «πᾶσα τέχνη καὶ πᾶσα μέθοδος, ὁμοίως δὲ πρᾶξίς τε καὶ προαίρεσις ἀγαθοῦ τινος ἐφίεσθαι δοκεῖ». τοιοῦτον δὲ καὶ τὸ τῶν ὄντων ἁπάντων αἴτιον· ἅπαντα γὰρ ἐκείνου χάριν ἔστι τε καὶ γίνεται τὰ φύσει γινόμενα, καὶ πρὸς ἐκεῖνο νένευκε κατὰ τὴν σύμφυτον ὄρεξιν αὐτοῖς, ὡς ἐπὶ τοῦ τοιούτου ἀγαθοῦ μένῃ. ὥστε ἡ τοῦ τοιούτου ἀγαθοῦ γνωστικὴ ἀρχικωτάτη ἂν εἴη. βουληθεὶς δὲ δηλῶσαι πῶς τὸ πρῶτον αἴτιον τοῖς οὖσιν αἴτιον, ὅτι ὡς τέλος, καὶ ὅτι ἡ τοῦ τοιούτου αἰτίου γνωστικὴ ἀρχιτεκτονικωτέρα τῶν ποιουσῶν τὰ ἐκείνου χάριν, εἶπε τὸ «καὶ μᾶλλον ἀρχικὴ τῆς ὑπηρετούσης ἡ γνωρίζουσα τίνος ἕνεκεν πρακτέον ἕκαστον». ἡ δὲ ἐπιχείρησις τοιαύτη ἐστίν· εἰ ἐν πάσαις τέχναις καὶ ἐπιστήμαις ἀρχικωτέρα τε καὶ ἀρχιτεκτονικωτέρα τῆς ποιούσης τι ἡ γινώσκουσα τὸ οὗ χάριν καὶ τὸ τέλος, καὶ ἡ τὸ πάντων τέλος καὶ οὗ χάριν τὰ πάντα ἔστι τε καὶ γίνεται εἰδυῖα ἀρχικωτάτη ἂν εἴη καὶ πρώτη· τοιαύτη δέ ἐστιν ἡ σοφία ἡ τοῦ πρώτου αἰτίου θεωρητική· τὰ γὰρ ὄντα τοῦ κυριωτάτου τῶν ἀγαθῶν ἐφίεται. εἶτα συγκεφαλαιοῦται τὰ εἰρημένα, δεικνὺς ἐξ ἁπάντων, ὅτι τοῖς τοιούτοις σοφοῖς ἕπεται ἡ σοφία, οὖσα τῶν πρώτων ἀρχῶν τε καὶ αἰτιῶν θεωρητική· τὸ γὰρ ἀγαθὸν καὶ τὸ οὗ ἕνεκα ἔστι καὶ γίνεται πάντα. ἔστιν ἡ προκειμένη ἐπιστήμη θεωρητική, τῶν αἰτίων ἐστίν· τοιοῦτον γὰρ τὸ ὡς τέλος αἴτιον· δεῖ γὰρ αὐτὴν τῶν πρώτων ἀρχῶν καὶ αἰτίων εἶναι θεωρητικήν, ἐπειδὴ καὶ τὸ ἀγαθὸν τῶν αἰτίων ἐστί τῶν τελικῶν, οὕτινός ἐστιν εὑρετικὴ ἡ σοφία.

[982b11] О том, что мудрость не творческая

982b11 982b11

А что она не творческая — ясно и из первых философствовавших.

Что, говорит он, мудрость не есть творческая науканаука о сущем, но познавательная, — ясно и из первых философствовавших: ведь из-за удивления люди и теперь, и сначала начали философствовать. Сначала они удивлялись ближайшим из трудностей, например, почему море не прибывает, когда столько рек в него впадает; затем, мало-помалу подвигаясь вперёд, они стали затрудняться и относительно большего, например, относительно луны — по какой причине она затмевается и растёт, подобно же и солнце — почему иногда затмевается, и почему иногда лето, иногда зима, иногда дождь, иногда нет, почему иногда восходят эти звёзды и иногда заходят, а другие никогда не заходят, — и относительно возникновения целого: как возник мир, из чего, и имел ли он временное начало, — и относительно души. А кто затрудняется и удивляется, удивляется как незнающий. Поэтому и Платон об Алкивиаде говорит: «Я думаю, ты удивляешься». Поэтому и Ириду поэт назвал дочерью Тавманта. А философ как-то и любитель мифов — или потому, что он пользуется мифами, чтобы его мудрость не была очевидна для случайных людейлюдей, как делали пифагорейцы, или потому, что любитель мифов раскрывается, поскольку душа имеет в себе основания всего. Итак, из философии изгоняется искусство, и обнаруживается искра, и таковой становится любителем мифов, так что и обладающий общим достоин похвалы: так ведь и Платон назвал философию. А любитель мифов, останавливающийся на единичном, не похвален, потому что единичное беспредельно. Ведь миф философа слагается из чудес. Так что, если он философствовал ради этого — ради избегания незнания, — ясно, что он стремился к знанию ради ведения, а не ради иного использования; так что ведение избираемо ради себя самого, а не ради другого. Поэтому философия — познавательная, а не творческая. Ведь первые философствовавшие и нынешние пришли к исследованию из-за удивления каждому из явлений — как оно есть. А удивление бывает у незнающих. Итак, из-за незнания они удивлялись, а из-за удивления пришли к философствованию; следовательно, из-за незнания пришли к философствованию. То, что должно было прекратить их незнание, ради того они пришли к философствованию; а прекратить их незнание должно было знание, а не действие; следовательно, ради знания, а не действия пришли они к философствованию. Ведь если они пришли к исследованию из-за незнания, ясно, что по стремлению к знанию: ведь незнанию исцеление — не творчество, а знание. Он говорит, что сначала они пришли к исследованию и философствованию оо ближайшем и подручном, удивившись ему из-за незнания и странности, — например, если случится, почему янтарь притягивает мякину, или Гераклов камень — железо, или что такое радуга, или вообще сгущение облаков, или гром — откуда, или о молниях — как они возникают. Затем, понемногу подвигаясь, они пришли и к тому, чтобы недоумевать и удивляться относительно большего и поэтому философствовать. Страданиями луны он назвал её затмения, возрастания и убывания, подобно же и солнца — затмения, восходы и заходы. А недоумевать и удивляться бываетбывает из-за предположения незнания. Он прибавляет, что и философ как-то любитель мифов: ведь он усердно изучает то, что из-за незнания удивительно; ибо мифы слагаются из удивительного и парадоксального. А те, кто из-за удивления чему-либо усердно изучают, — философы. Следует знать, что как о душе, скажем, он сказал, что нужно брать её свойства и применять ихих, и так давать определение, — так он сделал и с философией: ведь философ есть тот, кто любит ясное, то есть мудрость. Итак, от единого начала всего зависит всё просто сущее — земное, воздушное, небесное, водное.

982b11 Ὅτι δὲ οὐ ποιητική, δῆλον καὶ ἐκ τῶν πρώτων φιλοσοφησάντων.

Ὅτι, φησίν, ἡ σοφία οὐκ ἔστι ποιητικὴ τῶν ὄντων, ἀλλὰ γνωστική, φανερόν ἐστι καὶ ἐκ τῶν πρώτων φιλοσοφησάντων· διὰ γὰρ τὸ θαυμάζειν οἱ ἄνθρωποι καὶ νῦν καὶ τὸ πρῶτον ἤρξαντο φιλοσοφεῖν. ἐξ ἀρχῆς μὲν τὰ πρόχειρα τῶν ἀπόρων θαυμάσαντες, οἷον διὰ τί μὴ αὔξεται ἡ θάλασσα τοσούτων ποταμῶν εἰσερχομένων εἰς αὐτήν, εἶτα κατὰ μικρὸν προερχόμενοι καὶ περὶ τῶν μειζόνων διαπορήσαντες, οἷον περὶ τῆς σελήνης δι ἣν αἰτίαν ἐκλείπει καὶ αὔξει, ὁμοίως δὲ καὶ ὁ ἥλιος διὰ τί ἔστιν ὅτε ἐκλείπει, καὶ διὰ τί ποτὲ μὲν θέρος ποτὲ δὲ χειμών, ποτὲ δὲ ὄμβρος, ποτὲ δὲ οὔ, ποτὲ ἀνατέλλουσι τάδε τὰ ἄστρα καὶ ποτὲ δύνουσιν, ἄλλα δὲ οὐδέποτε δύουσιν, καὶ περὶ τὴν τοῦ παντὸς γένεσιν, πῶς ἐγένετο ὁ κόσμος ἐκ τίνος, καὶ εἰ ἔσχεν ἀρχὴν χρονικήν, καὶ περὶ ψυχῆς. ὁ δὲ ἀπορῶν καὶ θαυμάζων ὡς ἀγνοῶν θαυμάζει. διὸ καὶ ὁ Πλάτων περὶ τοῦ Ἀλκιβιάδου φησίν· «οἶμαί σε θαυμάζειν». διὸ καὶ τὴν Ἶριν ὁ ποιητὴς Θαύμαντος θυγατέρα εἶπε. φιλόμυθος δὲ ὁ φιλόσοφός πώς ἐστιν, ἢ ὅτι κέχρηται μύθοις διὰ τὸ μὴ πρόδηλον τοῖς τυχοῦσι ποιῆσαι τὴν ἑαυτοῦ σοφίαν, ὥσπερ ἐποίουν

οἱ Πυθαγόρειοι, ἢ ὅτι τὸ φιλόμυθον ἀνακαλύπτεται, ἐπεὶ ἔχει τοὺς λόγους πάντων ἐν ἑαυτῇ ἡ ψυχή. ἐκ τῆς φιλοσοφίας οὖν ἐκδιώκεται ἡ τέχνη καὶ ἀναφαίνεται ὁ σπινθὴρ καὶ ὁ τοιοῦτος φιλόμυθος, ὥστε καὶ ὁ τὸ καθόλου ἔχων ἐπαίνου ἄξιος· οὕτως γὰρ καὶ ὁ Πλάτων τὴν φιλοσοφίαν ἐκάλεσεν. ὁ δὲ φιλόμυθος ὁ ἐπὶ τῶν καθ ἕκαστα οὐκ ἐπαινετός, διότι ἄπειρα ὑπάρχουσιν. ὁ γὰρ μῦθος σύγκειται ἐκ θαυμάτων ὁ τοῦ φιλοσόφου. ὥστε εἰ διὰ τοῦτο ἐφιλοσόφησε, διὰ τὸ φεύγειν τὴν ἄγνοιαν, φανερὸν ὅτι διὰ τὸ εἰδέναι ἐδίωκε τὸ ἐπίστασθαι καὶ οὐ δι ἄλλην χρῆσιν· ὥστε δι ἑαυτὸ αἱρετήν ἐστι τὸ ἐπίστασθαι καὶ οὐ δι ἄλλο. διότι ἡ φιλοσοφία γνωστική ἐστιν, οὐ ποιητική. ἦλθον γὰρ οἱ πρῶτοι φιλοσοφήσαντες εἰς ζήτησιν καὶ οἱ νῦν διὰ τὸ θαυμάσαι ἕκαστον αὐτῶν, πῶς ἔχει. τὸ δὲ θαυμάζειν ἀγνοούντων. οὐκοῦν διὰ μὲν τὸ ἀγνοεῖν ἐθαύμαζον, διὰ δὲ τὸ θαυμάζειν ἐπὶ τὸ φιλοσοφεῖν ἦλθον· διὰ τὸ ἀγνοεῖν ἄρα ἦλθον ἐπὶ τὸ φιλοσοφεῖν. ὃ δὴ ἔμελλε τῆς ἀγνοίας παύσειν αὐτούς, τούτου χάριν ἦλθον ἐπὶ τὸ φιλοσοφεῖν· γνῶσις δὲ ἔμελλεν, ἀλλ οὐ πρᾶξις, τῆς ἀγνωσίας παύσειν αὐτούς· γνώσεως ἄρα ἀλλ οὐ πράξεως χάριν ἦλθον ἐπὶ τὸ φιλοσοφεῖν. εἰ γὰρ δι ἄγνοιαν ἦλθον ἐπὶ ζήτησιν αὐτῶν, φανερὸν ὡς γνώσεως ἐφέσει· τῆς γὰρ ἀγνοίας οὐχ ἡ ποίησις, ἀλλ ἡ γνῶσις ἴασις. λέγει δὲ ὅτι τὴν μὲν ἀρχὴν ἦλθον ἐπὶ τὸ ζητεῖν τε καὶ φιλοσοφεῖν τὰ πρόχειρα καὶ ἐν ποσὶ διὰ τὴν ἀγνωσίαν τε καὶ ἀτοπίαν θαυμάσαντες αὐτά, οἷον, εἰ οὕτως τύχοι, διὰ τί τὸ ἤλεκτρον ἕλκει τὰ ἀχυρώδη, ἢ ἡ Ἡρακλεία λίθος τὸν σίδηρον, ἢ τί ἐστιν ἶρις, ἢ ὅλως τὴν τῶν νεφῶν σύστασιν, ἢ τὴν βροντήν, πόθεν, ἢ περὶ τῶν ἀστραπῶν, πῶς γίνονται. εἶτα κατ ὀλίγον προϊόντες ἦλθον καὶ ἐπὶ τὸ περὶ τῶν μειζόνων διαπορεῖν τε καὶ θαυμάζειν καὶ διὰ τοῦτο φιλοσοφεῖν. σελήνης δὲ παθήματα εἶπε τάς τε ἐκλείψεις αὐτῆς καὶ τὰς αὐξήσεις καὶ μειώσεις, ὁμοίως δὲ καὶ ἡλίου τάς τε ἐκλείψεις καὶ τὰς ἀνατολὰς καὶ τὰς δύσεις. τὸ δὲ ἀπορεῖν τε καὶ θαυμάζειν δι ὑπόληψιν ἀγνοίας γίνεται. προστίθησι δ ὅτι καὶ ὁ φιλόσοφος φιλόμυθός πως· ταῦτα γὰρ σπουδάζει μανθάνειν, ἅ ἐστι δι ἄγνοιαν θαυμάσια· ἐκ γὰρ θαυμασίων τε καὶ παραδόξων οἱ μῦθοι σύγκεινται. οἱ δὲ διὰ τὸ θαυμάζειν τινὰ σπουδάζοντες μανθάνειν φιλόσοφοι. ἰστέον δὲ ὅτι ὥσπερ ἐπὶ τῆς ψυχῆς, φέρε εἰπεῖν, εἶπεν, ὅτι δεῖ λαμβάνειν τὰ συμβεβηκότα καὶ ἐφαρμόζειν καὶ οὕτως ἀποδιδόναι τὸν ὅρον, οὕτω καὶ ἐπὶ τῆς φιλοσοφίας ἐποίησεν· φιλόσοφος γάρ ἐστιν ὁ φιλῶν τὸ σαφές, ὅ ἐστι τὴν σοφίαν. ἤρτηνται οὖν τῆς μιᾶς πάντων ἀρχῆς πάντα ἁπλῶς ὄντα, πεζά, ἀέρια, οὐράνια, ἔνυδρα.