Друид. Том 8. Зимние травы

– Мне нужно собраться в дорогу, – сказал я и назвал ей всё, что успел придумать по пути.

Она выслушала и стала доставать склянки с полки без лишних вопросов. Пересчитала их на столе, разложила по три и подняла на меня глаза.

– На сколько дней?

– Считай на десять.

– Тогда укрепляющего мало, я его сегодня доварю, к утру остынет. И возьмите ещё вот это, – она поставила рядом тёмную склянку без ярлыка. – Старый рецепт для тех, кто не ест. Ложка на стакан воды, и человек проживёт день, даже если рта не откроет.

– Откуда знаешь, что не ест?

– Вы на десять дней берёте дыхательное и ничего от желудка, – ответила она и вернулась к ступке. – Значит, кормить его не собираетесь.

Я забрал склянки, сложил их в холщовый мешок с соломой и вышел из лаборатории.

– Всеволод Сергеевич! – окликнули меня сзади. – Минуточка найдётся?

Леонид стоял на углу коридора, и вид у него был такой, что минуточка ему нужна была позарез.

– Не сейчас, Леонид. Спешу.

Я помотал головой и прошёл мимо, но он не отстал и пошёл рядом, подстраиваясь под мой шаг.

– Я в купели вашей три раза подряд ходил, – сказал он. – Больше Елизавета Павловна не позволила. Строгая она у вас. Так вот, я теперь себя другим человеком чувствую, Всеволод Сергеевич. Даже магия у меня поменялась.

Я остановился посреди коридора и повернулся к нему.

– Смотрите, – он поднял правую ладонь и раскрыл её.

Сколько я его знал, на этой ладони по его воле загоралось тёмное теневое пламя. Сейчас над его ладонью стоял белый свет.

Глава 5

Я смотрел на яркое белое пламя над ладонью мага, и первую секунду мне казалось, что это шутка.

Леонид щёлкнул пальцами, и свет исчез без следа. Лицо его оставалось серьёзным.

– Вот так, барин. Сам не понимаю, что произошло.

– Давно это у тебя? – сразу спросил я.

– Позавчера было, после купели началось. Продержалось с полчаса и ушло. Вчера так же. И сегодня, думаю, то же самое будет; я потому и ловлю вас, пока не погасло.

– Зажги-ка ещё раз, – велел я.

Пламя загорелось снова, и на этот раз я рассматривал его внимательно. Друидическое чутьё я пустил первым, и оно показало магию жизни. Лекарское же восприятие показывало совершенно здорового человека. Источник его был на месте и работал исправно, никаких новых русел рядом с ним не появилось.

– Держи, не гаси, – велел я, когда огонь начал дрожать.

Леонид держал, и на лбу у него выступила испарина. Я поставил мешок на пол, развязал его и достал первую попавшуюся склянку – ту, где у Варвары лежал сушёный тысячелистник для отваров. Вынул сухую веточку и поднёс её к белому огню, не касаясь пламени.

– Что вы делаете, барин?

– Проверяю одну мысль. Держи ровно, говорю.

Ветка в моих пальцах дрогнула, и я это почувствовал подушечками. По серому стеблю от кончика к основанию пошла зелень, и один из сухих листков развернулся и встал торчком, свежий и живой. Я убрал руку, и зелень осталась на месте, не думая блекнуть. Леонид смотрел на веточку, разинув рот, и огонь в его руке качнулся.

– Это... это я сделал?

– Ты. Только не так, как думаешь. Самостоятельно не повторишь.

– Ещё бы, это пламя даже держать тяжело. Тень я могу оставить хоть на час. А этот огонь через минуту-другую сам уходит.

– Куда уходит?

– Сейчас увидите.

Я ждал и смотрел, не отводя второго зрения. Белый огонь горел ещё минуту, потом по краю пламени прошла тёмная кайма, и оно стало тускнеть от краёв к середине. Ещё через полминуты над ладонью Леонида стоял его собственный теневой огонь, тёмный и тянущий к себе свет из окна, и белого в нём не осталось.

– Вот так каждый раз, – сказал он. – Я уж думал, второй дар мне достался. Даже применять пробовал. Только кроме как свет сделать ничего из этого не выходило. Хотя и с тенями у меня поначалу не лучше было. Встаю, пытаюсь под собой тень сгустить, стою и не понимаю: это у меня получилось или это я так долго стоял, что солнце сместилось и тень сама ушла.

Я усмехнулся. Картину к этому времени уже собрал, и она была проще, чем Леониду хотелось бы.

Второй дар в человеке не заводится от воды, будь она хоть трижды сильнее прежней. Зато после купели тело Леонида было наполнено жизненной силой до краёв. Избыток силы уходил через единственное доступное русло – его собственные магические каналы. Белым его делала не магия света, а то, что горело сквозь неё, и веточка тысячелистника у меня в кармане была тому лучшим доказательством.

– Это не твоя магия, Леонид, – сказал я. – Ты напитался жизненной силой сверх всякой меры. Ты буквально ею горишь. А дар тени у тебя один, и второго не будет.

– Да не может такого быть! – он даже расстроился.

– Может. Ты видел, как оно уходит в тёмное. Так выходят остатки. Через полчаса после купели ты снова стал прежним.

Он посмотрел на свою ладонь, потом на меня, и я по лицу видел, как надежда в нём отступает неохотно.

– Жаль, – сказал он наконец. – Я уж обрадовался.

– Не стоит об этом переживать, – я хлопнул его по плечу. – Дар у тебя и один хорош. Кстати, как самочувствие?

– Гораздо лучше. Сплю как убитый, ем за двоих. Только вы Елизавете Павловне пока не говорите, барин. А то я ещё пару раз в купель проскочу.

– Зачем, если уже всё в порядке?

Брови у него полезли вверх, и он даже отступил на шаг.

– А как же? Тепло там. Буквально в магии жизни купаешься. Это же подзарядка для долголетия, барин. Вы разве не знали?

– Знал. Только мы купели не для этого держим.

– Зря-зря, – он покачал головой с видом человека, которому жаль чужих упущенных денег. – Я бы за такое десятикратно брал. А вообще, начните вы такое предлагать — к вам все дворяне страны ездить будут. И государь первым. Но пока они об этом не знают, я себе ещё парочку вечеров выкрою.

Он улыбнулся и пошёл себе по коридору. Я же остался стоять с мешком склянок в руке и на секунду задумался. Всю жизнь я считал себя превосходным предпринимателем, строил бизнес в двух мирах и в обоих добивался успеха. А тут маг тени между делом выложил мне схему заработка на миллионы, если не на миллиарды. И это по нынешним меркам, когда тысяча в месяц считается княжеским расходом.

Поднимаясь по лестнице, я всё яснее понимал, что схема мне не подходит.

Так бывает с любым ценным ресурсом, который находит у себя государство. Сперва приезжает комиссия, потом приходит указ, и вот уже ресурсом распоряжаются другие люди, а прежний хозяин получает пенсион и благодарность.

Именно поэтому я не показывал миру Исток и по той же причине не стану делать из купелей товар для долголетия. Такой эффект даже будет разумно отрицать. Пусть меня считают недальновидным, хотя такие дольше живут в своих домах.

***

– Знатно намело за ночь, – сказал Нефёдов сонным голосом, когда мы после завтрака вышли на крыльцо.

Вокруг было белым-бело, и глаза с непривычки стали влажными. Снег лёг за ночь до середины голенища, и мелкий снежок всё ещё сыпал сверху без ветра.

И странно было видеть зелень в этой белизне: мой лес на зиму не засыпал, и с крыльца было видно, как за первой линией сугробов стоят сосны с живой хвоей, а рябина у зимнего круга держит ягоду.

Дорожка к соляной пещере лежала под снегом чистой полосой, потому что земля под ней грела. Теплицы стояли с запотевшими стёклами, и в них травы росли своим чередом, не зная про ноябрь. На всё это ушло немало времени, и сегодня, перед отъездом, мне хотелось ещё немного постоять и посмотреть.

– Дорога не проблема, – сказал я, не отрывая взгляда. – Я всё решил.

– У вас, стало быть, погодный маг имеется, – хмыкнул Нефёдов, кутаясь в шубу. – Я слышал, таких в империи всего трое, и все служат в столице при высших чинах. Облака над праздниками разгоняют, чтобы парад не намочило.

– Такого мага у меня нет.

– А что же тогда? Неужто своего огневика возьмёте? Он же нам всё по пути растопит, слякоть одна выйдет, и повозки в ней завязнут по ось.

– Нет. Данила остаётся здесь. Не хочу оставлять поместье без присмотра. С нами поедет Виктор.

Я подозвал его, и он отошёл от повозок, стряхивая снег с рукавиц.

– Виктор Сокольников, – представился он и коротко поклонился. – Служу Всеволоду Сергеевичу верой и правдой.

Нефёдов перевёл взгляд с него на меня, и по глазам его было ясно, что он уже прикинул, сколько всего нас связывает.

– Вижу, – сказал коллекционер. – Вас, господа, связывает многое. Я в таких вещах ошибаюсь редко, и стесняться тут нечего. Интересно другое: как же вы дорогу расчищать станете, если не огнём и не погодой?

Виктор отвечать не стал и повернулся к дороге, ведущей от ворот, и присел на корточки, положив ладонь на снег.

Земля под белым покрывалом вздохнула, и я почувствовал это раньше, чем увидел: полотно дороги поднялось посередине узким клином, снег на нём разошёлся в обе стороны, сполз в кюветы и лёг там валами. Потом клин опустился, земля выровнялась, и от ворот до поворота лежала дорога, чистая и ровная.

– Замечательно! – Нефёдов не сдержал улыбки и захлопал в ладоши. – Виктор, голубчик, и сил ваших до самого Владимира хватит?

– До Владимира нет, – Виктор поднялся и отряхнул колени. – Но в бурю и в непогоду проход я вам обеспечу. А по хорошей дороге и лошади сами дойдут.

Он отправился к передней повозке, а Нефёдов подошёл ко мне вплотную и сказал тихо, чтобы слышал я один:

– С таким одарённым, барон, мы, может, не за семь дней управимся, а за четыре. Я ведь на снегопады рассчитывал.

Мой расчёт был куда менее радужным, и о нём я промолчал. Четыре дня туда означали столько же обратно, и с тем, кого мы повезём, обратную дорогу придётся считать часами.

Люди Нефёдова прибыли ещё до рассвета. Среди них был кучер Прошка, а с ним – окованный сундук, который мои егеря несли вдвоём и ставили на землю с большой осторожностью. Сундук сейчас грузили в заднюю повозку под присмотром хозяина, и Прошка стоял рядом с кнутом за поясом и не подпускал никого к замку.

На крыльцо вышла Варвара, и по её походке я понял, что сборы окончены. В тёплой шубе, с корзинкой в руке, в которой стояли переложенные соломой склянки, она кивнула мне и без лишних слов пошла к повозке. За ней вышла Лиза и остановилась на верхней ступени.

Я поднялся к ней, и снег под сапогами скрипнул.

– Лучше бы я поехала, – сказала она.

– Ты знаешь, что нужна здесь. Если паразит проснётся снова, кроме тебя никто не справится. Только у тебя хватит сил.

Я опустил взгляд чуть ниже, и сквозь ткань платья, у самой груди, увидел искры её силы. Она и сама понимала, что так надо, и говорила это только затем, чтобы я услышал.

– Справлюсь, – сказала она. – В этом можешь не сомневаться.

– Не сомневаюсь. А когда вернусь, будет у меня для тебя ещё один сюрприз.

– Неужто медальон так быстро нашёлся? – она даже опешила.

– Нет. Но это понравится тебе не меньше.

Лиза широко улыбнулась и не стала расспрашивать.

Перед тем как сесть в повозку, я поднял глаза к окну кабинета – за ним парил Валерьян. Он поднял руку, и я кивнул ему в ответ. Пушок оставался на попечении деда и Лизы.

Мы разошлись по повозкам, и лошади переступили в упряжи. Виктор с Варварой сели ко мне в переднюю. Грач залез во вторую повозку и устроился так, чтобы видеть дорогу назад. Прошка щёлкнул кнутом, наша повозка тронулась первой, следом вторая и третья. Лиза стояла на крыльце и не уходила, пока мы не скрылись за поворотом. Я смотрел на неё в маленькое заднее окошко до последнего.

***

Дни в пути были скучными, и вставать приходилось затемно.

Я взял с собой пару книг из домашней библиотеки и читал их в дороге при световом кристалле, который Варвара повесила над сиденьем. Кристалл давал ровный свет без тепла, и стало ясно, что со свечкой я бы столько не высидел. Хорошо всё-таки, что в этом мире есть магия.

Со мной ехали Виктор и Варвара, и на троих места в повозке хватало с запасом. Она читала свой травник, шевеля губами, и время от времени записывала что-то в тетрадь; Виктор спал или смотрел в окно. Грач ехал во второй повозке охранником, на каждой остановке выходил раньше всех и обходил повозки кругом, прежде чем позволить остальным спускаться. Именно в этой повозке оставалось достаточно места для перевозки больного.

Третью занимал Нефёдов со своими людьми, и оттуда на стоянках пахло табаком и жареным.

Так мы и пробирались по дорогам, от одного постоялого двора до следующего. Маршрут стелился хорошо: снег, выпавший под утро, за день слёживался, и Виктору пришлось поработать только раз, когда на переезде через овраг мы нашли сугроб выше повозки. Он вышел и положил ладонь на снег, и через минуту мы ехали дальше.

– Жаль, что поезда сюда не ходят, – пожаловался он на второй день, разминая шею. – Вот так вроде думаешь, что мир быстро развивается. За ночь из одного города в другой, только глаза сомкни. А потом жизнь напоминает о себе, и ты снова трясёшься в повозке.

– Хотя бы не в седле.

– Это да, – усмехнулся он. – Это я как человек, который в седле ноги стёр, подтверждаю.

– Скоро железными дорогами покроется вся страна, – сказал я. – Уверен в этом.

– Скоро, не скоро. Для этого надо, чтобы государь на это средства выделил. А чтобы выделил, надо, чтобы войны кончились. Читал я в газетах, что со стороны османов опять неспокойно.

– Аномалии всё равно опаснее, – ответил я совершенно серьёзно.

Виктор помолчал и понимающе кивнул. Войну выиграть можно, у неё есть конец, и его можно приблизить деньгами и людьми. А аномалия у границы моих земель присутствует столько, сколько живут Дубровские, и никто из них её не победил. Её только стерегут и передают по наследству.

На первом постоялом дворе, когда мы уже расходились по комнатам, Варвара задержала Прошку в сенях. Он прятал правую руку в рукав, и она заметила это раньше меня.

– Покажи, – сказала она.

Прошка вытянул руку и показал. Пальцы были белыми до самых суставов, и ногти на двух уже потемнели. Кнут он держал левой, и я вспомнил, что правую он прятал с самого утра.

– Обморозил, – сказала Варвара. – Второй день молчишь?

– Третий, барыня.

– Я не барыня.

Она усадила его на лавку, велела опустить руку в холодную воду и держать, пока не заломит. Потом достала из корзинки мазь и заставила его смотреть, как мажет, чтобы утром сделал сам. Прошка сидел, стиснув зубы, и ни разу не охнул. Нефёдов, проходя мимо, заглянул в сени, посмотрел на пальцы своего человека и молча ушёл. Наутро Прошка правил уже в рукавицах на меху, которых прежде у него не было.

***

Часа в три по полудню третьего дня мы остановились в деревне соседней губернии. Темнело рано, и Нефёдов, высунувшись из своей повозки, объявил, что дальше до ночи жилья не будет. Ночевать же в поле, добавил он, не станет даже за большие деньги.

Деревня стояла в стороне от тракта, домов в двадцать, и с дороги её было почти не видно за снегом. Грач спрыгнул с козел первым и прошёл вдоль улицы шагов на тридцать, глядя под ноги.

– Следов нет, Всеволод Сергеевич, – сказал он, вернувшись, и это были первые его слова за день. – Снег с ночи. Ни санных, ни пеших. А дым идёт из каждой трубы.

– Сидят по домам, – пожал плечами Нефёдов. – Зима, что им по улице ходить?

Грач промолчал и повернулся ко мне, и я не нашёл, что ему возразить.

Нефёдов ушёл договариваться о крове и вернулся быстро, довольный, и повёл нас к дому, который выделялся среди прочих: пятистенок с высоким крыльцом, с резными наличниками и с двумя трубами, из которых шёл дым.

– Староста, – сказал Нефёдов. – Принимает с радостью и денег не берёт. Говорит, гости у них редко, всем рады.

Виктор остановился у ворот и втянул носом воздух.

– Не нравится мне, как здесь пахнет, – проговорил он тихо.

Я прислушался к своему чутью, оно промолчало. Ни тёмного, ни больного здесь не чувствовал. Обычная деревня под снегом, дым и мороз.

Староста оказался большим мужчиной с бородой, в чистой рубахе, встретил нас в сенях поклоном. Жена его хлопотала у печи, и две дочери, лет по шестнадцати, накрывали стол, не поднимая глаз. Было накрыто на всех, но такого я не видел даже у себя на праздники: утка, зажаренная целиком, и кролик в горшочке. Кабанина ломтями лежала отдельно на доске, и рядом с ней стояли кувшины с квасом.

– Охотой промышляете? – Нефёдов сел первым и оглядел стол с уважением.

– Места здесь дикие, барин, – ответил староста, усаживаясь напротив. – Зверь людей не шибко боится. Вот и пропитание на зиму без всякой городской работы. Что добыл, то и твоё.

– Завидую, – Нефёдов взял мясную ножку. – В губернии за такого кабана попросят как за корову.

Он ел с удовольствием и нахваливал, и его люди ели, не поднимая головы. Виктор взял пирог, отломил и положил обратно. Варвара сидела рядом со мной и не взяла ничего.

Я по её рукам заметил, что она насторожилась. Лицо у неё оставалось прежним, спокойным и чуть сонным. Руки же она сложила на коленях и держала неподвижно ладонями вверх – так она слушала больных.

– Что ж вы не едите, барин? – спросил староста. – Для вас старались.

– Не голоден, – ответил я. – Живот в дороге прихватило. Как бы хуже не стало, если наемся.

Староста посетовал на дорогу и на то, что городским людям в пути всегда тяжело, но настаивать не стал.

На всё это у них было не больше получаса, а знать о нас они не могли. Тракт проходил стороной, деревню мы могли и проехать, и проехали бы, если б не Нефёдов. Такой стол не накрывают за полчаса — его готовят заранее, зная, что придут гости.

– До Владимира далеко ещё? – спросил я старосту.

– Далеко, барин. Дня три, ежели дорога. А она нынче худая. Оставались бы вы до оттепели: места у нас много, стол не оскудеет.

– До оттепели?

– А куда вам спешить? – сказал он просто и тепло улыбнулся.

Дочери его подавали и уносили, и ни одна из них не подняла глаз на приезжих. Жена старосты двигалась ровно и медленно, и за весь ужин она ни разу не обернулась к столу и не сказала ни слова. В доме вообще было тихо, и тишина эта была не деревенская: ни собаки во дворе, ни кошки под лавкой.

Всё это было настолько странным, что я решил посмотреть лекарским зрением ещё раз. Опустил глаза к столу, чтобы не встречаться взглядом с хозяином, и осмотрел горницу.

И увидел то, что мне совершенно не понравилось.

От старосты и от всей его семьи вниз уходили нити. Тонкие, серые, они начинались у сердца и шли сквозь половицы в землю под домом, и по ним медленно, толчками, что-то поднималось снизу и что-то уходило вниз.

Четыре человека были в этой горнице, и все были привязаны к тому, что лежало под этим домом. Это был не паразит. Скорее хозяин. Земля здесь держала своих людей на привязи и кормила их, а они кормили её.

А потом я перевёл зрение на Нефёдова, и у него, из-под расстёгнутого сюртука, из самой груди вниз уже тянулся тонкий серый росток. Совсем короткий, в палец длиной, и до пола он ещё не достал.

– Надо уходить, – сказал я, повернувшись к Варваре.

В этот момент Нефёдов, обгладывавший кабанью ногу, положил её на тарелку, вытер пальцы и поднялся с кружкой кваса в руке.

– Так вот, друзья, – громко и тепло сказал он. – Я хочу выпить за этот дом. За хозяев, за стол, за то, что здесь так хорошо. Я много ездил, барон, и нигде мне не было так покойно. Знаете, что я решил? Останусь здесь. Навсегда!

Глава 6

Нефёдов стоял с кружкой в руке и улыбался всем за столом.

За те три дня, что мы тряслись по зимним дорогам, я успел изучить его улыбки. Была торговая, была светская, была та, которой он прикрывал скуку. Эта не походила ни на одну из них. Человек с таким лицом только что нашёл дом, который искал всю жизнь, и не понимал, отчего не обрёл его раньше.

– Прекрасное решение, Николай Семёнович, – сказал я и поднял свою кружку с квасом. – Место здесь и правда спокойное.

Варвара рядом со мной не шевельнулась, только пальцы её на коленях сжались в кулаки. Виктор медленно опустил на стол недоеденный кусок пирога.

– Вот! – Нефёдов повернулся ко мне всем корпусом, и в голосе его прозвучало торжество. – Вот отчего я вас, барон, всегда уважал. Другой бы принялся отговаривать, суетиться, поминать дела. А вы понимаете.

– Понимаю. Только сперва надо дела и закончить, иначе какой же вы хозяин своего слова?

Староста поднял голову от своей тарелки и посмотрел на меня спокойно, доброжелательно и без всякой тревоги, и в глазах его не было ничего живого.

– Какие же у вас дела на ночь глядя, барин? – спросил он.

– Хозяйские. Лошади не поены, повозки под снегом, в одной из них склянки с настойками, которые на морозе трескаются. Николай Семёнович, вы человек в дороге бывалый, скажите: можно ли бросать сундук в чужом дворе на ночь?

Нефёдов моргнул и медленно потёр переносицу тыльной стороной ладони. Слово «сундук» дошло до него быстрее прочих, и рука его сама поползла к груди, где под сюртуком висел ключ.

– Сундук нельзя, – признал он неохотно.

– Стало быть, идёмте. Внесём вещи, распряжём лошадей и вернёмся к столу. Хозяева подождут четверть часа, тут и говорить не о чем.

– Подождём, – согласился староста. – Куда ж нам спешить.

Он сказал это ласково, и от этого у меня по затылку прошёл холод. Я поднялся первым, подал руку Варваре и пошёл к двери, не оглядываясь, чтобы никто не увидел моего лица.

Виктор нагнал нас уже в тёмных сенях. Нефёдов вышел последним, оборачиваясь на тёплый свет горницы, и двое его людей потянулись за ним тяжело и медленно.

Дверь за нашими спинами затворилась мягко и без стука.

Мороз ударил в лицо, и я вдохнул его полной грудью. Двор лежал под чистым синим снегом, у ворот темнели наши повозки, и от лошадей поднимался пар. Грач стоял у передней с ведром в руке и смотрел на нас поверх лошадиной спины.

– Грач. Ты ел в доме?

– Никак нет, – он поставил ведро. – Мы с Прошкой лошадей обхаживали. Хлеб свой доели с утра.

– Хорошо. Виктор?

– Пирог взял, отломил и положил обратно, – он потёр шрам над бровью. – Не пошёл он мне, Всеволод. Запах у него неправильный, я сразу подметил.

– Варвара?

– Я даже кваса не пила, – она смотрела в землю и растирала ладони одна о другую. – Всеволод Сергеевич, у них тут дом на четверых, а стол на пятнадцать человек. И утка горячая. Её ставить надо было с полудня, а мы свернули сюда полчаса назад по прихоти Николая Семёновича.

– Ели двое его людей и он сам. Больше никто.

– Что вы такое говорите, барон? – Нефёдов стоял посреди двора без шапки и хлопал глазами. – Что значит ели? Ужин был превосходный. Знаете, я вот думаю: к чему нам эти повозки? Продадим их старосте, деньги ему пригодятся, а мы...

Договорить я ему не дал. Взял за плечо, развернул к свету из окна и раскрыл на нём сюртук.

Второе зрение я держал открытым с той минуты, как встал из-за стола.

Из груди Нефёдова, на ментальном уровне, из точки чуть ниже ключиц, вниз уходил серый росток. За те минуты, что мы шли из горницы во двор, он вытянулся вдвое и дошёл коллекционеру до колена. Кончик его слепо шарил в воздухе и тянулся к снегу, к земле, и до неё оставалось всего с ладонь.

– Грач, Виктор, держите его, – сказал я. – Крепко.

***

Двор я осматривал бегом, потому что у меня оставались считанные минуты.

Деревня лежала под снегом мёртвая и как будто уютная. В два десятка дворов, все избы целы, ставни на месте, у заборов сложены поленницы. Из каждой трубы шёл ровный домашний дым, и ни один сугроб от улицы до крыльца не был тронут ногой.

Я проходил вдоль домов и заглядывал в окна.

В первом за столом сидела семья и ужинала. Во втором старуха вязала у печи, и спицы ходили спокойно. В третьем мужик чинил сбрую при лучине. Всё это выглядело до того обыкновенно, что за первым же поворотом улицы я поймал себя на желании постучать и попроситься на ночлег.

А потом я посмотрел вторым зрением, и вся деревня сразу стала другой.

Из каждого дома в землю уходили серые нити. От сидящих за столом, от старухи со спицами, от мужика со сбруей. Они шли вниз сквозь половицы, вглубь, под снег, и там, под деревней, сходились. Шли они с расчётом: от крайних домов длинные, от средних короткие, и все до единой стягивались в одну точку под серединой улицы.

По этим нитям всё время шло движение. Вверх поднималось редкими толчками что-то тусклое, вниз уходило гуще и чаще, и разницу можно было уловить даже без второго зрения.

Люди в этих домах давно уже не жили. Они кормили собой своего хозяина.

– Виктор! – позвал я, вернувшись к воротам двора старосты. – Слушай землю.

Он присел на корточки, стянул рукавицу и вдавил ладонь в снег до самой мёрзлой земли.

– Есть, – сказал он через минуту, не поднимаясь. – Слоями идёт, Всеволод. Сверху мерзлота, обычная. А ниже, саженях в двух, тепло. И оно не каменное. Порода вокруг холодная, а внутри неё сеть, и она тёплая, живая. Идёт от дома к дому во все стороны и сходится к середине улицы. Там узел, и он большой. Я такого никогда не слышал.