
Полная версия:
Седьмой этаж слушает

Седьмой этаж слушает
Глава 1
Софья Михайловна просит оставить скрипку открытой.
Я уже убираю смычок, ослабив волос. Приходится снова положить его на бархат. На крышке футляра торчит угол моего расписания: понедельник, специальность, шестнадцать ноль-ноль. Всё пока на месте — мостик в кармашке, канифоль в треснувшей коробочке, две карандашные галочки у трудного перехода. Только преподавательница не открывает ноты.
— Мы договаривались на первое марта, Нина.
— Я думала, вы её просто посмотрите.
— Посмотрит мастер. Я уже посмотрела.
Она присаживается рядом, забирает у меня тряпочку и проводит ею по нижней деке. Там под лаком темнеет школьный номер. Я научилась ставить четвёртый палец раньше, чем запомнила его, а теперь могу узнать эту скрипку со спины среди двадцати одинаковых.
— У вас кивнула шейка. Я тебе показывала в феврале. До обслуживания заниматься на ней дома нельзя.
— Но я же играю нормально.
Софья Михайловна поднимает глаза. Я знаю этот взгляд: он бывает, когда я называю нормально сыгранным место, которое один раз получилось со второго захода.
— Сегодня ты трижды подстраивалась. Проблема не в твоём слухе.
— Тогда дайте другую.
Слова выходят быстрее, чем я успеваю придумать вежливое начало. Софья Михайловна встаёт, открывает высокий шкаф за пианино. На полках лежат три футляра. Я смотрю на них с такой надеждой, что она даже не сразу продолжает.
— Половинка, три четверти и инструмент Кирилла. Он забирает его после хора. Полноразмерной запасной сейчас нет. Можно приходить по вторникам к половине пятого, до его урока. Я поговорила с мамой.
— Полчаса?
— Сорок минут.
Сорок минут вместо двух часов дома. Пока разыграешься, пока доберёшься до концерта, уже придёт Кирилл со своей матерью и будет стоять в двери. Я вижу это заранее, как вижу в нотах приближающийся пассаж: ещё ничего не случилось, а правая рука уже тяжелеет.
— И долго так?
— Зорин забирает инструменты в пятницу. Попросим сделать твою раньше. Но срок за него я обещать не могу.
На подоконнике лежит распечатка с гербом областного училища. Когда Софья Михайловна снимает очки, я переворачиваю лист. Оркестровые струнные инструменты. Требования. Крупная форма, этюды, гаммы, пьеса. Всё то, что мы играем и что будет слушать другой человек, не знающий, сколько раз я возвращалась из школы в темноте, с пустым животом, лишь бы успеть на лишний урок.
— Это вам?
— Нам с тобой. Положи в папку.
— А как мы будем?
Она придерживает открытую дверь шкафа, будто тоже ещё не решила, закрывать её или нет.
— Будем искать. Пока — работа с текстом, слух, ритм. И короткие занятия здесь. Завтра после сольфеджио подойди ко мне.
Мне хочется сказать, что искать нужно было раньше. В феврале, когда она впервые показала отцу шейку. В январе. До того, как я рассказала в общеобразовательной школе, куда собираюсь после девятого. Но в феврале я сама попросила оставить скрипку до академического концерта, и отец при этом стоял рядом. А потом было ещё одно выступление, последнее перед ремонтом, и я очень хотела участвовать.
Я снимаю свой мостик. Он складывается в ладони, маленький, лёгкий, совершенно бесполезный без скрипки.
Внизу Рита ждёт у батареи. Она расстелила на коленях нотную тетрадь и карандашом чертит тактовые черты. На одной ноге кроссовок, на другой только носок — второй кроссовок сушится, прислонённый к трубе.
— Ты сегодня быстро, — говорит она. — Поможешь диктант разобрать?
Я показываю пустые руки.
— Забрали.
Она поднимает голову.
— Насовсем?
— На обслуживание. Срок неизвестен.
Рита освобождает мне половину скамьи, собирая тетради в кучу. Мы учимся вместе семь лет, и раньше я никогда не завидовала тому, что у неё дома пианино. Оно старое, с тугой педалью, по вечерам через стену стучат. Его нельзя принести сюда, нельзя убрать под кровать. Зато никто не может попросить сдать его в пятницу вместе с футляром.
— У моей мамы сотрудница продавала, — говорит Рита. — Скрипку. Осенью.
— За сколько?
— Я не помню. Спрошу.
— Спроси.
Я наклоняюсь к её тетради, хотя слышу записанную мелодию плохо: в коридоре кто-то хлопает дверью, за стеной стучат младшие ударники, а у меня в голове всё ещё тянется моя ля, которую на уроке пришлось исправлять три раза.
— Тут не четверть, — говорю я. — Ты лигу потеряла.
Рита выдыхает и стирает. Она не обещает, что всё обязательно найдётся. От этого рядом с ней сейчас легче.
На улице я машинально поворачиваюсь боком между двумя женщинами у остановки, чтобы не задеть футляром. Потом вспоминаю, что футляра нет. Правое плечо поднимается без тяжести, ремень школьного рюкзака соскальзывает, и приходится ловить его у локтя.
Дома отец стоит на табурете перед кухонным шкафом. У него за ухом карандаш, на столе — снятая дверца. Я вытаскиваю из хлебницы булку, но он, не оборачиваясь, говорит:
— Суп на плите.
— Потом.
— Сейчас. Я руки домою, сядем.
Он заканчивает закручивать петлю и спускается. Карандаш падает ему за ворот, отец ловит его через футболку, вытряхивает на ладонь. Под ногтями у него светлые полоски пыли. Сегодня он был на замере: это видно по чистым ботинкам в прихожей и по тому, что ещё не устал молчать.
— Сдали? — спрашивает он.
Я киваю.
— Ну. Сделают.
Он наливает суп в две тарелки. Я беру ложку и оставляю её на краю.
— Рита спросит про скрипку. У знакомой.
Отец открывает холодильник, потом закрывает, ничего не взяв.
— Уточни цену. Посмотрим.
— Ты так говоришь, будто можно посмотреть и потом купить.
— А ты как предлагаешь? Заранее отказаться?
Я смотрю на дверцу шкафа. Отец мог бы купить новую, но третий раз переставляет петли, заделывает старые отверстия деревянными пробками и заново сверлит. На прошлой неделе я отдала ему список расходов на поступление. Дорога, занятия с концертмейстером, справки, фотографии. Он написал внизу общежитие и долго держал ручку над пустым местом.
— Мне нужно заниматься каждый день.
— Я знаю.
— Не сорок минут по вторникам.
— Нина, я знаю.
От его повторения становится стыдно, но не легче. Я ем суп слишком быстро, обжигаю язык и начинаю злиться уже на собственный рот. Отец не замечает или делает вид. Он рассказывает, что в доме на Лесной заказчики перенесли установку до конца месяца. Я киваю не там, где надо.
После ужина он достаёт телефон. Мы садимся по одну сторону стола и смотрим объявления. У всех скрипок красивые фотографии. Одни лежат на белой простыне, другие на ковре, у одной вместо четвёртой струны тянется пустое место. Отец увеличивает снимок.
— Это важно?
— Конечно.
Он убирает палец. Я чувствую, как резко ответила, и заставляю себя объяснить про струны, мостик, размеры. Но чем больше говорю, тем меньше подходит хоть одно объявление. У хороших нет цены, у дешёвых написано «для декора» или «разбираюсь плохо, осталось от родственников».
Мама звонит в половине девятого. У неё на заднем плане горит маленький кухонный светильник. За последний год я привыкла видеть её по пояс — так телефон стоит на сушилке — и всё равно каждый раз думаю, что она могла бы поставить его ближе.
Я не рассказываю про скрипку сразу. Спрашиваю, когда она приедет. Мама говорит: через две недели, после смен. Потом отец за моей спиной произносит, что инструмент сдали, и она начинает считать вслух какие-то деньги.
— Не надо, — перебиваю я. — Мы пока ищем. У меня ещё уроки.
Она замолкает.
— Хорошо. Покажешь потом математику? Если застрянешь.
— Покажу.
Телефон становится чёрным. В нём отражается наша кухня с дверцей, прислонённой к стене. Я знаю, что мама не перестала быть моей мамой, когда переехала. Знаю, что они с отцом теперь не ссорятся. Иногда мне даже нравится приезжать к ней одной и выбирать в магазине еду, которую отец не любит. Но сегодня хочется, чтобы ни один взрослый не говорил мне «посмотрим» издалека.
В комнате я ставлю на пюпитр концерт Акколаи. Вожу пальцами по краю стола: первый, третий, четвёртый. Между струнным звуком и этим стуком слишком большая разница. Минут через десять я начинаю решать геометрию, но через ещё десять ловлю себя на том, что считаю не углы, а дни до мая.
На следующий вечер я возвращаюсь после сольфеджио. Софья Михайловна успела узнать в двух школах: одна ждёт своего мастера, другая готова предложить только занятия в классе. У меня в кармане лежит бумажка со временем, когда можно приходить. Я уже представляю, как буду носиться через весь город между уроками.
Лифт занят. Его слышно наверху: створки разъезжаются с двойным стуком. Я поднимаюсь пешком, на четвёртом этаже расстёгиваю куртку. На площадке между шестым и седьмым кто-то сидит на подоконнике, придерживая ногой длинный тёмный футляр.
Сначала я вижу его, потом — Арсения Нестерова.
Он учится в параллельном классе. Мы здороваемся в лифте, иногда стоим в одной очереди в столовой. В декабре он держал двери, пока отец вносил домой длинные доски. Я помню его руки в чёрных перчатках с мокрыми пальцами. Больше, кажется, ничего.
— Привет, — говорю я.
— Привет.
Он отрывается от телефона. В подъезде пахнет краской: днём закрасили чьи-то надписи под почтовыми ящиками, и запах поднялся до самого верха.
— Это скрипка?
Арсений смотрит вниз, будто забыл, что придерживает.
— Да.
— Твоя?
Он не отвечает сразу. Нога сдвигается, подошва касается старой кожаной ручки. На футляре сбоку белеет длинная царапина, один замок перетянут узкой тесьмой.
— Деда, — говорит он.
Я вспоминаю невысокого седого мужчину, который летом ставил у подъезда складной стул. Осенью на седьмом этаже несколько дней было много людей. Отец ходил туда вечером и вернулся, не включив на кухне радио.
— А ты играешь?
— Нет.
Из лифта выходит женщина с пакетом картошки, и мне приходится вжаться в перила. Арсений поднимает футляр с пола, кладёт себе на колени. Теперь он держит его двумя руками.
— Слушай, — говорю я, когда женщина уходит вниз. — А можно посмотреть?
Он переводит взгляд с моих пустых рук на рюкзак. Я понимаю: он всегда видел меня с инструментом.
— Здесь?
— Нет. Где удобно.
Из квартиры наверху зовут:
— Сень, ты ключи нашёл?
Он отвечает, что нашёл, хотя сидит явно не из-за ключей. Потом встаёт, подхватывает футляр под мышку и освобождает мне дорогу к лестнице.
— Пойдём. Только мама сейчас собирается на смену.
Я делаю шаг вверх, мимо своего этажа.
Глава 2
Елена Нестерова стоит в прихожей с одним накрашенным глазом. Телефон у неё прижат плечом к уху, на ладони лежат две разные серёжки. Она смотрит на меня, на футляр и молча указывает в комнату.
Арсений проходит первым. Я снимаю обувь и остаюсь в носках на прохладном полу. Дверь в маленькую комнату открыта, за ней стоят коробки, сложенный столик и кресло, завёрнутое в простыню. В большой почти всю стену занимает шкаф. На нижней полке, между книгами, виден пустой прямоугольник с более светлыми краями.
— Оттуда? — спрашиваю я.
— Да. Мама хотела сфотографировать.
Он кладёт футляр на обеденный стол, но прежде убирает с него чашку и тетрадь. Я хочу помочь с замком, и наши пальцы сталкиваются над тесьмой. Арсений отнимает руку первым.
— Тут сломано, — говорит он. — Я сам.
Тесьма затянута двойным узлом. Пока он возится, я смотрю на полосу света под крышкой. Из неё пахнет тканью, пылью и чем-то знакомым — так пахнут старые нотные шкафы. Потом крышка открывается, и мне уже не хочется смотреть никуда, кроме скрипки.
Она темнее школьной. У подбородника лак стёрт до мягкого матового пятна; на краю верхней деки маленькая щербинка. Струны на месте, смычок закреплён в крышке. Бархат когда-то был зелёным, теперь у шейки вытерт почти до серого.
— Можно?
Арсений кивает.
Я беру скрипку за шейку и поддерживаю снизу. Она почему-то кажется легче, хотя размер тот же. Поворачиваю так, чтобы свет из окна упал на гриф. Струны не лежат на нём, подставка стоит ровно, насколько я могу судить. Заглядывать внутрь, искать надписи хочется, но я сдерживаюсь: не моё занятие сейчас, не моя скрипка.
— Он давно на ней играл?
— Летом. До больницы. По чуть-чуть.
Я достаю из рюкзака мостик. Арсений наблюдает, как я расправляю ножки, подгоняю высоту. Чтобы закрепить его, нужно перевернуть скрипку. Я делаю это привычно, и он чуть подаётся вперёд.
— Не уроню, — говорю я.
— Я ничего не сказал.
От этого замечания жарко становится сразу до ушей. Я ставлю скрипку под подбородок и осторожно провожу смычком по открытой ля. Нота ниже, чем должна. Приходится подстроить, понемногу, прислушиваясь. Арсений стоит слишком близко; я вижу в краю зрения его серую футболку и стараюсь не зацепить локтем.
— Можно вот сюда? — Он показывает на стул.
— Конечно.
Я отхожу от стола. Половица у двери тихо щёлкает под пяткой. Играю четыре длинные ноты, потом кусок гаммы. Соль не упирается в нос, как на школьной скрипке; ей хватает воздуха. Я веду смычок медленнее, пробую ещё раз. Звук остаётся в комнате после того, как я снимаю палец.
Елена появляется в дверях, уже в куртке. Серёжки на ней одинаковые, серебристые, с маленькими шариками.
— Нин, ты надолго? Мне убегать.
Я опускаю скрипку.
— Я хотела спросить… У меня школьную забрали в ремонт. Нельзя ли вашу на время? Я аккуратно. Софья Михайловна может посмотреть. Я учусь с семи лет.
Сказать всё сразу проще, чем остановиться после первого вопроса. Елена проводит пальцем по экрану телефона, заканчивает какой-то вызов.
— Мы вообще её продавать думали.
Арсений смотрит на мать.
— Мы не решили.
— Я и говорю: думали.
Она проверяет карманы куртки, находит ключи в правом и перекладывает в левый.
— Она старая. Я не знаю, чего от неё ждать. Папа последние годы мастеру не носил. Говорил, всё хорошо. Но он и очки новые покупать не хотел.
Я удерживаю смычок на весу. Его кончик начинает дрожать, и я прижимаю палец к трости.
— Мне только заниматься дома. Я могу возвращать каждый вечер.
Елена уже поворачивается к сыну:
— Сень, ты что думаешь?
До этой секунды я жду решения от неё. От взрослого, который отвечает за квартиру, счета, старые вещи. Арсений сидит, упершись локтями в колени, и смотрит не на мать, а на скрипку у моего плеча.
— Пусть здесь играет.
— У нас? — уточняет Елена.
— Пока у нас.
Мне хочется возразить: зачем, если мой дом на один этаж ниже? Я собираюсь заниматься утром до школы, вечером после ужина, иногда по полчаса между заданиями. Здесь так нельзя. Но я всё ещё держу в руках эту скрипку, и начать спор прямо сейчас было бы слишком опасно.
— Я после школы могу. С четырёх.
— Завтра я днём сплю, — говорит Елена. — После ночи. Послезавтра приходите, только с папой сначала поговори. Я ему вечером напишу.
Она смотрит на часы и резко застёгивает куртку. Арсений провожает её до двери. Я остаюсь одна посреди комнаты, не решаясь положить чужой инструмент, пока открыта входная. С лестницы доносятся быстрые шаги, короткий гул лифта.
Арсений возвращается с моим рюкзаком, который я оставила в прихожей.
— Ты можешь ещё, — говорит он.
— Что?
— Поиграть. Пока ты здесь.
Я снова беру скрипку как надо. Теперь легче дышать: мне разрешили не только проверить, жива ли она. Можно услышать, что получится у меня.
Начинаю концерт не с начала, а с того места, которое вчера просила повторять Софья Михайловна. Пальцы помнят расстояния, но чужой инструмент отвечает немного иначе. На третьем переходе я зажимаю плечо и останавливаюсь.
— Не получается? — спрашивает Арсений.
— Получится.
Я играю ещё раз. Он больше ничего не говорит. Пересаживается к окну и кладёт локоть на подоконник. В стекле отражается часть его лица: бровь, закрывающая глаз прядь, маленькое светлое пятно у виска. Я раньше не замечала, какие у него длинные волосы спереди. В школе они обычно под шапкой или мокрые после улицы.
С третьей попытки переход выходит. Я не останавливаюсь, веду дальше, до конца страницы. Последний звук получается слишком сильным для комнаты. Мне хочется извиниться за него, но Арсений только убирает руку с подоконника.
— Дед так быстро не играл.
— Это не значит…
Я осекаюсь. Он не сравнивает нас. Просто вспоминает.
— Что он играл? — спрашиваю я.
Арсений пожимает плечом.
— Разное. Я названий не знаю.
— Ноты остались?
— В маленькой комнате. Там всё пока вперемешку.
Я смотрю на коробки и сразу представляю, что среди них есть нотная тетрадь. Написанные рукой аппликатуры, старый выпуск этюдов, что-нибудь полезное. Арсений закрывает дверь в маленькую комнату, и я отворачиваюсь.
Пора уходить. Я вытираю струны, расслабляю волос смычка, снимаю мостик. Поднимая скрипку над футляром, замечаю, что внутри она не лежит плотно: под шейкой провалена подушка, сбоку широкий зазор. Для шкафа сойдёт, а по улице в таком я бы не пошла. Но я уже сказала, что буду аккуратной, и не хочу выглядеть человеком, который вошёл в чужой дом и принялся оценивать, что здесь не так.
— Ты из-за футляра не даёшь домой? — спрашиваю я.
— Нет.
Он отвечает без злости, но и без объяснения.
Я застёгиваю исправный замок и оставляю тесьму ему.
Вечером отец действительно разговаривает с Еленой. Я слышу из комнаты только его половину: да, конечно, понимаю, нет, не поедет. На последнем слове я выхожу в коридор.
— Куда не поедет?
Отец закрывает микрофон ладонью.
— Со скрипкой. Они записались к мастеру на десятое апреля. До осмотра никуда её возить не хотят.
— А на урок?
Он убирает ладонь, задаёт мой вопрос и слушает.
— Пока нет. Только дома. Нин, нормальное условие.
Я молчу. До десятого апреля больше месяца. Но без этой скрипки у меня даже месяца нет — одни сорокаминутные окна между чужими уроками.
Отец заканчивает разговор и поворачивается ко мне.
— Договорились?
— Договорились.
— Если понадобится в школу, спросишь отдельно. И у Арсения, и у его мамы. Не потому, что я не верю тебе. Вещь чужая.
— Я понимаю.
Мне кажется, он говорит так долго, потому что не слышал, как она звучит. Услышал бы — радовался вместе со мной. Я возвращаюсь к пюпитру, переставляю лампу, чтобы не было тени на нотах. Послезавтра возьму с собой только папку и мостик. Непривычно легко.
Перед сном приходит сообщение от незнакомого номера.
«Это Арсений. В четверг к четырём. Я буду».
Я сохраняю номер. Сначала пишу «Арсений, скрипка», потом стираю последнее слово. В школе у нас два Арсения, но этот живёт на седьмом, и я всё равно не перепутаю.
«Спасибо», — отвечаю я.
Три точки появляются почти сразу, исчезают, появляются снова.
«Играй то, что тебе надо. Не обязательно то, что дед».
Я сажусь в кровати. Комната уже тёмная, только край одеяла светится от телефона.
Хочется ответить чем-то большим, чем второе спасибо. Сказать, что он не зря разрешил. Что я умею обращаться со скрипкой. Что, может быть, через несколько месяцев буду учиться в училище и это случится в том числе из-за него. Всё это звучит торжественно, как подпись к школьной фотографии.
Я набираю: «Хорошо. В четверг».
Потом ещё долго вижу, как он сидит у окна, пока я играю.
Глава 3
В четверг я прихожу на девять минут раньше и сижу на лестнице, чтобы не звонить. Папка лежит на коленях, снизу в неё через джинсы упирается холодная ступенька. Из квартиры Нестеровых доносится вода, потом кто-то роняет что-то металлическое. Я прислушиваюсь и сразу злюсь на себя. Если Арсений выйдет, будет непонятно, почему я прячусь у него под дверью.
Он не выходит. В четыре ровно я поднимаюсь и нажимаю звонок.
— Ты давно? — спрашивает он, открыв.
— Нет.
У него мокрые рукава до локтей. В прихожей на полу стоят три горшка с растениями, а рядом — таз. Видимо, мыть цветы тоже приходится, когда дедушки больше нет, а мама уходит на сутки.
Я вешаю куртку на свободный крючок и достаю папку.
— Где лучше?
— Там же. Я стол убрал.
На столе действительно нет ни кружки, ни тетради. Футляр лежит подальше от края. Мне становится легче оттого, что меня здесь ждали, и труднее — потому что нельзя просто начать заниматься, как у себя. Надо всё время помнить о человеке рядом.
Первые двадцать минут я играю гаммы. Арсений уносит растения обратно на подоконник, вытирает пол. Когда он проходит за спиной, я сбиваюсь и начинаю с нижней ноты. Когда он перестаёт ходить, сбиваюсь снова: теперь слышно, что он слушает.
— Ты можешь заниматься своими делами, — говорю я.
— Я занимаюсь.
Он сидит за столом с ноутбуком. На экране вытянутые полосы, синие и серые; я их не различаю отсюда.
— Я мешаю?
— Нет. Мне пока слушать не надо.
«Пока» остаётся между нами. Я думаю, сколько у меня времени, и прибавляю темп. На верхней позиции пальцы цепляются друг за друга. Нужно медленнее, но за спиной другой человек, и он должен понять, что зря не дал мне эту скрипку только до апреля. Что на ней можно делать многое.
Я снова промахиваюсь.
Арсений поднимает голову.
— Можно тебя спросить?
Я опускаю смычок, уже готовая объяснять.
— Ты специально играешь одно и то же?
— Да. Чтобы получилось.
— А. Я просто не знал.
Он возвращается к экрану. Ни оценки, ни разочарования. Даже, кажется, не слишком большое любопытство. Я стою с поднятым левым локтем и вдруг чувствую, как он затёк.
На этот раз играю медленно. Через несколько повторений комната перестаёт требовать от меня немедленного результата. Я слышу, где смычок убегает раньше пальца, исправляю, повторяю без остановки. Арсений стучит по клавишам. Внизу включают дрель, потом выключают; я успеваю доиграть длинную фразу между двумя рывками.
К пяти я мокрая под свитером. Хочется снять его, но под ним тонкая майка, и я не знаю, можно ли здесь так просто переодеться. Арсений ставит рядом со мной стакан воды.
— Мама сказала предлагать чай. Но ты, наверное, не хочешь горячее.
Я смеюсь коротко от неловкости, без причины, и сразу перестаю.
— Вода хорошо.
Он не спрашивает, что смешного. Я кладу скрипку в футляр, оставляя его открытым на время перерыва, и выпиваю почти весь стакан.
— А что ты делаешь?
— К школьной выставке.
Он поворачивает ноутбук. На экране дорожки, каждая подписана: «двор», «ступени», «вода», «лифт_2».
— У нас сказали: семейная история. Можно фотографии, можно видео. Я звуком.
— У кого «у нас»?
— У Марии Игоревны. Мы ещё в библиотечный медиаклуб ходим. По субботам.
Я знаю Марию Игоревну: она ведёт историю и просит не закрывать учебником телефон, будто у человека под ладонью может быть что-то другое. Но о выставке я не слышала. В нашем классе говорят только о пробниках и списке желающих остаться в десятом.
— А лифт тут зачем?
Арсений надевает один наушник, второй протягивает мне. В нём чуть тёплая резиновая накладка. Я беру не сразу — у нас в музыкальной школе все делятся наушниками, но здесь почему-то нужно подумать.
Звук начинается с шороха. Потом низкий гул, знакомый щелчок, два коротких удара.
— Это наш?
Он кивает.
В записи лифт кажется ближе, чем в жизни. Я слышу, как дрожит что-то внутри створки. Никогда не замечала. Каждое утро стою в этой кабине, проверяю время, подтягиваю рюкзак, иногда учу слова по английскому — и ни разу не слышала её целиком.
— Ты записал просто так?
— Не совсем. Хочу сделать, как поднимаешься домой. На каждом этаже что-нибудь. Если люди разрешат.
— А на седьмом?
Он смотрит на скрипку.
Я вытаскиваю наушник.
— Ты меня уже записывал?
— Нет.
Ответ быстрый. Арсений показывает лежащий у ноутбука маленький диктофон с поролоновой насадкой. Красный огонёк не горит.
— Могу спросить потом. Если захочешь.
— Я пока не очень… Сегодня гаммы.
— Я слышал.
Он забирает наушник, и я снова боюсь, что сказала лишнее: решила, будто меня уже куда-то записали, оценили, ждут. Арсений открывает другую дорожку. Там слышен мужской голос, очень близкий, но сквозь шипение.
— Это дед. С кассеты. Он проверял магнитофон.
Голос произносит несколько слов, считает до пяти, кашляет. Потом говорит: «Сень, не трогай, я сначала…» — и запись обрывается. Арсений нажимает паузу раньше, чем становится тихо до конца.
— Маленький был, — объясняет он. — Всё время кнопку жал.
Мне хочется сказать, что хорошо, когда остаётся голос. Но я слышу, как плохо это будет звучать от меня. Будто можно выдать человеку утешение вместе с наушником и дальше спокойно играть гаммы.

