Каталонская компания

Ле Ру снял шлем и повесил его на седло спереди, его рыжие волосы выглядели всклокоченными.

– Никита, – сказал он по-гречески и моё имя прозвучало как ругательство, – Верни мне грамоту на совместное владение. Она ничего не стоит, поскольку для сеньории ты не существуешь. И верни мне меч, который я тебе дал и владению которым мы тебя обучали. О тебе заботились, как о родном, а ты укусил руку, которая тебя кормила.

Я стал ему отвечать по-гречески, но каталонцам это не понравилось, они слегка шлёпнули меня по макушке, чтобы я говорил по-французски.

Я низко поклонился.

– Сир, мой господин! – я говорил медленно, хотя в голове мельтешило и путалось множество мыслей, – Грамота на Малое Кампо Моро и остальные земли подтверждает моё право на владение ими как наследника моего отца. Под моим именем стоит печать La Haute cour – Высшего Суда. Меч тоже не могу отдать, поскольку он подарен самым добрым рыцарем на свете – господином бароном де Клари!

Снова поклонился и показал рукой на барона, чтобы люди у меня за спиной поняли, кто этот рыцарь.

– Ни одного тутовника у тебя нет, негодяй! – перешёл и он на французский, – И тебе это известно от матери и дяди Танасиса.

– Если эта грамота ничего не стоит, зачем она Вам так нужна? Спрашиваю самым смиренным образом, мой господин.

– Я считал тебя храбрым мальчиком. Неужели ты хочешь преуспеть таким мерзким способом? – огорчённо сказал барон, – Настоящий мужчина берёт земли не подлостью и кражей, не обманутым доверием, а мечом. Меч несёт отважному и славу, и земли, и крестьян. Но я теряю время, объясняя тебе всё это.

– Господин, – сказал я, – Я получу мечом землю, крестьян и всё, о чём Вы говорите. Господь – защитник правого.

– Именем де ла Роша, герцога Афин, – сказал барон голосом, от которого меня бросило в дрожь, – Отдайте мне этого человека, или ваше корыто не выйдет из пролива!

На пристани раздались звуки медной трубы – сбор. Тревожные, прерывистые звуки, означавшие – все сюда. Начали подбегать солдаты, поправляя на ходу кожаные нагрудники и кольчужные воротники.

– Никита, дурак, – с сожалением сказал барон, – Продадут тебя первому встречному, будешь жить с верёвкой на шее... Вспомнишь, что потерял...

Сзади меня обволокло облако винных паров, смешанных с запахом рыбы.

– Сын мой, cavaller glorios, – сказал священник в поношенной, но чистой рясе. Отодвинул меня назад, закрыл собой от моего господина, толпы солдат и горожан, которые жались к краям площади.

– Это окаянное корыто, – продолжил священник, – Есть Божий дом. Каждое воскресение я здесь служу и причащаю. Из Божьего храма не выводят и самого отпетого преступника, зарезавшего и мать, и отца.

– А-ки-ли-но! – закричали звучно каталонцы, выделяя каждый слог.

Меня дёрнула назад крепкая рука, я отлетел к деревянному укрытию на середине кормы.

Все замолчали, когда мужчина по имени Акилино вышел вперёд, по всему было видно, что это их капитан. Он ровным голосом сказал барону, что произошла ошибка. Этот человек – его раб, и теперь бормочет бессвязно. Нет никакого беглеца с этой земли, никто на борт бригантины не поднимался.

– Не выйдет ваша скорлупка из пролива, – снова сказал барон.

Я знал – как он скажет, так и будет.

– Мы, сеньор кавалье, тихие люди, – ответил всё тем же ровным голосом каталонский вожак, – Но за нами идёт весь флот Рожера де Флора, Великого дюка империи. Вот его берегитесь. И у Великого дюка есть письмо от Сеньоров Эвбеи, что любой корабль дюка может пристать к тому берегу, на острове.

Меня отвели на моё прежнее место.

Удивительно быстро одни нахлобучивали шлемы и брали в руки маленькие щиты, а другие, посреди всей этой суматохи, садились на скамейки, загребая потихоньку вёслами воду, и вскоре бригантина уже рассекала лёгкую зыбь залива.

Я сидел и старался прикрыть дрожь левой ноги, которой опирался на ребро корабля. Уже не думал о бароне. Я сам отдал себя им в рабство. Это меня доконало, я сидел и сглатывал слюну. Чуть было не выпрыгнул за борт – к своему господину, к пыткам и виселице. Однако продолжал сидеть, как прикованный, на скамейке.

Среди волкодавов

К вечеру мы пристали к противоположному берегу, причалив в маленькой горловине устья ручья, стекавшего с крутой горы. Берег уходил вниз, волны покачивали бригантину, привязанную так, чтобы не убежала и не тёрла борта о камни. Каталонцы сидели возле трёх костров. Я стоял почти у кромки прибоя. Женщины жарили на масле мясо в котлах.

Жалкий, несчастный, я старался не смотреть в их сторону и не слушать, о чём они говорят. Голодный и потрёпанный, я думал о бароне, об Элеоноре, в девичестве де Куртенэ, с белым, как снег, лицом и ласковой улыбкой.

Солнце зашло за горы на западе, но его лучи ещё скользили по высокому, крутому, как стена, склону.

Голова кружилась от запаха жареного мяса. Они ещё не приступили к трапезе, сидели, попивая вино и отпуская шуточки.

– Никита!

Я пошёл к костру Манеля. Его жена, Антония, засыпала мясо крупой с капустой и стала медленно размешивать широкой, как весло, доской.

–Те! Бери! – мне протянули чашу с вином, но от другого костра их предупреждающе окликнули, дескать, не надо давать вино.

– Крещёный? – спросил меня Анхель, племянник Манеля, огромный, как медведь, но с доброй мальчишеской улыбкой.

Я пожал плечами – ну, не еврей же? Перекрестился. Догадался, слава Богу, что надо слева направо.

– Не продадим тебя, – сказал кто-то, – Мы не стервятники-генуэзцы.

Я спросил:

– Вы ждёте остальные корабли?

Они злобно усмехнулись – нет других кораблей. Они одни по глупости влезли в этот чортов пролив между Эвбеей и Беотией. Флот прошёл справа от острова и, наверное, все корабли уже далеко впереди.

– Никита! Vine! Иди сюда!

Это кричали уже от другого костра, от котла Акилино.

Я пошёл к ним. Акилино что-то сказал и мне вручили дубинку, которая должна была выполнять роль меча, и отправили с его сыном Нино к освещённой бликами огня воде. Его жена, мать Нино, стала кричать, что её сын в такой темноте может остаться без глаза.

– Ты был на войне, Никита? – спросил меня Нино.

Он был крепкий, выше остальных (они все были приземистые, плотно сбитые), лет на пять старше меня.

– Нет, – сказал я.

Он сразу с силой на меня набросился.

Я еле успел отбить удар, потом замахнулся, ушёл на шаг в сторону и отступил. Он снова налетел, ударил сверху, опять сверху, потом шибанул дубинкой мне по ногам, однако я ее отбил и ударом отбросил его назад.

Нас окликнули: «Хватит!»

Кажется, его спросили, как я? Он пробубнил: «El canell». Дескать, кисть у меня слабая. Как бы не так. Сержанты меня и сильнее дубасили. Хотя этот тоже дрался, как зверь.

После неожиданной проверки, захмелевший от нескольких больших глотков вина, я ел горячую кашу и икал.

– Куда же вы путь держите? – спросил я.

Они рассмеялись:

– Рожера женить.

Я огляделся: кто тут Рожер? Они разразились восторженным смехом:

– Да нет его здесь! Будем дюка женить. Великого дюка Рожера де Флора! Большая свадьба намечается.

– А кто невеста? – спросил я, выпив вина и забыв про все свои страхи.

– Императорская дочь! Ты только глянь, не каждому такую дадут. Потому и нас, гостей, столько поплыло.

Увидев моё недоверие, пояснили, что это дочь императора Загоры, племянница императора Андроника, самая красивая и умная девушка на свете.

Загора – под этим названием иногда упоминалась Болгария в средневековых западных источниках. –

– Держи, – сунули мне в руки горсть сухарей, – От сицилианского короля. Это он так расщедрился, чтобы от нас отделаться.

Анхель стал рассказывать, как их выпроводили из Сицилии, выделив каждому, кто пойдёт с Рожером де Флером, будь то мужчина, женщина или ребёнок, по квинталу сухарей, по десять головок сыра и по солёному окороку на четверых. Все радовались, хотя было немного обидно, что так легко расстаётся с ними король-победитель.

Потом я ещё больше опьянел и как во сне стал читать им стихи трубадуров, а каталонцы смеялись.

Поведал втихаря Анхелю о своей донне, о том, как я её люблю и как она меня предала. Он выслушал с серьёзным видом, а потом громко рассказал о моих любовных страданиях всем остальным. Каталонцы пришли к общему решению, что это не предательство, она же мне не супруга, перед Богом не клялась.

Анхель встал, разом перекинул своё тяжёлое тело на бригантину и стал рыться в тюках. Потом будто вечные воды Эвбейского залива запели струнами лютни:

«Три красотки в городе Торен

Айша, Фатима и Мариен»...

Меня поразило, насколько красив был грустный голос. От вина, от чувства миновавшей опасности на глаза стали наворачиваться слёзы.

Когда шли быстрые удары по струнам, казалось, что голос должен следовать этим звукам, но он разливался над затихшей водой медленно, с печалью. В темноте было слышно, как певец постукивает пальцами по корпусу лютни.

«Три весёлые красотки

Пошли за яблоками в сад.

И попали в плен, в Торен,

Айша, Фатима и Мариен»...

Я сказал себе, что любой ценой должен остаться с этими людьми. Дал зарок смирить гордыню, чтобы потом возвыситься. Пообещал себе не забывать никогда мою донну. О последнем подумал не случайно – когда я сидел у костра предводителя, то мне казалось, что на меня смотрят с молчаливым любопытством глаза, синие, как дальние вершины гор. Я видел её снежно-белое лицо, столь необычное для этих смуглых от рождения людей.

Потом, через годы, дал себе зарок вообще не зарекаться, но это было уже потом.

С моря, из каштановой рощи на склоне, тянуло холодом, мы все дрожали и жались к костру. Ветер разметал облака и утих, звёзды сияли, когда я смотрел на небо.

Я опять заснул у костра, как бездомный пёс, но уже как пёс, попавший в собачий рай. Сытый, в полной безопасности, как за каменной стеной. Не прислушивался к дальним звукам, не вздрагивал от плеска одиночной волны.

Манель сквозь сон что-то сказал жене и я ощутил на себе тяжесть колючего одеяла из козьей шерсти.

На следующий день бригантина неуклюже, как чайка на ветру, носилась по лёгким волнам. Гребцы вёслами толкали её вперёд, свирепые порывы ветра отбрасывали назад.

Я хотел сменить кого-нибудь, но они не обращали внимания на меня, суровые, молчаливые. Женщины дали мне одежду, чтобы я смог сменить свои лохмотья, но до этого я натёрся оливковым маслом и, наполовину спрятавшись за поклажей, куском дерева соскрёб грязь с тела.

Манель приходил спрашивать меня о ветрах и течениях, но я знал о них весьма приблизительно.

– Повернём, – сказал ему, – Там и там, затем отправимся на север, к открытому морю. Идти ещё довольно долго.

Он ходил и передавал всё Акилино.

К обеду мне сказали взять весло за скамейкой Анхеля. Сразу онемела спина, потом ноги, которыми я упирался в другую скамейку. И, наконец, стали неметь руки. Мышцы и сухожилия вытягивались, как канаты, ждал каждый миг, когда что-то лопнет.

От запыхавшихся гребцов я узнал, Акилино, ададиль, ошибся дорогой и заплыл в этот чортов пролив. А он, чтобы его не винили, кричал:

Ададиль – командир альмогаваров ( лёгкой пехоты, состоявшей из каталонцев и арагонцев).

– Давай! Avui dia de la vostra gloria! Сегодня день нашей славы!

И лыбился, не обращая внимания на их ругань.

После обеда уже сделали поворот. Поплыли на восток через более узкий проток, ветер всё время дул навстречу. Он с силой сбивал брызги от передних вёсел и поливал наши спины. Постепенно я стал подозревать, что с нами играют злые силы. Лишь только корабль поворачивал кормой налево, ветер спереди начинал дуть прямо в нос и возвращал нас назад, если только на миг мы опускали вёсла. На моих ладонях вздулись волдыри, лопнули и вытекли прозрачной жидкостью. Грести было очень больно, но никто и не думал останавливаться. Как и остальные, я костерил Акилино, но не вслух, а про себя.

Вечером мы в последний раз пристали к берегу Эвбеи. Акилино, пятидесятилетний, с мягкими, волнистыми волосами, тронутыми сединой, пригласил меня к своему костру. Все сидели молча, молчал и Акилино.

– Никита, и куда ты собрался? – спросил он меня, после того, как посмотрел мою грамоту и передал её своему брату Манелю. Манель, придуриваясь, поднёс её к огню, вроде как хотел бросить её в пламя, но потом, улыбнувшись вернул её мне.

– Она ничего не стоит. Но ты её, однако, береги.

– Грамота чего-то стоит, когда к ней прилагается меч, – высказался Акилино.

Это и так всем было известно, но слушали его внимательно. Я обрадовался – ведь я и на самом деле принёс сюда эту грамоту вместе с мечом, добрый знак.

– И мы все такие же нищие, как и ты, – сказал Акилино.

Люди засмеялись, не поверили. Он взмахнул рукой, чтобы все замолчали.

– Да, деньги у нас есть, нам ещё и в Монемвасии дали на четыре месяца вперёд, хвала Рожеру! И что мы можем сделать на эти деньги? Купить дом? Где? На чьей земле? Купить землю? Где эта земля?

Кто-то смотрел в сторону, кто-то водил палкой по земле или ворошил костёр, но слушали все. И понимали, о чём он говорит.

– Завтра сдохнем, как собаки, на дороге. Рано или поздно это случится. Если места себе не найдём, как ты себе место ищешь. Сейчас мы идём вызволять христиан от турок. За морем много земли. Греческой, но она пока под турками. И вот эту землю мы отобьём и заживём там. Будут у нас крестьяне, да, Анхель? Мы будем за них драться, защищать их, а они будут нас кормить. Так ведь?

Каталонцы закивали. Анхель с сомнением почесал затылок.

– Сколько там земли и сколько сёл? Не многовато ли нас? За Рожером де Флором тысячи людей пошли.

– Нет, не многовато, – ответили ему, – Турки отобрали у императора землю на тридцать дней перехода.

– До старости не все доживут, – сказал Арнау, зять Акилино, обняв за шею молодую жену, – Одних убьют, остальным больше достанется.

– Никита, – вкрадчиво спросил Акилино, – Какой самый тяжкий грех на свете?

Я замешкался. Сказать: «Не убей»? Это бы звучало глупо – среди таких людей.

– Падре Францеск!

– Que? Чего? – крикнул издали отец Францеск.

– Для человека – какой самый тяжкий грех?

Там, у другого костра, о чём-то говорили, поэтому ответ чуть опоздал.

– Иуды. Грех Иуды Искариота.

– Слышал? – спросил меня Акилино, глядя при этом на всех, – Христа погубил Каиафа. Распял его Пилат и умер наш спаситель в страшных муках. Но кто о Каиафе знает? Кто его помнит так, как помнят Иуду? И будут помнить, пока живут на свете люди. Вот это и есть самое страшное – предать человека, который тебе доверился. Хочешь быть с нами?

Я был настолько не готов к этому, что только кивнул. Я, который не хотел подавать копьё рыцарю Юсташу, который не хотел идти в солдаты, чтобы не быть убитым, кивнул с пересохшим ртом.

– Здесь всё старое, сама жизнь старая, – сказал Акилино мне и всем остальным, – Земля захвачена и поделена до последней пяди. Уйдём за море, нас ждёт много работы. Будем драться и возьмём своё. Не хочу всю жизнь скитаться. Не буду продавать свой меч, а буду драться за своего господина, свою землю и своих крестьян.

«А знает ли об этом император Андроник?» - подумал я.

Акилино продолжил:

– Поэтому ты должен быть готов умереть за каждого из этих людей. Даже если будешь истекать кровью, должен броситься, дойти, доползти, но спасти своего товарища. Не выручишь – значит, ты Иуда. Здесь каждый готов за тебя умереть. Ты готов?

Я вообще не был готов, знал их только со вчерашнего дня. Но посмотрел мельком на их лица и понял, что он говорит правду. Они не смеялись, смотрели строго, торжественно, будто видели день, в который умрут за меня. И я подтвердил – да, готов.

В следующие дни я привыкал к боли. Утром вставал и не мог сжать пальцы в кулак. Там, где появились первые волдыри, были уже кровавые мозоли. Каждый раз, когда тянул на себя весло, закусывал от боли губы. «Должен выдюжить!» – повторял я себе. Барон ещё в детстве мне говорил: «Не отступай!»

«Есть три вида лошадей, – говорил мне барон. – Боевой конь, это совершенное творение. Есть лошадь посредственная, она годится только для работы. И, наконец, подлая лошадь, которая потянет телегу в гору и посередине начинает дёргаться и пятиться. Такую лошадь бьют топором по голове и пускают на колбасу.»

Мне нельзя было отступать.

Впервые я был постоянно на виду у людей.

На четвёртый день я от каталонцев сбежал.

Забрался на гору большого, изрезанного морем острова, пока они грузили на корабль воду и шастали по тавернам. Я сидел под столетним деревом, листья которого были похожи на мечи, и глядел, как бригантина покачивается у причала. Ждал, когда корабль отплывёт и меня минует эта доля, поскольку это был путь к смерти.

Убьют в сражении, или как ещё до моего появления один каталонец по прозвищу Сержант убил своего товарища с передней скамьи. Не упоминали его имя, он был уже мёртв. Сержант всё время задевал его веслом, будто нечаянно. Оба выскочили в проход между скамейками, меч одного вошёл в другого и всё. Люди гадали, из-за чего они подрались. И женщина у них была одна на двоих, были с ней по очереди, через вечер. А меня посадили на место убитого, отдали мне его одежду и одну из его четырёх унций золота. Предоплата от предоплаты, полученной когда-то убитым, чтобы я купил себе дротики, полусандалии и всё, что нужно альмогавару на войне.

Поэтому и сидел на самой вершине и глядел на остров, на пристань, кишевшую людьми. Говорил себе, что надо подумать, всё взвесить. И при этом знал, что не уйду от них.

С ними я уже был кем-то, был Никитой, гребцом и воином, пусть даже ещё не воевавшим. Останусь один – снова окажусь в шкуре бездомного пса.

Стал медленно спускаться вниз, потом побежал, перепрыгивая через маленькие кустики, огибая валуны. Уже боялся, как бы не остаться одному, как бы не уплыли без меня головорезы-альмогавары.

В верхней части городка влетел в небольшую таверну и, заплатив зёрнышком перца из маленького рожка, разом выпил чашу густого вина. Пусть на корабле подумают, будто я загулял.

Через несколько дней мы стояли перед Бока д, Авер – Дарданелльскими теснинами. Догнали большой флот Рожера, десятки галер и тарид для перевозки лошадей, со знамёнами Арагонского королевства и Барселонского графства. Мы затерялись среди этих кораблей, обгоняли, лавировали между ними и наши указывали на позолоченные штандарты и гербы – дона Ферана Шемениса д, Ареноса, дона Корберана д, Алета, дона Мартина де Лограна. Рыцари, ададилы и альмогавары. Манель сказал, что в списках значатся тысяча пятьсот всадников. Больше четырёх тысяч пеших бойцов альмогаваров, больше тысячи моряков и прочих наёмных гребцов, рабов и матросов из экипажей. Каталонцы и арагонцы с жёнами, подругами и детьми.

– А у нас нет лошадей? – спросил я Манеля.

– Нет, – сказал он, – Мы альмогавары. Никто из наших не сядет на лошадь. Ну их к чорту, этих лошадей. Кормишь, холишь, а она возьмёт и сдохнет. И чем дороже стоит, тем быстрее может копыта отбросить.

Мы плыли между двумя берегами, с одинаковыми скалами, рощами, оливами и пашнями. И там, и здесь паслись козы. Но слева была Европа, а справа – Азия. Дядя Танасис бы обрадовался, что я оказался в этих местах, о которых он мне так много рассказывал.

Я уже говорил, что все наши принадлежали к семейству Марин – братья, дети, племянники Акилино и Манеля от других братьев, оставшихся на Сицилии или в родных местах.

В Пропонтиде, маленьком Мраморном море, нас подхватил попутный ветер. Вёсла отдыхали, вздувшийся треугольный парус легко нёс вперёд. Жизнь сразу стала прекрасной. Мы плыли вдоль крайнего из Принцевых островов и смотрели, открыв рты от изумления, на дворцы цареградских вельмож, на прогулочные кораблики, стоявшие на причалах рядом с дивными садами. Справа нас обогнала галера Рожера де Флора, знаменитая «Ла Оливетта».

Все только о Рожере и говорили. Мол, Рожер сказал это, Рожер задумал то. Все всё знали, будто сам Рожер делился с ними перед сном сокровенными мыслями. О его жизни рассказывали как о житие святого.

Говорили, что его отец служил германскому императору и звали его Блум, что значило «цветок». Потом его стали называть Флор, он женился на девушке из Бриндизи и затем погиб. А его сын Рожер с детства лазал по снастям в родной гавани. Стал плавать с тамплиерами в Заморские земли, а потом на своём корабле сражался за арагонского государя в Сицилии. После победы и заключения мира в Кальтабеллоте посоветовал своему господину отправить его с альмогаварами, каталонцами и арагонцами, служить ромейскому императору Андронику. Ещё в Пелопоннесе Андроник всем заплатил за четыре месяца вперёд, по унции золота в месяц, и прочее.

Святые земли, Палестина.

В 1302 году в Кальтабеллоте был заключён мир между неаполитанским королём Шарлем II д,Анжу и сицилианским королём Федерико III из арагонского королевского дома, на чьей стороне сражались каталонцы.

И вот теперь мы готовились сражаться...

Видя, как роскошно живёт константинопольская знать на этих райских островах, Сержант заявил:

– Я никуда не еду, остаюсь с гречанками!

Сказал негромко, зато Анхель с удовольствием передал его слова тем, кто находился на борту «Ла Оливетты», прокричав:

– Эй! Мы остаёмся здесь, пока вы с турками не покончите!

Оттуда ему ответили выразительными жестами. Там тоже смотрели на быстро удалявшуюся красоту за кормой.

В столице

И ветер нас вынес прямо к великому, недостижимому, огромному, овеянному легендами городу Константинополю.

Это было великое чудо, невероятное зрелище. Галеры и тариды плыли в порт огромного города. А он возвышался над морем, окружённый со всех сторон высокими стенами и могучими башнями. С дивными церквями, которых было бесчисленное количество. Никто не поверит в то, что их так много, если сам не увидит. Наш флот, который выглядел таким мощным в теснинах Дарданелл, стал казаться маленьким, скромным, когда разместился на пристанях, а некоторые суда остались на якорях в бухте Золотой рог.

Каталонцев поселили в пустующие казармы и в конюшни, побеленные и приспособленные для войска. Нам, куадриле Акилино, выделили пустой императорский дом, оставшийся ещё от латинян. Кусками от старых парусов мы поделили помещения и стали жить семьями и компаниями.

Утром, позавтракав, мы шли кто куда по улицам царского града. К бригантине, осиротевшей, оставшейся только с двумя сторожами. К Святой Софии, к церкви Святой Богоматери Одигитрии. Бесцельно шлялись по тавернам и переулкам. Город раскинулся на немыслимой территории. В городских кварталах сплошная стена из высоких домов и государственных зданий вдруг переходила в дома, подобные сельским, с заборами, огородами и садами. На рынках - изобилие продуктов, тканей, упряжи, горшков, железных изделий, в Беотии я ничего подобного не видел. И оглянуться не успел, как незаметно потратил половину своего золота. Вспомнил, как дядя говорил, что я бестолково транжирю деньги, и испугался.

– Спроси про реликвии, - сказал мне Манель с таким видом, будто речь шла о покупке репы, – Сколько запросят, столько и заплачу. Здесь этого добра навалом - мощи святых и всякое такое.

Я пообещал с некоторым сомнением, как бы меня не приняли за сумасшедшего.

– Спроси и про женщин, – добавил Сержант.

Я засмеялся: вот они, сами в руки идут.

– Такие мне не нужны, – покачал он головой, – Хочу познакомиться с приличными, достойными уважения.

Он меня опекал, помогал, одалживал деньги или вещи, если мне что- то было нужно. Был дружелюбен со всеми, но мог неожиданно посмотреть на тебя холодным взглядом, а ты потом думай, в чём провинился. Когда он говорил, каталонцы слушали внимательно, хотя он не был из семейства Марина, не был ни ададилем, ни помощником.

Город простирался, как исполинский Левиафан. Латиняне его покалечили, но тело его дышало, пульсировало могучими толчками. Сорок с лишним лет назад безумно дерзкий и удачливый отряд, посланный славным никейским базилевсом, освободил его. Тогда город, запущенный, со сгоревшими домами, являл собой печальное зрелище. Дядя говорил, что захватчики-латиняне не заботились о нём, будто знали, что однажды его покинут. И добавлял – город питается соками земли, сам по себе город прожить не может, ему нужны обширные земли. А такому городу, как Константинополь, нужна огромная империя, чтобы быть городом над всеми городами. И с Запада тебе никто ничего не привезёт, могут только отобрать и увезти на кораблях.

Теперь сгоревших домов не было видно, но все местные, когда мы восхищались городом, говорили, что никогда Царьград уже не вернёт славу и богатство, которые у него были до того, как он пал, поверженный рыцарским оружием.