
Полная версия:
Чужая остановка

Чужая остановка
Глава 1. Адрес проживания
В строке «Адрес фактического проживания» я написала Гагарина, восемнадцать, и только на номере квартиры остановилась.
Сорок два. Четвёртый этаж, окно кухни над вывеской аптеки, узкий подоконник, на котором мы с Соней сушили лак. Из того окна было видно угол лицея. Если я выбегала после первого звонка, ещё оставался шанс проскользнуть за спиной Марины Дмитриевны.
Теперь там жила другая семья. Мы отдали ключи в последнее воскресенье августа; женщина с блестящим ободком проверила, не течёт ли кран, а я держала в подъезде пакет с мамиными босоножками и боялась, что он порвётся.
Я дописала сорок два.
— Шестакова, у тебя что-нибудь изменилось? — спросила Анна Михайловна.
Она стояла рядом с нашей партой, собирая анкеты. В начале десятого класса у неё появились новые очки — светлые, почти незаметные, — и она всё время поправляла их тем же движением, которым раньше убирала волосы за ухо.
— Номер мамы тот же.
— Я про адрес тоже спрашиваю.
Соня повернула ко мне голову. У неё на щеке отпечаталась строчка от рукава: до звонка она спала, положив руки на стол. Раньше мы обе смеялись над теми, кто умудрялся выспаться в классе. Теперь я знала, что для этого вполне хватает десяти минут.
— Пока нет, — сказала я.
У этого «пока» был неприятный привкус. Я провела ладонью по листу и отдала его так быстро, что Анна Михайловна не успела заметить, как долго я заполняла последнюю строчку.
— Если что-то поменяется, напиши мне. Хорошо?
Я кивнула.
Она пошла дальше. Соня вытянула ноги под партой; белый носок над кроссовкой был заклеен полоской пластыря.
— Ты же переехала.
— Это на время.
— И что?
— Потом переделаю.
Соня посмотрела на меня ещё секунду, но прозвенел звонок. Она вытащила тетрадь, а я сделала вид, что ищу ручку, хотя держала её в правой руке.
Утром я успела за пять минут до начала уроков. От будильника до школьной двери прошло два с половиной часа. Сам путь был короче, но я ещё не разобралась, где именно переставала спать и начинала ехать. На первом автобусе в окна почти ничего не было видно. На втором я читала названия остановок поверх собственного отражения. На третьем появлялись люди, которых я знала, и приходилось выпрямляться, убирать телефон, проверять, не осталась ли на щеке складка от шарфа.
Никита Ершов вошёл в класс перед самым звонком. Он придержал дверь плечом, пропуская Глеба, и поставил рюкзак возле парты через проход от нас. На его куртке висел оборванный язычок молнии. Я заметила его раньше, чем лицо.
Глеб наклонился к нему и что-то сказал. Никита ответил вполголоса. Я сразу отвернулась к доске.
Не обязательно про меня. Я знала, что не обязательно.
От этого легче не становилось.
На третьем уроке желудок начал громко и настойчиво требовать еды. Дома я выпила чай и откусила половину хлебца, который оказался отсыревшим. Мама оставила на столе контейнер с гречкой, но утром я сунула в рюкзак тетради, зарядку, мешок со сменкой, а контейнер остался рядом с чайником. Его крышка не закрывалась с одной стороны. Я собиралась заменить её пищевой плёнкой и забыла.
В столовой Соня взяла макароны с котлетой и компот. Я остановилась перед витриной, за которой лежали пирожки. На бумажке было написано «с картофелем — 38».
— Ты опять только чай?
— Есть не хочу.
Соня держала поднос обеими руками.
— Лер, ты мне сейчас на литературе чуть ухо не съела. У тебя живот урчал весь урок.
Я взяла пирожок.
Мы сели у окна. В сентябре свет в столовой был таким, что на стеклянных стаканах виднелись все разводы. Соня отодвинула мой телефон от своей тарелки: я положила его слишком близко к лужице компота.
— После уроков ко мне? Мама обещала купить слив.
Мне хотелось ответить сразу. Прийти к ней, снять туфли в коридоре, забраться с ногами на знакомый диван. Соня всегда мыла сливы вместе с ценниками, потому что забывала снять наклейку с пакета. Потом мы вылавливали бумагу из дуршлага.
— Сегодня не могу. Дома надо разобрать.
— У вас там ещё коробки?
— Есть немного.
— А завтра?
На завтра мама просила меня зайти в пункт выдачи. До него от нашего нового дома было двадцать минут пешком, и работал он до семи. Я ещё не знала, какие автобусы идут обратно после практикума по биологии. В телефоне один маршрут предлагал пройти почти три километра от трассы.
— Посмотрю.
Соня подцепила вилкой макароны.
— Я в пятницу на стадионе до вечера. Завтра последний нормальный день.
— Ты же сказала, у вас пока три тренировки.
— Уже четыре. Я тебе писала.
Она действительно писала. Ночью, когда я пыталась прикрутить ножку к письменному столу. В новом месте стол стоял вплотную к холодильнику, который включался так резко, будто кто-то дёргал его за шнур. Я посмотрела на сообщение и отправила сердечко. Тогда мне показалось, что это подходящий ответ.
— Прости. Я помню.
— Не помнишь.
Соня сказала это без злости и доела котлету. Мне стало хуже, чем если бы она разозлилась.
После уроков я задержалась у расписания дополнительных занятий. В прошлом году Анна Михайловна пускала на практикум только девятиклассников, которые уже выбрали профиль. Мы смотрели под микроскопом воду из пруда за стадионом; в моей пробе нашлось что-то прозрачное, с длинной ножкой, и я весь вечер искала, как оно называется. Мама тогда слушала вполуха, помешивая на плите суп, но на следующий день принесла с работы три маленькие банки.
Теперь возле слова «Практикум» стояло: вторник, четверг, 17:00–18:30.
Два раза в неделю. Не каждый день.
Я сфотографировала лист.
— Записываешься? — спросила Анна Михайловна у меня за спиной.
— Да.
— Сначала посмотри основное расписание. У вас химии прибавилось.
— Я успею.
— Тогда приходи во вторник. И отдельную тетрадь заведи.
Она говорила со мной как всегда. Никаких вопросов о Береговом, никаких осторожных «может, тебе лучше поближе к дому». Мне даже захотелось повернуться вслед за ней и вернуть анкету. Исправить адрес, пока она не успела подшить листы.
Но из раздевалки вывалились наши, Соня махнула мне рукой, и я пошла к ней.
До её поворота мы шли вместе. Соня рассказывала, как тренер переставил её на другую дорожку и она сбилась ещё до старта. Я слушала, кивала и каждые полминуты смотрела на часы. Автобус в сторону площади отходил в пятнадцать десять. После него пришлось бы ждать двадцать минут, потом ещё сколько-то на Шлюзе. На улице было тепло. Солнце грело затылок. Раньше за эти двадцать минут мы успели бы дойти до Сони и поставить чайник.
— Ты меня вообще слышишь? — спросила она.
— Слышу. Ты раньше побежала.
— Наоборот. Позже.
Я остановилась.
— Сонь, мне правда надо.
Она посмотрела туда, где за остановкой уже показался автобус.
— Так иди.
Я побежала. На переходе пришлось ждать зелёного; я видела, как люди заходят в переднюю дверь, как женщина поправляет на плече сумку, как водитель переводит взгляд на зеркала. Когда я добежала, он ещё не закрыл двери. Я поднялась на ступеньку, приложила карту и увидела Соню на другой стороне улицы.
Она уже шла домой.
В Береговом было непривычно тихо. Наш дом стоял за магазином стройматериалов, и до него вела дорожка вдоль сетчатого забора. У соседнего подъезда мальчик лет пяти катал машинку по перевёрнутому ящику. Колёса цеплялись за щели, и он сердился на них вполне по-взрослому, коротко и устало.
Я поднялась на третий этаж. В квартире пахло сырым шкафом. Мама протёрла его уксусом ещё в воскресенье, но запах не уходил.
Контейнер с гречкой стоял там, где я его оставила. Я убрала его в холодильник, сняла школьную юбку и прямо в футболке легла на матрас. Кровать мы ещё не собрали: не хватало двух болтов, и мама сказала, что спросит у слесаря на складе.
Я поставила будильник на двадцать минут.
Проснулась от ключа в двери.
— Лера?
В комнате было темно. Я нащупала телефон. Девятнадцать сорок шесть.
Мама поставила пакеты на пол и включила свет в прихожей. Сквозь открытую дверь полоса легла на мой рюкзак.
— Ты заболела?
— Нет. Просто легла.
— Ты ела?
— Ела.
Я села, с трудом отделив щёку от подушки. В голове тяжело перекатилось всё, что я не сделала: алгебра, параграф по химии, два задания по английскому.
Мама заглянула в холодильник и ничего не сказала про контейнер. Достала его, сняла крышку и понюхала.
— Сейчас разогрею.
Я пошла умываться. В ванной зеркало висело слишком высоко, над пустыми отверстиями от старого крепления. Я подняла подбородок, чтобы увидеть лицо целиком. Под глазами лежали тени, и волосы у виска торчали вверх.
За ужином мама спросила, сколько я ехала.
— Чуть больше часа.
Это было почти правдой, если складывать только время внутри автобусов.
— На сорок первом?
— Не совсем. Там удобнее с пересадкой.
— Одной?
Я взяла стакан.
— Да.
Мама медленно кивнула. На костяшке её большого пальца треснула кожа. Она намазала руки кремом перед едой, и на стакане оставались мутные отпечатки.
— Я смотрела квартиру возле станции. Там, конечно, дороже. Но если очень тяжело будет…
— Не тяжело.
— Лера, я не говорю, что мы завтра переезжаем. Просто можно искать.
— Мам, всё нормально. Я успеваю.
Она отставила стакан и посмотрела на меня. Я боялась, что она попросит показать маршрут. Телефон лежал между нами экраном вниз; на нём осталось открытым расписание сорок четвёртого.
— Хорошо, — сказала мама. — Тогда пока поживём здесь.
После ужина она пошла стирать рабочую жилетку. Я открыла тетрадь по алгебре и долго смотрела на номер задачи, которую Соня обвела ручкой ещё на уроке.
В телефоне было три сообщения. Одно от Сони — фотография слив в дуршлаге. Второе из классного чата. Третье от Анны Михайловны: она напоминала тем, кто не сдал анкету, принести её завтра.
Я увеличила фотографию Сони. Между сливами лежал уголок мокрой магазинной наклейки.
«Красивые», — написала я.
Потом стёрла.
«Завтра после школы минут на сорок зайду. Можно?»
Ответ пришёл, пока я ещё держала телефон.
«Можно. Только мне потом на тренировку».
Я поставила на завтра два будильника — на пять сорок и на пять сорок пять — и вернулась к задаче.
Глава 2. Пять минут
На остановке в Береговом никто не спрашивал, кто последний. Люди стояли в привычном порядке: женщина с термосом у левого края навеса, двое мужчин возле урны, я чуть дальше, рядом с объявлением о продаже щебня. Когда открылись двери, они молча заняли места, которые, видимо, занимали каждый день.
Я села над задним колесом. Там трясло сильнее, зато стекло ещё не успело запотеть. На коленях у меня лежал мешок со сменкой. От него пахло кремом для обуви — мама вечером натёрла мои туфли, пока я делала алгебру.
Автобус стоял.
На телефоне было шесть семнадцать.
Я посмотрела на водителя. Он сидел боком и разговаривал с мужчиной в тёмной куртке, который стоял снаружи у открытой двери. Они обсуждали какую-то запчасть. Я слышала отдельные слова, но не могла собрать их в смысл. Мои пять минут на Шлюзе уходили на запчасть, которую я даже не умела представить.
В шесть двадцать мужчина отошёл. Водитель закрыл двери и тронулся.
Сначала я решила, что он наверстает. Дорога была почти пустой, автобуса впереди не было. Но у поворота на водокачку нас остановил светофор, потом нужно было пропустить грузовик. Женщина с термосом достала из сумки тканевый футляр и надела очки. Один из мужчин задремал. Они, кажется, никуда не опаздывали.
К Шлюзу мы подъехали в шесть сорок две.
Я встала заранее, сунула мешок под мышку и взялась за поручень. Двери раскрылись с сухим шипением. До остановки двадцать пятого нужно было пройти вдоль ограды, повернуть у киоска и пересечь дорогу. Вчера я засекла четыре минуты. Сегодня попробовала уложиться в две.
Двадцать пятый я увидела через ограду. Он стоял у павильона. На табло над лобовым стеклом горели цифры, и я почувствовала почти облегчение: стоял — значит, ещё можно.
На переходе загорелся красный.
Я нажала кнопку для пешеходов. Нажала ещё раз. Водитель автобуса поднял голову, глянул в зеркало и закрыл двери.
Я так и осталась с пальцем на кнопке.
Следующий двадцать пятый был в семь ноль пять.
На площади Энергетиков мне требовалось успеть к семи тридцати пяти. От Шлюза ехать двадцать семь минут, потом четыре минуты через площадь. Я посчитала один раз и сразу пересчитала, надеясь, что ошиблась.
У киоска пахло горячим тестом. Продавщица открывала металлическую ставню, и от её движения сыпалась пыль. Я отошла к стене павильона, достала телефон и открыла такси.
До лицея — семьсот восемьдесят рублей.
Я закрыла приложение.
Соня ещё не проснулась. Её последнее сообщение было вчерашним: «Захвати физику, у меня в шкафчике осталась». Я написала, что задерживаюсь, и несколько секунд держала палец над отправкой. Если сказать сейчас, она спросит, где я. Если не сказать, займёт мне место и будет злиться, что я опять бегу в последний момент.
«С утра голова болит. Если что, скажи Климовой».
Я отправила и убрала телефон.
Двадцать пятый пришёл минута в минуту. Я села возле передней двери, как будто близость к выходу могла ускорить весь путь. На площади Энергетиков вышла ещё до того, как автобус окончательно выпрямился у бордюра, и пошла быстро, почти бегом.
Площадь делила надвое широкая дорога. Между её половинами был островок, где обычно стояли люди с пакетами и школьники. Я дошла до него на зелёный, но второй переход не загорелся вместе с первым. Пока я ждала, мимо прошёл сто восемнадцатый.
В крайнем окне я заметила светлую куртку Никиты.
Он смотрел в телефон. Я успела разглядеть его согнутую голову, наушник в одном ухе и руку на спинке сиденья. Автобус ушёл дальше. Никита не поднял глаз.
Я не знала, радоваться этому или нет.
Следующий сто восемнадцатый пришёл через двадцать минут. Людей в нём было больше, и мне пришлось стоять. На поворотах рюкзак тянул назад, мешок со сменкой ударял соседку по колену. Я прижимала его к себе и извинялась, пока соседка не сказала, что всё в порядке.
У лицея я была в половине девятого.
Вахтёрша попросила показать сменку. Я стала развязывать мешок и не сразу попала пальцами в узел.
— Не здесь же переобувайся. Покажи только, что есть.
Я показала туфлю.
В коридоре было пусто. Из кабинета химии тянуло чем-то тёплым, бумажным; наверное, включили проектор. Я слышала чужой ответ за дверью и шаги учителя вдоль доски. До нашего кабинета оставался один пролёт, и мне вдруг захотелось сесть на ступеньку.
Я поднялась.
Марина Дмитриевна замолчала, когда я открыла дверь.
— Можно?
— Заходи. Что случилось?
— Голова болела. Дома задержалась.
Я сказала это, ещё держась за ручку. В классе было душно. После холодного воздуха щёки сразу загорелись.
— Сейчас нормально?
— Да.
— Если нет — к медсестре. Если да — садись. У нас самостоятельная.
На моей парте лежал лист с заданиями. Соня сдвинула его ко мне, не отрываясь от своих вычислений. Я достала пенал и попыталась прочитать первое условие.
У меня оставалось четырнадцать минут.
Вчерашняя домашняя задача оказалась почти такой же, но нужное действие не вспоминалось. Я смотрела на скобки, на дробь, на цифру три под чертой. Перед глазами всё ещё ехал автобус, который я не успела остановить.
Я решила первое задание. Во втором переписала знак неправильно и заметила это, когда Марина Дмитриевна сказала положить ручки.
— Лер, ты очень бледная, — шепнула Соня на перемене.
— Нормально.
— Ты маме говорила?
Я застегнула пенал.
— Она уже на работе была.
Соня потрогала мой лоб тыльной стороной ладони. Я отодвинулась резче, чем хотела.
— Да не надо.
— Я просто проверяю.
— Я знаю.
Несколько секунд мы обе молчали. Потом Соня протянула мне бутылку воды, и я сделала два глотка, чтобы между нами снова можно было разговаривать.
После уроков я всё-таки пошла к ней. Могла бы поехать сразу домой, поспать, сделать задания до маминого возвращения, но тогда получилось бы, что из-за одного утреннего автобуса я лишилась ещё и этого.
В её квартире пахло запечёнными яблоками. Соня кинула ключи в вазочку у двери, разулась и пошла мыть руки. Я задержалась возле обувной полки. Здесь стояли мои старые тапочки — серые, с вытертой пяткой. Соня когда-то сказала, что пусть лежат, всё равно я прихожу чаще её тёти.
— Ты идёшь? — крикнула она из кухни.
Я надела тапочки.
Сливы действительно были в дуршлаге. Мы ели их, стоя у раковины, и складывали косточки на маленькое блюдце. Сок тёк по пальцам. Соня рассказала, что тренер хочет отправить её на сборы в октябре, если она покажет нужное время на следующем старте.
— Это хорошо? — спросила я.
— Ну… да.
— Ты как-то не уверена.
Она выбрала сливу помягче и надавила на неё большим пальцем.
— Там все уже были. Из нашей группы только я нет.
— И что?
Соня подняла на меня глаза. Вчера утром она так же спросила меня про новый адрес. Теперь я сама произнесла это короткое «и что», будто чужое беспокойство можно было убрать одним вопросом, и почувствовала, как покраснела.
— Не знаю, — сказала она. — Просто страшно приехать и понять, что я вообще не туда попала.
Я хотела ответить, что она точно туда попала, что у неё получится, что тренер лучше знает. Вместо этого спросила:
— А на сколько?
— На десять дней. Если возьмут.
— Пиши оттуда.
— Я ещё не еду.
— Всё равно пиши.
Она кивнула и пододвинула ко мне дуршлаг.
Мы сели на диван. Соня включила на телефоне видео своего забега: кто-то снимал с трибуны, поэтому первые секунды были заняты чужим локтем. Я увидела её на дальней дорожке и не сразу узнала. На стадионе она держалась иначе — плечи ниже, голова ровно, движения быстрые и собранные. Это была моя Соня и какая-то ещё, незнакомая мне.
— Вот тут, — сказала она. — Видишь?
Я попросила показать ещё раз.
Когда она ушла переодеваться, я посмотрела на время. Сорок минут закончились давно. Ничего страшного: я успевала на следующий рейс. Если не задерживаться у магазина, вернулась бы до пяти.
Из Сониной комнаты донеслось:
— Лер, застегни, пожалуйста.
Я вошла. Она стояла спиной в спортивном топе и держала волосы над шеей. У замка на вороте зацепилась ткань.
— Только не дёргай.
Я осторожно освободила край, провела молнию вверх и опустила её волосы. У Сони под лопаткой был небольшой синяк. Раньше она показывала мне каждый такой, жалуясь на дорожку, растяжку или случайно задетый угол. Этот я видела впервые.
— Всё, — сказала я.
Мы вышли вместе. У подъезда ей нужно было налево, мне — направо. Соня обняла меня одной рукой, потому что второй придерживала спортивную сумку.
— Завтра приходи пораньше. До самостоятельной разберём, что ты не успела.
Я сказала, что постараюсь.
На обратном пути я открыла расписание сорок четвёртого. Перед моим рейсом в шесть пятнадцать был другой — в пять пятьдесят. Я долго смотрела на эти цифры, представляя, как выхожу из квартиры ещё на двадцать пять минут раньше.
Потом закрыла расписание и поставила напоминание: «Выйти в 6:00».
Три минуты я ещё могла найти.
Глава 3. Субботний свет
В субботу мама разбудила меня в половине одиннадцатого, потому что не могла одна удержать раму кровати.
— Я бы дала тебе ещё поспать, — сказала она. — Но мне потом за сменщицу выходить.
Она стояла в дверях в старой футболке, с болтом между пальцами. На щеке у неё была белая полоска. Я подумала, что это краска, но оказалось — засохший крем.
Мы перевернули раму и поставили её на бок. Мама держала длинную перекладину, а я пыталась совместить отверстия. Новые болты были чуть короче прежних. От этого мама расстраивалась так, будто лично выбрала неправильную длину, хотя ей отдал их слесарь из остатков.
— Давай я приподниму, — сказала я.
— Не надо, спину сорвёшь.
— Мам, я её всё равно держу.
Мы обе переставили руки, и рама глухо ударилась о стену. Мама замерла, прислушалась к соседям, потом медленно выдохнула.
— Ну вот. Уже отметились.
Она провела пальцами по свежей царапине на обоях. Я присела на корточки, заглянула снизу и увидела, что отверстия наконец совпали.
— Держи так.
В этот раз получилось.
Когда мы поставили кровать на ноги, мама села на край и осторожно покачалась. Рама не скрипела. Я легла поперёк, не дожидаясь матраса, и посмотрела в окно. Днём наша комната выглядела совсем иначе. Я до сих пор видела её либо утром, когда нужно было бежать, либо вечером, под желтоватой лампой. Теперь на стене лежал свет, и было видно, что обои не серые, а бледно-зелёные, с мелкими веточками.
— Шторы надо укоротить, — сказала мама.
— Зачем? Они нормально.
— До батареи. А то зимой всё тепло в окно пойдёт.
Я повернула голову. Мама говорила про зиму так, будто мы точно собирались встретить её здесь.
Она встала, принесла матрас, и я помогла расправить простыню. На старом месте кровать стояла вдоль стены. Здесь поместилась только у окна, а стол пришлось оставить на кухне. Мама предлагала поменяться: ей диван, мне единственную комнату, но тогда все её вещи пришлось бы держать возле плиты. Я сказала, что буду заниматься в наушниках.
— Может, всё-таки этот шкаф вынести? — спросила она. — Стол бы встал.
Шкаф принадлежал хозяйке. Большой, тёмный, с зеркалом на средней дверце. Его нельзя было разобрать так, чтобы потом собрать обратно: нижний угол уже разошёлся.
— А куда вещи?
— Что-нибудь придумали бы.
— Пусть стоит.
Мама погладила простыню ладонью. В последнее время она часто предлагала то, чего мы всё равно не могли сделать, и ждала моего отказа. Я не знала, замечает ли она это сама.
Мы позавтракали картошкой, оставшейся с вечера. Мама разрезала каждую дольку пополам, чтобы быстрее прогрелась, и разбила сверху два яйца. Я поставила на стол соль и хлеб. Из открытого окна доносились удары: возле строймагазина разгружали поддоны.
— Я до семи, — сказала мама. — Может, чуть раньше. Ты погуляй сегодня.
— С кем?
— Ну, с Соней.
— У неё старт.
— А ты не поедешь посмотреть?
Я поковыряла вилкой яйцо. Соня приглашала ещё в четверг, по дороге от дома. Я ответила, что посмотрю, и она больше не напоминала. Начало было в двенадцать. До стадиона от нас — почти та же дорога, что до лицея, только ещё десять минут пешком.
— Уже не успеваю.
Мама взглянула на часы над холодильником. Они отставали на семь минут; мы обе это знали, но никто не поменял батарейку.
— Так ты поэтому сердишься, что я тебя с кроватью задержала?
— Я не сержусь.
— Лера.
— Мам, я правда не из-за кровати.
Я отодвинула тарелку и взяла телефон. Соня прислала фотографию номера, приколотого к майке. Под ним было написано: «Меня трясёт».
Я набрала: «Ты справишься».
Посмотрела на слова, как будто это было упражнение по русскому и в нём требовалось найти ошибку.
«Я не успеваю приехать. Прости. Позвони после, пожалуйста. Я буду ждать».
Соня прочитала, но не ответила. Я положила телефон на стол и доела картошку.
После маминого ухода я решила разобрать последний большой пакет. Он стоял возле шкафа, и мы уже начали переступать через него, не замечая. Внутри оказались шарфы, две фоторамки, провод от старого принтера и мамина жестяная коробка с нитками. На дне лежал жёлтый ценник.
Сто пятьдесят рублей.
Я подняла его за угол. На обороте сохранился кусочек скотча, к которому прилипли волосы и пыль. Ценник был от моей прошлогодней куртки — той самой, с распродажи в ДК.
В мае мама решила продать вещи, которые мы не носили. Хозяйка старой квартиры предупредила о повышении платы, и нужно было отложить хоть что-то на переезд. Куртку я не любила: рукава стали короткими, а на воротнике не отстирывалось пятно. Мне казалось, что отдать её чужому человеку будет даже приятно.
Мы приехали к ДК с утра. Столы поставили в коридоре, рядом с кружком лепки. Женщины раскладывали детские сапоги, кастрюли, книги, пакеты с игрушками. Мама принесла скатерть, чтобы наши вещи не лежали на голом столе, и долго гладила ладонями залом на ткани.
Потом ей позвонили с работы. Она отошла во двор, а я осталась сидеть возле стола. Из соседнего зала вышел Глеб с двумя ребятами: там проходила какая-то репетиция. Он остановился напротив, посмотрел на куртку, на туфли, на меня.

